Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 54 страниц)

Данное свидетельство является последним в этом роде. Но если еще в эту эпоху население говорило по-кельтски – отсюда нельзя заключать, что латинский был ему чужд. Св. Мартин, назначенный турским епископом в 372 году, был родом из Паннонии и вряд ли знал галльский язык. Между тем, известно, как мощно действовало его слово на народную массу.

В VI веке кельтский был совсем забыт. Лучшим доказательством этого служит появление романского, который вытесняет латинский. Он сам является тем же латинским, но несколько преобразованным, с незначительной примесью кельтских слов, уже прошедших через латинскую переработку. На 26 слов французского лексикона, относительно которых можно утверждать кельтское происхождение – 10 несомненно прошли через латинский язык, прежде чем стали романскими и французскими. То же, вероятно, можно предположить и об остальных.

Латинский, давший начало романскому, есть народный латинский. Факт его существования доказывает с ясностью полное забвение кельтского во всех слоях общества.

Народный или вульгарный латинский перешел из Италии в провинцию через легионеров, колонов и всевозможных эмигрантов. Таким образом, он стал на всем Западе языком народа, языком живой речи, а не письма, языком, о котором надписи не дают представления, ибо они составлялись по заранее данным в сборниках формулам. Мы можем, собственно, только отчасти восстановить этот латинский язык в его общих очертаниях по случайным указаниям писателей. Тем труднее проследить за его изменениями под влиянием местных языков. Очевидно одно, что он отличается от латинского литературного языка, от языка высших классов теми тенденциями, которые возобладали в образовании новых языков. Отношения филиации между романским и вульгарным латинским прочно установлены. С другой стороны, выяснено, что романский ничего не заимствовал от кельтского. Из этого всего вытекает, что вульгарный латинский проник в низшие классы, чтобы царить там безраздельно. Долго сдерживаемый в этих границах давлением сверху литературного языка, он вышел из них, когда падение высшей культуры открыло ему доступ во все слои общества. Тогда он будет распространяться везде, развиваться свободно, подчиняясь своей внутренней логике, и под именем романского – вытеснять собственно латинский.

Полная победа латинского только немного предупредила момент, когда он сам начинает уступать место новым языкам, зародыши которых носит в себе. По-видимому, в V веке он решительно захватывает Галлию на всем ее протяжении и до самых глубоких ее социальных слоев. Только старая Аквитания между Пиренеями и Гаронной не была им вполне побеждена. Более стойкий, чем кельтский, иберский создал себе в горной стране басков непобедимую крепость. Что же касается Бретани, то, по-видимому, установлено твердо, что употребляющийся еще в ней кельтский диалект не восходит ко временам галльской независимости, а внесен островными бриттами, бежавшими от саксов между V и VII вв.^[230].

Таким образом, путем некоторого исторического парадокса, падающий Рим одерживает еще эту последнюю победу. Но факт парадоксален только по-видимому. Нас не должны сбивать подразделения, задним числом введенные в историю. Престиж Рима пережил его материальное могущество. Он остался надолго для народов городом-властелином, благодетелем человечества. Он только что был взят Аларихом, когда Рутилий воспевал его бессмертное назначение^[231], и приблизительно в эту эпоху в текстах появляется неологизм Romania, удачно придуманный одновременно для обозначения его власти и его цивилизации^[232]. Итак, нет ничего удивительного, если успехи латинского языка могут быть прослежены среди событий, которые разбили римское единство.

Римляне не вступали в борьбу с языком галлов. Конечно, они понимали, какую опору может получить их власть от распространения латинского языка, и пропагандировали его всячески, но при этом они никогда не прибегали к мерам насилия. Еще в течение III века они утверждали завещания на кельтском языке. Кельтский исчезал перед латинским, потому что он символизировал варварство, а латинский – культуру. Обладая вследствие этого притягательной силой для умов, жадных к культуре, он имел еще то преимущество, что он был официальным языком римского правительства и его агентов всех степеней. Без него трудно было обойтись. К грубым западным диалектам римляне относились не так бережно, как к греческому; они не переводили публичных актов на местные языки. На самих жителей ложилась забота их понять и растолковать. Латинский был также официальным языком и муниципального управления. Тут, правда, могли возникнуть затруднения – если не в колониях, то в подчиненных, свободных и союзных городах. К сожалению, надписи, которые могли бы осветить нам положение дела – немногочисленны, вне Нарбоннской, да притом относятся к более позднему времени. Среди них во всяком случае, нет ни одной не латинской. Мы имеем в Бордо, в Сенте посвящения, составленные по-латыни магистрами I-го века. Были ли римляне менее терпимы к языку своих подданных, нежели к их учреждениям? Оставляя им автономное управление, требовали ли они, чтобы оно говорило по-латыни? Мы этого не знаем, однако у нас нет никаких данных это утверждать. Но муниципальное правительство было по преимуществу аристократическим, а аристократию вовсе не нужно было принуждать к усвоению языка победителя. Необходимый для той части аристократии, которая претендовала на сенаторское или всадническое звание, латинский язык не менее нужен был для той, которая удовлетворялась правом римского гражданства. Клавдий отнял это право у одного депутата с Востока, который умел объясняться только по-гречески^[233]. Даже низшие классы должны были пользоваться латинским в тяжбах перед римскими трибуналами, в жалобах и просьбах фиску, наконец – в сношениях с италийскими купцами.

