Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 54 страниц)

Отчетливее всего натуралистическая концепция проявляется в культе вод. Многие собственные имена божеств взяты от названий потоков. Иногда последние сами выражают божественные черты. Таковы: Deva (Дева), Diva (Дива), Devona (Девона). Почести воздавались не только рекам, но и озерам, источникам, ручьям. Многие имена богов являются олицетворением источников. Nemausus (Немаус) – бог – покровитель Нима, есть гений фонтана, являющегося ныне украшением города. Над местными богами возвышаются боги и богини, представляющие вообще действие воды. Знаменитейший из них – Borvo (Борво), Bormo (Бормо), Bormanus (Борманус), чье имя запечатлено в топонимии всех галльских стран (он дал имя многим нынешним минеральным водам: Bourbonneles Bains (Бурбонель Бэн), Bourbon-l'Archambault и т. д.). Галлы бросали драгоценности на клад. Консул Цепион (106 г. до P. X.) нашел в ныне высохших озерах около Тулузы множество золота, которое, предполагали, награблено было в Дельфах. Болота доставили нашим археологам богатейшую добычу. Григорий Турский, живший в конце VI века по P. X., упоминает о Жеводанском озере, куда жители сходились толпами и с разнообразными приношениями. После торжества христианства источники все же остались целью благочестивых странствий, только христианские часовни сменили галльские святилища.

Вера римлян в гидротерапию содействовала тому, что культ воды жил и после римского завоевания. Труднее найти в надписях следы культа деревьев. Из лесных божеств нам известны только бог Vosegus (Возегус), богини Abnoba (Абноба), Arduinna (Ардуинна). Это – гении Вогез, Шварцвальда и Арденн. И этот культ оставил пережитки, устоявшие против запретов церкви и заставившие ее же освятить его обряды: изображения Св. Девы, помещенные в дуплах деревьев, должны были очистить языческие церемонии. Именно в глубине Шенских лесов (les Chenes), в тени буков, под венками, которыми украшали их ветви набожные руки детей, Жанна д''Арк лелеяла свои грезы и угадала свое призвание. В том же кругу представлений сложился оригинальный, потом изменивший свой смысл, обычай сбора омелы на дубе – пример культа целебных растений. Из них особенно чтились наиболее редкие, и чем чудеснее были условия их произрастания, тем большую им приписывали силу. Странный характер произрастания омелы на дубе объясняет торжественность церемоний ее культа: заклание жертв, белые одеяния и золотые серпы друидов. Для этого торжества ждали первого дня лунного месяца; известна связь, которую все вообще народы находили между фазами луны и другими земными явлениями.

В ряду семейных богов на первом месте стояли те, кого галло-римляне называли матерями – matronae, matres, matrae. Этот общегалльский культ особенно распространен был на юго-востоке и в центре. Отсюда он в римскую эпоху перешел и в рейнскую долину. То было верование простых людей, глубоко укоренившееся в народной душе. Оно наполнило французские музеи надписями, барельефами, терракотами. Богини-матери, обыкновенно в длинных одеяниях, сидят в больших креслах. Лицо их благожелательно, поза полна спокойствия и важности. На коленях или в руках у них корзина цветов, рог изобилия, новорожденные дети. Эти попечительные богини дают и оберегают дар жизни. Они охраняют семьи, поместья, иногда целые города, области, народы. Мы их находим еще в средние века с обликом слегка побледневшим и затуманенным влиянием христианства.

Они появляются всегда потрое, как греческие Парки, как скандинавские Норны, как феи французских легенд. Имя fade – фея, взято из. лат. Fatae, и смешение их с богинями-матерями галлов есть результат слияния двух мифологий.

Мы не собираемся дать полный очерк галльской мифологии. Это свелось бы при современном состоянии знаний к простой номенклатуре. Из списка малых божеств, который увеличивается с каждым днем, мы выделяем, ввиду ее популярности, богиню Эпону. Она окружена атрибутами верховой езды и изображается сидящей на кобыле, иногда в сопровождении жеребенка.

Цезарь так перечисляет главных богов Галлии. «Выше всего галлы почитают Меркурия, видя в нем изобретателя искусств, покровителя дорог и путешествий. Они приписывают ему большое могущество в торговых делах. После него они чтят Аполлона, Юпитера, Марса, Минерву. Их они представляют себе почти так же, как и другие народы: Аполлон удаляет болезни, Минерва учит началам ремесел и искусств, Юпитер господствует на небе, Марс руководит войной… Все галлы считают себя потомками Dispâter (Диспатер) (Плутона)».