Латинский внедрялся самыми различными путями – не только переселением свободных людей, но и ввозом рабов, которые, происходя из самых разных стран света, должны были сговариваться не только с хозяином, но и между собой на каком-нибудь общем языке. Старые солдаты, вернувшиеся к мирной жизни, водворяли этот язык у своего семейного очага и в своем кругу. С III века Церковь, порывая свои эллинские связи, приняла латинский в качестве официального языка по примеру светской администрации. Наконец, школа, вовсе не будучи в руках Рима тем орудием насилия, каким она сделалась у современных завоевателей, влияла в том же направлении, и тем более решительно, что она брала человека целиком: не только сообщала ему новый язык, но формировала его душу, до глубины изменяя его идеи и ощущения. В школе галл становился римлянином.

К несчастью, мы плохо осведомлены по вопросу об элементарном обучении. Только по некоторым указаниям можно судить, что им не пренебрегали. Неграмотных, в общем, было немного. Самые младшие офицеры должны были уметь прочесть пароль с таблички, где он был написан. Для детей ветеранов существовали специальные школы. Одна надпись, открытая в Альюстрели в Португалии и содержащая правила эксплуатации рудников, показывает, что вокруг рудника образовалась деревня, где хватало школьных учителей. Большинство этих школ – за исключением тех, которые состояли при армии – были частные. Римляне долго не приходили к мысли, что образование может даваться от имени государства, и впоследствии эту мысль не распространяли на низшее образование. Но жажда знания сама по себе была сильна в этом обществе и удовлетворялась частной инициативой.

Гораздо лучше знакомы нам образовательные учреждения высшей ступени – для высших классов общества. Здесь ясно обнаруживается участие публичной власти. Когда Агрикола был призван к управлению Британией в 78 году, он начал вводить в ней римские нравы. Он не только призывал жителей к построению городов с храмами, форумами, портиками: он заботился о том, чтобы дети знатных выучились латинской грамоте^[234]. Поступая так, он только продолжал политику, сто лет уже применявшуюся в Галлии, где, по словам Страбона, школы размножились тотчас после завоевания – в царствование Августа и в первые годы Тиберия^[235].

Можно думать, что в этом случае не было недостатка в официальных поощрениях. Но, во всяком случае, государство не становилось на место частной инициативы. Веспасиан первым возымел идею содержать профессоров на публичный счет. Ту же мысль мы видим у Адриана, Антонина и Александра Севера, но в чем заключались принятые ими меры – мы не знаем. Из совокупности фактов только вытекает, что государство, предписывавшее эти расходы, не брало их на свой счет. Оно обеспечило кафедры в немногих крупных центрах – в Риме и в Афинах, но в остальном оставило издержки на школы на обязанности муниципалитетов. То, что сперва было их добровольным даром, сделалось обязательной контрибуцией, и так как именно в эту эпоху начинаются их финансовые затруднения, то понятно, что они исполняют этот долг без особенного увлечения. Чтобы положить конец вытекающим отсюда беспорядкам, Грациан издал в 376 году в Трире эдикт, устанавливающий раз и навсегда жалованье, какое каждый город должен платить учителям, в зависимости от значения города и ранга преподавателя^[236].