Каких туземных богов представляет Цезарь под этими латинскими именами? Он этого не говорит, и имеет, вероятно, на то свои основания. Как политик более, чем историк, он желает показать галльских богов заранее готовыми служить лишь Отражением римских, и как бы подготавливает таким слиянием обоих национальных пантеонов – сближение самих народов.

Чего не сказал Цезарь, скажут надписи, которые часто соединяют римское имя с кельтским эквивалентом. К сожалению, этот эквивалент не всегда тождествен, что, впрочем, неудивительно, так как имя бога не везде было одинаково, и соответствие двух мифологий точно не установлено.

Пластические памятники иногда поучительнее текстов. Изредка лишь снабженные надписями, они не говорят нам имени бога, но своими атрибутами открывают его природу и функции.

Очень распространена фигура «бога с молотом». Очевидно, это – воплощение Taranis (Тараниса), упоминаемого в известном отрывке Лукана^[36]. Taran в кельтских языках означает гром. А гром в представлении многих народов производится молотом. Им вооружен германский бог грома Тор или Доннар, который, впрочем, не только бог гремящий, он вместе с тем благой бог света, раздаятель тепла, создатель жатвы, победитель чудовищ и стихийных бедствий. Те же верования встречаем и в Галлии. Молот, прежде чем стал атрибутом бога, сам чтился, как фетиш. Он представлен на стенах армориканских дольменов и шампанских гротов, на галльских монетах, на галло-римских алтарях, вместо надписи. Он появляется под именем ascia^[37] в могильных посвящениях и сохраняет поклонников также после торжества христианства. Григорий Турский рассказывает, что Галл, епископ Клермонский (526–553 гг.), предписав процессию во время чумы, нашел дома помеченными буквой tau (Τ). Это и есть наш молот. Римляне называли его «галльское tau».

Галльский Таранис более всего сближается с римским Юпитером и в надписях, и в изображениях. Тараниса узнаем мы в божественной фигуре, одетой по-галльски, но напоминающей своими атрибутами «отца богов», причем его скипетр ни больше, ни меньше, как молот, несколько измененный удлинением рукояти.

Юпитер «с колесом» составляет дополнение к Юпитеру «с молотом». Римский Юпитер не только мечет гром, он же зажигает и выводит на небо светило дня. Естественно, что он дал свои черты галльскому богу солнца. Его эмблема – пламенеющий диск, изображен в виде колеса. Оно стало лишь поэтическим символом, но для первобытного воображения оно являлось точным воспроизведением небесного явления. Культ солнца связывался с днями солнцестояния. Из них особенно праздновалось летнее, как можно судить по устойчивости «Ивановых огней». В этих народных празднествах особая роль приписывается колесу-кругу: машут, совершая круговое движение, ветвями и факелами, с громкими криками скатывают с горы горящий соломенный цилиндр и топят его в реке, как бы в знак того, что солнце, достигнув высшей точки, должно отныне спускаться вниз.

Диспатер Цезаря был переведен на Плутона в той его разновидности египетского Плутона-Сераписа, которую популяризировало александрийское искусство, столь глубоко повлиявшее на искусство галло-римское. Он один среди туземных богов получил оригинальный образ, независимый от классических образцов и специально утвердившийся в том северо-западном углу, который и под римским владычеством остался наиболее кельтским. Его имя дано на одном из его изображений. Он называется Cernunnos (Цернунн) – рогатый, с Намеком на его ветвистые оленьи рога. Он сидит, скрестив ноги, в позе, напоминающей буддийские божества. Его окружают животные: бык, олень, змея, иногда с бараньей головой, и крыса. Руками он сжимает мех, откуда сыплется в изобилии масса мелких предметов, природа и значение которых остаются неясными. На шее у него ожерелье или повязка. В этих символах нет ничего загадочного. Язык их общеупотребителен: рога – изображение луны, эмблема ночи. Таков же смысл и окружающих его рогатых животных. Что касается пресмыкающихся и подземных – это изображения сил преисподней. Но бог ночи и смерти есть вместе бог скрытых в земле богатств. Отсюда ожерелье (torques) – эмблема роскоши, мех, рассыпающий сокровища. Цернунн – один из самых характерных образов галльского Диспатера. Мы знаем в римскую эпоху Юпитера-Цернунна, покровителя одной похоронной коллегии.

Самым великим богом галлов, по словам Цезаря, был Меркурий. Таким был он до завоевания и таким остался впоследствии, не менее дорогой народу в римской оболочке, как был тогда, когда сохранял еще нетронутым свой кельтский облик. Вотивные надписи, приношения и статуи разной величины и цены, из простой глины и из массивного серебра в изобилии приносились ему населением. Ему воздвигались храмы повсюду, чаще всего на высотах, которые он особенно любил: на вершинах Вогез, Морвана, Оверни. Память о нем вписана в карту  Франции от севера и до юга, от востока до запада в именах Mercurey (Меркурей), Mercueil (Меркуэй), Merecourt (Мерекур). Парижский Монмартр есть «гора Меркурия». В центре Франции культ его расцвел всего пышнее и оставил более всего следов. Здесь на вершине Пюи-де-Дом при Августе выросло знаменитейшее из святилищ бога – храм Меркурия-Арверна, прославившийся по всей Галлии своей величиной, богатством и стечением богомольцев.

Цезарев Меркурий является лишь богом торговли и ремесла. Но любимый бог галлов соответствовал более широкой концепции. Галло-римский Меркурий есть простое подражание классическому типу. Истинная физиономия первобытного бога вскрывается в вещественных памятниках, на которых мы видим его борющимся с Цернунном. То он поражает самого бога, то его эмблему – змею с бараньей головой. Победив его, он отнимает его атрибуты. Вся свита рогатых, ползучих, ночных и подземных вредных животных следует за ним, как бы украшая его триумф. Под его магической рукой само оружие злого духа становится источником благодеяний. Рог, вырванный в сражении, становится рогом изобилия, как рог Ахелоя в руке Геракла. Кроме этих атрибутов, взятых в бою, он имеет свои собственные: плащ, орудие его подвигов, петуха, чей голос возвещает возврат зари, разных птиц, парящих в небе. Здесь обнаруживается не только меркантильный бог римлян. Это – брат греческого Гермеса, вестник утра, рассеивающий стаи звезд. Это один из тех бесчисленных образов, дорогих всякой мифологии, в котором воплощается великая драма физического и морального мира, – вечно оспариваемая и вечно одерживаемая победа света над тьмой и блага над злом.

Кельтского имени цезарева бога Меркурия искали в имени ирландского бога Луга. К сожалению, это имя, довольно обычное в кельтской топонимии, ни в одной надписи не соединяется с именем Меркурия. Но сама гипотеза представляется приемлемой, настолько поразительно сходство двух мифов. Для христианской Ирландии Луг является только героем, одновременно воинственным и мирным, который, воюя, обеспечивает мир. Но человеческая легенда – лишь отражение божественной. Дуализм, проглядывающий в галльской иконографии, ясно обнаруживается в мифологии ирландской, в борьбе Луга и Балара – бога смерти, сына Буар-Айнеха, бога с коровьим лицом, которого сопровождают спутники с козьими головами. У Буара-Айнеха еще два сына, действующих всегда в согласии со старшим и представляющих вместе как бы три новых воплощения отца. Это объясняет трехглавую форму галльского Буара-Айнеха – Церцунна. Впрочем, она свойственна не ему одному. Галлы любили число три, которому, подобно большинству народов, приписывали мистический смысл.

Подобно другим галльским богам (напр., Бормо), Меркурий имел подругу, «паредру» Росмерту. Корень Smer встречается в обозначениях самого Меркурия – Adusmerius (Адусмериус), Atesmerius (Атесмериус). Другое имя его было Ogmios (Огмий). Греческий писатель Лукиан в небольшом трактате, посвященном этому богу, отождествляет его с Гераклом, тогда как все, что он о нем говорит, соответствует Меркурию. В ирландском культе мы находим Ogme (Огма), совершающего те же подвиги, победы и благодеяния, что и Луг. В Ирландии он является изобретателем огамического письма. Таковы главные фигуры галльского Олимпа. Сведения о них лишь отрывочны. Полной картины представить нельзя.

III. Друидическое жречество^[38]

Наиболее оригинальным явлением в религии галлов представляется друидизм. Все народы имели жрецов. Немногие, подобно галлам, выработали духовенство.