При таких условиях логично было предоставить городам право их назначать. И государство сделало это без опасений, так как состав муниципальных собраний был достаточной гарантией их компетентности. Впрочем, оно не вполне отказывалось от вмешательства – и не только в тех случаях, когда дело касалось кафедр, созданных и поддерживаемых за его счет. Сами города не протестовали против этого вмешательства императора в их дела, наоборот – гордились таким проявлением интереса к их жизни. Эдуи были очень благодарны Константину, когда он послал Евмена профессором в их школу, вероятно, их удовольствие несколько уменьшилось, когда они узнали, какое огромное жалованье он назначил ему за их счет.

При Юлиане взаимные права государства и курий были урегулированы определенным законом: курии избирали профессоров, но утверждение их принадлежало императорской власти^[237]. Это был только временный закон, имевший целью устранить христиан от преподавания, но мы не видим, чтобы он был отменен впоследствии.

Среди школ, процветавших в Галлии в начале нашей эры, первое место занимали школы Марселя и Отена. Фокейская колония, лишившаяся своего торгового и политического значения, направила деятельность в другую сторону. Как и Афины, которым она подражала и славе которых составляла противовес на западном краю греко-римского мира, – она старалась утешиться в своем унижении славою великого университетского города. Варрон называл ее «трехъязычным городом». Здесь галльские студенты встречались с итальянскими, сюда видные римские фамилии охотно посылали своих сыновей, так как последние получали здесь то же образование, что и в Греции, но с преимуществом большей близости и более здоровой в моральном отношении обстановки. Одной из особенностей Марселя была его научная традиция. Если он не давал больше астрономов и географов, как во времена Питея, зато он славился своими медиками. Один из них при Нероне разбогател настольно, что воздвиг на свой счет стены (разрушенные осадой 49 г. до P. X.).

В противоположность школе Марселя, школа Отена была настоящей галльской школой, куда бросилась молодежь друидов. Она была настолько многочисленна, что в 21 году, во время возмущения Флора и Сакровира, последний, захватив ее учеников, думал обеспечить нейтралитет всей галльской знати. Избирая Отен местом для такой школы, правительство не только делало любезность верным союзникам Рима, но и опиралось на верно понятые чувства всей нации. Лион был слишком римским городом. Здесь молодые галлы не чувствовали себя дома. Наоборот – они были у себя в своем чисто-кельтском и преданном Риму городе. К середине III века мы более не слышим ничего об отенской школе: разгром, постигший город, подрезал ее жизнь в полном цвету. Ее прекрасное здание стало добычей пламени, зажженного солдатами Тетрика. Деятельность ее возобновится только в эпоху тетрархии. Тогда же в знак особой милости будет ей послан Констанцием Хлором ритор Евмен.

Евмен был одним из самых выдающихся людей Галлии. В жилах его текла греческая кровь. Дед его, родом из Афин, был преподавателем риторики в Риме, затем в Отене, где преподавал до 80-летнего возраста. Внук его, родившийся в Отене, унаследовал его вкусы и призвание. Его профессорская слава обратила на него внимание Констанция Хлора, который приблизил его к себе в качестве своего «magister memoriae» (магистр записей) – нечто вроде государственного секретаря, на обязанности которого лежала редакция бумаг, исходивших из императорской канцелярии. Это была одна из высших должностей в государстве. Возвращая его впоследствии к профессуре, – что в обычном порядке было бы понижением, император старался уничтожить всякую мысль об опале: он не только сохранил, но и удвоил его жалованье и написал ему следующее письмо, которое предлагал прочесть публично при вступлении в должность: «Наши галлы, дети которых изучают artes liberales (свободные искусства) в городе Отене, и сами юноши, которые с такой радостью сопровождали нас, заслуживают забот о развитии их природных дарований. Можно ли предложить им лучшую награду, чем дар духовных благ, то единственное, что случай не может ни дать, ни отнять? Потому-то мы решили поставить вас во главе их школы, которую смерть лишила ее главы, – вас, чье красноречие и высокую честность мы могли оценить в ведении наших дел. Мы желаем, чтобы, не теряя ничего из преимуществ вашего сана, вы снова приняли вашу кафедру риторики в вышеупомянутом городе, который мы желаем, как вам известно, восстановить в его былом величии. Там вы будете формировать умы юношества и внушать им склонность к лучшей жизни. Не считайте это дело унизительным для того высокого сана, которым вы были облечены. Почетная профессия поднимает, а не унижает достоинство человека. Наконец, мы желаем, чтобы вам было назначено жалованье в 600 000 сестерций за счет города, дабы вы знали, что Наша Милость награждает вас по заслугам. Прощайте, дражайший Евмен»^[238].

Евмен был достаточно великодушен, чтобы пожертвовать на восстановление здания все свое огромное жалованье. Но все усилия были тщетны: ни школа, ни город не возродились в прежнем блеске.

Этот факт был исключением в судьбах галльских школ этой поры. Никогда не жили они более полной жизнью, чем в IV веке, который был для Галлии веком воскресения. Правительство осыпало ее милостями. Только центр тяжести несколько переместился, вслед за перемещением политической жизни к северу. Уже при Марке Аврелии Фронтон говорит о Реймсе, как вторых Афинах; а рядом с ним на имя очага просвещения начинает претендовать Трир. Императоры, поселившиеся в нем, всячески стараются привлечь знаменитейших учителей, давая им большое жалованье. Впрочем, в духовной жизни Трир всегда занимал второстепенное место. Тревожное существование на границе, угрожающая близость варварства не давала возможности свободно отдаваться умственному труду. Он нашел более благоприятное убежище на другой оконечности Галлии.

Аквитания находилась в этом смысле в особенно выгодном положении; от грома войн, наполнявшего Лионскую и Белгику, до нее доходило только слабое эхо. Благодаря этой тишине и хозяйственному процветанию, она могла стать последним приютом античного знания. Слава ее риторов гремела повсюду. Она снабжала ими Италию и Восток и вводила их в качестве воспитателей в императорскую семью. Блаженный Иероним уделяет им место в своей хронике, и Симмах, самый блестящий представитель латинского красноречия в эту эпоху, в высокопарных выражениях признает все, чем он обязан их урокам^[239].

Тулуза, Ангулем, Пуатье, Ош, Нарбонна, которая в этом отношении связывается с Аквитанией, также имели славные школы, но их затмевала слава Бордоской, которую и мы знаем лучше всего, благодаря описаниям Авзония, одного из замечательнейших ее учеников, а впоследствии – профессоров. Под конец жизни мысль его с благодарностью переносилась к воспоминаниям об учителях его и товарищах, и он посвятил им ряд заметок и портретов в стихах, живо рисующих то, чем был университет, аудитория – в эту пору и в этой части римского мира.

Особенно поражает нас, что обыкновенно все эти люди занимают очень высокое положение в тогдашнем обществе. Они богаты, – снискав себе это состояние своей профессией, притом не столько благодаря жалованью, которое, впрочем, всегда могло быть выше установленного минимума^[240], сколько благодаря другим доходам: подаркам родных ученика и особенно плате с записи студентов, взимаемой в пользу профессоров, причем ее цифра была пропорциональна знаменитости последних. Кроме того, они были освобождены от всех налогов, лежавших такой тяжестью на остальном населении. К богатству присоединялся почет: члены курии, декурионы и магистраты, – они занимали первое место в рядах аристократии. Некоторые, став известными императору, достигали высших государственных ступеней. Непотиан из Бордо, Эксуперий из Тулузы были губернаторами провинции. Авзоний, учитель Грациана, получил титул комита, в 376 году он был назначен префектом претория в Италии и Африке, в 378 году – в Галлии, в 379 сделан консулом, – в ту пору, правда, только почетный, но самый блестящий сан. Мы уже говорили о блестящей карьере Евмена и Евгения, которого Арбогаст сделал императором.

Студенты были многочисленны. Они имели свои корпорации, свои знамена, свои собрания, веселые и шумные. Они принадлежали в большинстве случаев к аристократии, к крупной буржуазии. (Впрочем, факт установления Александром Севером стипендий для учеников заставляет несколько ограничить это утверждение). Высшие классы, не имея исхода ни в торговле, которая была предоставлена вольноотпущенникам, ни в армии, все больше заполняемой варварами, бросились на административную карьеру, где новая система увеличила число мест, а доступ к ней давала школа. Адвокат фиска, секретарь канцелярии, префект претория прежде всего должен был быть образованным человеком. Недаром императоры покровительствуют школам, следят за успехами и поведением студентов: в этой молодежи воспитывалась их будущая бюрократия. По всем этим соображениям, наука окружена была любовью и почетом, доходившими до поклонения.

Характер данного образования по-своему выражает отрицательные стороны данного разлагающегося мира, но оно не исчезнет вместе с этим миром и наложит свой отпечаток на средневековые школы, в известных элементах своих оно доживет и до наших дней.