Цезарь дает очень высокое понятие о друидах, их организации и власти. Он отводит им много места в знаменитых главах, посвященных учреждениям и нравам Галлии. Но по странному противоречию, он не приписывает им никакой роли в войне за независимость. Само их имя не попадается в рассказе его о ее событиях. Может быть, это сделано им преднамеренно. Подобно тому, как он предвосхищает обращение богов, не желал ли он умолчать о вражде их жрецов к Риму? Невольно склоняешься к такому предположению, когда сто лет спустя видишь их проповедниками восстания против Рима. Если это объяснение неверно, остается только предположить, что картина, нарисованная в VI-й книге комментариев, имела лишь ретроспективное значение, и что друиды уже до завоевания утратили свое влияние и силу.

По галльской версии, друидизм пришел из Британии. Впоследствии именно туда ездили изучать друидическую мудрость у ее источника. Нет основания отвергать это предание. Когда друиды исчезли с континента, Британия осталась их убежищем, и до начала средних веков они жили в Ирландии и Шотландии.

Пределы распространения друидизма не совпадают с границами кельтского племени. Оно охватило Британию, северную и центральную Галлию. Значит, галлы и бриты не унаследовали его из общей колыбели племени, а создали сами или заимствовали у народов, которых они сменили.

Друиды не составляли касты и не передавали по наследству своего достоинства. Они были плотно организованной корпорацией, с избранным главой, который властно управлял всем братством^[39]. У них происходили правильные собрания в Карнутских лесах, в центре Галлии, как говорит Цезарь, точнее, в центре друидической Галлии. Их окружали новиции (послушники), долгой выучкой подготовлявшиеся к проникновению духом корпорации и подчинению воле друидов. Они пользовались привилегиями свободы от военной службы и податей.

Цезарь ставит на одном уровне друидов и «благородных», или «всадников». Тем и другим он приписывает исключительные права на почести и власть. Мы знаем по имени только одного друида – эдуя Дивитиака, о нем говорится в комментариях без упоминания этого звания, но друидом именует его в одном месте Цицерон. По Цезарю, Дивитиак – только благородный, подобно большинству знатных (особенно из эдуев), всецело преданный римскому делу.

Друиды не создали религии кельтов, но дали ей ритуал и теологию. Они не строили храмов, не делали идолов в человеческом образе. Их сборные места находились под открытым небом, на вершинах гор, на лесных полянах. Когда римский полководец Светоний Павлин напал на бретонских друидов в 61 году по P. X., он предал пламени лес, где они совершали свои церемонии. Невольно напрашивается сравнение с древнейшими религиями Европы, не знавшими ни человекоподобных изображений, ни храмов. Пеласгический Зевс царил на высотах; как и кельтский Меркурий.

Без участия друидов не совершалось ни одного священнодействия ни в семье; ни в общине. В их руках было страшное оружие отлучения (которым в Греции и в Риме распоряжалось государство), притом по отношению не только к отдельным лицам, но и целым народам. Это ставило их в положение судей, и юрисдикция их распространилась на область и публичного, и частного права. Здесь галлы исходили из принципа, общего всем первобытным народам. Государство карало покушения на свою неприкосновенность, но только в тех случаях, когда оно оказывалось непосредственно задетым. Воровство, убийство не преследовались. Сторонам предоставлялось регулировать самим отношения, кроме случаев убийства, налагавших обязательство мести на родственников жертвы. Смуты порожденные таким положением вещей, наконец начинают тревожить государственную власть, но она выходит из своей пассивности только наполовину предлагая свое посредничество. Она не будет сама преследовать убийцу, но будет судить его по просьбе преследующих, притом – только тех, которые имеют это право преследования. Такой процесс обыкновенно кончался денежным вознаграждением. Кто не мог платить, подвергался смерти или изгнанию.

Роль, принятая в других местах государством, в Галлии присвоена была духовенством. Галлы помнили время, когда вмешательство жрецов положило конец ужасам частных войн. Они изображали Посидонию в ярких красках драматическую картину того, как друиды бросались в ряды сражающихся, и под влиянием их увещаний оружие выпадало из рук бойцов. Судилище друидов, заседавшее раз в году в стране карнутов, привлекало огромное стечение народа. Они судили дела о наследствах, о собственности, об убийствах, определяли размеры денежных пеней. Племена в случаях споров о границах передавали дела их суду.