Школа, вроде бордоской и отенской, не была университетом в нашем смысле. В ней соединялись занятия высшего характера с подготовительными – грамматика с риторикой. Грамматику понимали не в ее тесном значении. Как замечает уже Квинтилиан, в нее входили две части: искусство правильной речи и толкование авторов латинских и греческих, причем нередко начинали с последних, предпочитая остальным Гомера и Менандра. Чужой язык не всегда приходился по вкусу ученикам. Авзоний признается, что недолюбливал его в детстве. Но он занимал почетное место в образовании: единственные учителя – не галлы, которых мы встречаем в Галлии, – происходят из Греции. Из латинских поэтов на первом месте стоял Вергилий, уже тогда очень популярный; затем, далеко не в такой степени любимые, Гораций и Теренций. Прозаиков ценили меньше, и отсутствие этой твердой, здоровой пищи сильно чувствовалось на складе образования. Но самым большим злом было отсутствие систематизированных положительных знаний. Конечно, объяснение авторов было не чисто словесным. Оно предполагало разнообразный комментарий – географический, исторический, философский и даже естественнонаучный. Но все эти знания сообщались только попутно – по поводу текстов. Они не составляли связного целого и не побуждали к самостоятельным исследованиям. Эрудиция заключалась в пережевывании сочинений Варрона. Это – та самая бесплодная экзегеза, то преклонение перед книгой и буквой, которое будет угнетать мир в век схоластики.

Те же черты характеризуют высшие ступени образования. Нас поражает узость программы: науки уже нет, – она подорвана ростом мистицизма; кроме того, римляне и прежде ценили ее только ввиду практических ее приложений. Философии также нет: на Западе всегда относились к ней с некоторым недоверием, оставляя монополию на нее афинской школе. Самое право, – создание и наиболее прочное наследие Рима – имело серьезных представителей только в двух столицах и в школах Бейрута. Оставалась риторика, как комментирование предложенных текстов и развитие поставленных тем. К этому сводилось все обучение. Красноречие, бывшее мужественным искусством в античном обществе, стало пустым и поверхностным развлечением. Оно свелось к условным приемам, где изящество фразы прикрывало отсутствие содержания. Эта дисциплина, изучаемая ради нее самой, ставшая целью, оторванная от серьезного содержания, являлась бесплодной и опасной работой, обедняющей и вместе обременяющей мысль. Когда мы видим плоды этой работы в наиболее популярных произведениях той эпохи, – в речах Гимерия, в панегириках Евмена, в большей части стихотворений Авзония, когда мы видим, как все это лишено сущности и мысли, – мы готовы, приписать этому образованию известную долю вины в общем упадке и разложении Империи.

II. Литература^[241]

Начало литературной истории Галлии восходит к самым цветущим дням Империи. Латинская литература находится в блестящей поре зрелости, когда Галлия II, прежде всего Нарбоннская, начинает вводить в нее свои силы. Она не только обеспечивала публику славным писателям Рима, доставляя читателей Марциалу, корреспондентов – Плинию, она рано выдвинула им подражателей и соперников. Трудно сказать, сколько было среди них чистокровных галлов, и сколько – римских колонистов. Трог Помпей был чистый галл. Следует также отметить, что Домиций Афр и Валерий Катон носят то же имя, что Домиций Агенобарб и Валерий Флакк – проконсулы Трансальпийской Галлии в 121 и 89 гг. по P. X. А мы знаем, что провинциалы, получавшие право гражданства, принимали имя проконсула, через которого дарована была эта милость. Итак, можно предположить, что оба были галлы.

Галльские писатели никогда не отличались той могучей оригинальностью, какая характеризует писателей испанских и африканских. Они не оказали одинакового с последним влияния на литературу. Кроме того, их произведения от первых двух веков почти все пропали, и мы знаем о них только косвенно. Они довольно разнообразны. Галлия произвела одного историка, о котором речь будет ниже, и двух выдающихся поэтов. Один из них, Терренций Варрон, прозванием Atacinus (так как он родился на берегах Оды), жил в веке Августа. Он перевел «Аргонавтики» Аполлония, делал опыты в сатирическом роде и преуспел в элегическом. Он сложил в честь Цезаря поэму о войне с секванами. Его современник Корнелий Галл из Фрежюса обязан своей славой дружбе с Вергилием и прекрасным стихам своей второй эклоги. Сам он был прежде всего элегиком. Он пользовался исключительной милостью императора, получил египетскую префектуру, затем внезапно подвергся опале… К той же поре относится деятельность Катона, поэта и грамматика, от которого дошло несколько изящных стихотворений.