Впрочем, вообще в области междуплеменных сношений юрисдикция друидов сделала очень мало, что доказывает вся история Галлии, полная междоусобных войн. Так как она была необязательна, то, вероятно, отдельные государства обращались к ней не всегда, в случаях менее важных, где не были серьезно затронуты их страсти и интересы. Больше значения она имела для частных лиц, хотя и тут не была обязательной. Кроме того, она не имела других принудительных средств кроме отлучения, чтобы добиться исполнения приговора. Правда, это средстве было могущественным; большей силы не имел и средневековый интердикт. Наде заметить еще, что друидический трибунал доступен был только благородным Клиенты и плебеи судились своими патронами.

Друиды представляли всю науку своего времени, им вверялось воспитание юношества. Их знание, столь преувеличенное древними и новыми историками, на деле было очень скромно и не шло далее искусства воздействовать на невидимые силы, склонять их на свою сторону магическими словами, песнями. С этим друиды соединяли некоторые точные знания, полученные со стороны или открытые путем наблюдения, несколько более систематического, сравнительно с обыденным. У них были астрономические знания, служившие для установления календаря и предсказания будущего. Их астрономия, однако, была только сильно развившейся и весьма сложной ветвью авгурального искусства. Хвалились они и врачебным искусством, – чисто знахарского характера, судя по рецептам, сообщаемым Плинием и аквитанцем Марцеллом (IV в. по P. X.).

У галлов сохранялись еще человеческие жертвоприношения – остаток первобытного варварства. Прогрессом здесь было уже то, что боги довольствовались преступниками или военнопленными. Самой обычной была казнь огнем, посвященная богу солнца и совершавшаяся в летнее солнцестояние. Этот жертвенный обряд сохранился, можно сказать, до последних веков; только что людей заменили животные. В Ивановские костры во многих местностях бросали в корзинках кошек, собак, лисиц, волков; присутствие должностных лиц придавало этой церемонии полуофициальный характер. В Париже этот грубый обычай уничтожили при Людовике XIV. Ивовое чучело, которое сжигали в Париже 3-го июля, напоминает колоссальный манекен, в котором когда-то горели человеческие жертвы, посвященные галльскому Молоху.

Выработалось ли у друидов, как уверяли, особое тайное учение? По словам Цезаря, они заставляли учить в своих школах наизусть множество стихов и запрещали записывать их, боясь профанировать излагавшиеся в них истины. Но автор не говорит, чтобы стихи эти заключали что-нибудь другое, кроме сакраментальных неподвижных формул, которые жрецы обыкновенно хранят для себя. Как видно, друиды не делали тайны из своего учения, наоборот, стремились его пропагандировать.

Античные историки особенно подчеркивают у галлов глубокую веру в загробную жизнь. Ею объясняют они их удивительное мужество на войне. Правда, идея бессмертия присуща всей античности, но здесь, в Галлии, проповедь друидов ее привила с особенной силой. Из всех представлений о загробной жизни простейшим и древнейшим является то, согласно которому она продолжается в могиле. Эта мысль – наследие доисторических времен, – ясно выражена в погребальных обрядах галлов. Они погребают с покойником все предметы, которые были дороги ему при жизни. Так их находят в бургундских могилах. На это представление со временем наслоилось другое, не уничтожая его. Друиды, по словам Цезаря, учили, что душа не погибает, а переходит после смерти из одного тела в другое. Вопреки Диодору, эта метампсихоза резко отличается от метампсихозы пифагорейцев, по которой душа переходит только в тела низшей природы, и ей подвергаются только злые, во искупление своих грехов, тогда как добрые парят, как чистые духи, свободные от телесных уз. Учение друидов не содержит ни этой моральной идеи, ни этих спиритуалистических тонкостей. Телесное воскресение есть участь всех, в нем нет ни возвышения, ни падения, ни кары, ни награды. Оно не уничтожает, а продолжает жизнь человеческой личности, – не здесь, а далеко, в таинственных местах, смутно виднеющихся за западным морем. Так искал Одиссей на краю земли луга, усеянные золотоцветом, где блуждают герои. Так Пиндар относил в даль океана счастливые земли – жилище блаженных.

Видение этого заатлантического Элизия постоянно посещало новокельтические расы и дало их литературе одну из ее любимых тем. В самой Галлии оно породило одну из тех легенд, где странно комбинируется реальное и фантастическое. Для жителей Арморики страна мертвых приблизилась и слилась с западным краем Британии. Переезд туда совершался ночью. Перевозчиками были моряки, посвятившие себя этой погребальной миссии. Они вставали при самом легком шорохе и находили на берегу барки, по виду пустые, но погружавшиеся под тяжестью невидимых путников. Сверхъестественная сила помогает усилиям их весел. Расстояние проходится меньше, чем в час. Слышится голос, возглашающий имена вновь прибывающих, и гребцы чувствуют по уменьшившейся тяжести лодок, что их миссия выполнена.

Друиды объясняли происхождение человека так же, как и его конец, исходя из одного принципа: они считали бога смерти (Dispàter) отцом всех кельтов. Это – идея, общая всем мифологиям. В ней выражено впечатление, производимое вечной сменой, чередованием явлений, которое характеризует жизнь природы. Разве день не выходит из ночи и не погружается в нее? Кормилица – земля не является ли могилой всего? Работа, ведущая к разрушению существ, не подготавливает ли их обновление? Не является ли, стало быть, смерть источником жизни, будучи в то же время ее концом?

Миф принял новую форму, вступил в новую фазу, когда галльский Плутон перестал царить над могилами и перебрался вместе с их обитателями за океан. Друиды различали в галльском населении следующие слои: один туземный, другой – пришедший «с отдаленных островов», третий – с берегов Рейна. В этом заключается своеобразное смешение истины и вымысла. В «третьей группе» отразился исторический факт вторжения кельтов в Галлию. Две первые соответствуют двум представлениям о загробной жизни: земля, первое обиталище мертвых, породила из своего лона первых обитателей страны – автохтонов. Элизий океанских островов послал своих обитателей в мир живых. Те же легенды находим мы у ирландцев. И у них мертвые идут за моря, к старой колыбели нации, а, с другой стороны, оттуда вышел Партолон, чья власть сменила власть туземных вождей.

Цезарь упоминает только о друидах. Другие историки – Аммиан Марцеллин, Страбон, Диодор говорят еще об эвбагах, или гадателях, и о поэтах, или бардах. Разница между эвбагами и друидами неясна. Те и другие руководят жертвоприношениями, вопрошают о будущем, исследуют тайны природы. Вероятно, это те же друиды, но высшего ранга. Наоборот, функции бардов ясно определены, но неясно их место в жреческой иерархии. Их имя сохранилось в имени бретонских barz (Бардов). Они были аэдами, труверами этого общества, присяжными истолкователями национальной и религиозной традиции. Они рассказывали о приключениях богов и людей, о славе прошлого и настоящего, о подвигах героев и позоре трусов, аккомпанируя себе на арфе или лире (неокельтич. crotta). Их песни были всегдашним дополнением, украшением и радостью пиров, устраиваемых вождями. Они садились подле них, составляли их свиту, пользовались их милостями. Посидоний изображает униженное положение придворного поэта короля арвернов Луэрна. Навряд ли по этому анекдоту можно судить о положении бардов. Страбон говорит нам, что они были на одном уровне с эвбагами и друидами II, если верить Диодору, помогали им в деле умиротворения враждующих.

К бардам относились с уважением всюду, где только они не исчезли перед римской культурой. Они пользовались важными привилегиями в стране галлов. В Ирландии их искусство перешло к так называемым file (филидам). Наследники друидов в их роли судей, а в роли поэтов – наследники бардов, филиды сберегли и передали нам сокровище кельтской языческой литературы. Они делились на несколько классов, по богатству их знаний и искусства. Члены первого стояли наряду с вождями знати. Они имели право на блестящую свиту и занимали почетное место на пирах – в ограде королевских замков (dunns).

IV. Социальный и политический строй^[40]

Римляне начертали неприкрашенный, близкий к истине портрет галлов: храбрость, доходящая до дерзости, открытый ум, общительность, словоохотливость и дар слова, – вот их качества. Наряду с этим – слепая запальчивость, непоследовательность в решениях, недостаток твердости в поступках, крайняя изменчивость, полное отсутствие чувства порядка и дисциплины. Известно, что Галлия в момент столкновения с Римом разъедалась внутренними язвами, которые делали из нее добычу врагов. Большинство перечисленных народцев сперва составляли отдельные государства, которые римляне называли civitates. Какие сложились у них формы частного и публичного права?^[41]

Хотя значительная часть земель составляла собственность племени-государства, галлы знали и частную собственность, – семейную или личную, нельзя сказать. Принцип семейной собственности исключает завещания. Цезарь упоминает о спорах из-за наследств, которые разрешались друидами, но ничего не говорит о завещаниях.

Организация семьи была очень крепкой. Отеческая власть покоилась, как заметили сами завоеватели, на тех же принципах, что и в Риме. Отец обладал над детьми правом жизни и смерти. Он держал сыновей вдали от себя, пока они были малы, и позволял им общаться с ним публично только тогда, когда они получали книга вторая, независимая Галлия и римское завоевание

право носить оружие. В Британии Цезарь подметил такой обычай: жители соединялись в группы по 10–12 членов, – часто братья, иногда отцы с сыновьями, и брали жен сообща. Таких браков не знала Галлия, но полигамия допускалась, вероятно, она была роскошью вождей.

Подчинение женщины было полное. Отец семьи имел над ней те же права, что над детьми. Когда умирал важный человек, семейный трибунал, при малейшем подозрении в виновности, подвергал пытке жен покойного. Навряд ли женщины могли входить в друидическое жречество. «Девы острова Сены», «вакханки намнетов», по-видимому, представляют чистую выдумку греков. Гадалки, о которых упоминают в III веке по P. X. под именем друидесс, действовали в области Рейна и связаны с германскими пророчицами. Велледа Тацита жила в Германии, а не в Галлии^[42].

В некоторых отношениях, однако, положение женщин представляется довольно благоприятным. По Цезарю, муж не покупал жены, она приносила ему приданое. К нему он прибавлял равную часть из своих средств; это имущество вместе с нараставшим доходом оставалось неприкосновенным и доставалось тому из супругов, кто переживал другого. На каких, однако, условиях могла быть собственницей супруга и вдова? Кельтское право, вытесненное в Галлии римским, продолжает развиваться у островных кельтов, и там, может быть, развивались дальше указанные только что зародыши женского права. Из юридических и литературных документов Ирландии видно, что дочь может наследовать вместо сына, что женщина может быть равна мужчине и возвыситься до положения вождя племенной группы, если ее состояние равно или больше состояния мужа. Как собственница земли, она должна ее защищать, – вот почему в некоторых случаях верховная власть в войне и мире вручается женщинам. Королева Боадиция, которая руководила борьбой с римлянами в 61 году по P. X., не была исключением. Галльская женщина не возвышалась до подобного почета. Однако и она могла быть косвенно влиятельной, о чем свидетельствуют факты заключения браков для укрепления политических союзов.

Галльское общество представляется резко аристократическим. В Галлии, по словам Цезаря, только два класса являлись обладателями власти и почета: друиды и всадники (equites). Друиды не занимают много места в рассказах Цезаря. Всадники фигурируют в них на первом плане. Выразительно само их имя: в Риме, как и в Греции, в феодальном мире, как и в античной общине, конная служба была привилегией богатых и знатных. Первенствующая роль в войске, состояние, рождение обусловливали престиж всадников. Эта немногочисленная знать держала в суровой зависимости низшие классы.

Начало частного покровительства встречается в истории под различными формами и именами, существует в разных обществах, правильно развивающихся или разлагающихся; оно проявляется всегда, когда государственная власть не стоит на высоте задачи, неспособна гарантировать безопасность личности, – потому ли, что она еще непрочна, или потому, что начинает слабеть. Маломощные и бедные теснятся вокруг могущественного и богатого. Они ждут от него защиты и взамен предлагают свою помощь в войне и мире. Нигде, однако, покровительство не играло такой роли, как в Галлии. Оно было самым сильным и самым жизненным из всех учреждений, в некоторых отношениях более жизненным и сильным, нежели само государство. Благородного галла всегда следует представлять себе окруженным множеством людей, подчиненных его патронату в той или иной степени. В самом низу социальной лестницы подчинения стояли рабы. Гельвет Оргеторикс, крупнейший собственник в стране, имел их до десяти тысяч. По этому примеру можно судить о средних и меньших владельцах. Положение рабов слагалось, по-видимому, так же, как и везде в древности: они не служили в армии, кроме исключительных случаев, – и тогда они получали свободу. К такой чрезвычайной мере прибег сенон Драп во время восстания 52 г. Впрочем, рабов освобождали и индивидуально.