Не поэзия, однако, была любимейшим родом литературы в Галлии. В «Диалоге ораторов» Тацит поручает именно галлу доказывать преимущества риторики перед поэзией. Красноречие было национальным искусством Галлии. Это отмечают все латинские писатели от Катона Старшего до Ювенала, Клавдиана и блаженного Иеронима. Эти вкусы будут доминирующими и во французской литературе. Первые школы латинской риторики в самом Риме будут открыты в I веке до P. X. галлами, Л. Плотием и М. Антонием Гнифоном. Галлом был и Росций, славный актер, любимец Цицерона, по-своему – мастер слова.

Вибий Галл и Юлий Флор в веке Августа считались красою римской трибуны. Оба галлы родом, так же как и их современник Воциен Монтан, нарбоннский уроженец, блестящий и находчивый импровизатор.

К следующему поколению принадлежат Домиций Афр из Нима и Юлий Африкан из Сента. Оба запятнали себя ремеслом доносчиков в Неронову пору. Африкан обесчестил себя, принеся Нерону поздравление по поводу смерти его матери. Правда, ирония чувствуется в нем: «Твоя Галлия умоляет тебя, о, цезарь, мужественно вынести твое счастье». Как оратора, его хвалят за яркость и силу, и вместе упрекают в изысканности и длиннотах. Домиций Афр был претором при Тиберии, консулом при Калигуле, куратором вод при Клавдии. Квинтилиан считает его величайшим оратором той поры за верность его классическим традициям, за чистоту вкуса, выгодно отличавшие его на фоне манерности и напыщенности, введенной в литературную моду испанцами. Он славился своим остроумием, тонкими выходками, полными веселого лукавства.

Такое остроумие отличает и Марка Апра, адвоката и хулителя стихов в Тацитовом «Диалоге». Он представляет здесь положительный ум, практический здравый смысл, немного низменного склада. Но и он вдохновляется, говоря о своем искусстве, которое находит прекраснейшим за его практическую полезность. Вполне новый человек по духу, он, в общем, не в пример Афру, не отличается уважением к освященным традицией образцам. Великие имена ему не импонируют. Несколькими колкими словечками он развенчивает цицероновский период. Он любит короткую, игривую и искрящуюся фразу, – в духе Сенеки. Рядом с ним Тацит выводит его соотечественника и соперника Юлия Секунда, племянника Юлия Флора, натуру более гармоничную, более полную и богато развитую… Итак, из четырех собеседников этого диалога двое оказываются галлами.

Южный бассейн Роны, подобно итальянской Кампанье, остался сильно насыщенным эллинизмом. Этим, вероятно, объясняется направление Трога Помпея. Из извлечения Юстина нам трудно угадать, каково было его большое историческое произведение. Плиний Старший говорит о нем с уважением. Можно уловить только план его и общий замысел, откуда видно, что этот воконтий чувствует и мыслит, как настоящий грек. Основание Империи совершалось на его глазах. Его дед служил при Помпее (откуда его имя), его отец был секретарем при Цезаре, и все-таки Рим представляется ему только некоторым привеском к Греции. Центром и узлом всемирной истории рисуются ему не римские победы, а завоевания Александра Македонского.

Те же влияния формировали сто лет спустя полиграфа Фаворина, уроженца Арля, но грека до глубины души, каким мог быть только афинянин или александриец. Он много лет провел среди эллинского общества, и из его многочисленных сочинений ни одно не написано по-латыни. Любимец Адриана, тесно связанный с Иродом Аттиком и Плутархом, ученик Диана из Прузы и учитель Павла Гелла, он интересует нас в качестве совершенного представителя эрудиции своей эпохи, – эрудиции мелочной и бесплодной, без значения и глубины.

Галльская литература долго цвела вне родины. Рим привлекал к себе все выдающееся. Лучшие галльские ораторы блистали на римской кафедре. Положение дел изменилось в IV веке, когда Галлия стала ареной политического и духовного возрождения. Роль Галлии в защите Империи и в ее внутренних смутах, присутствие императоров и их двора, деятельность университетов, – все это дало новый толчок умственной деятельности. При полном почти безмолвии, воцарившемся в Италии, Африке, Испании, ее голос звучал громко, во славу римского величия и латинской музы. Это был великий век ее литературы, если это слово не слишком сильно по отношению к произведениям, обличающим уже истощенное и пораженное на смерть общество.

Эта литература – преимущественно риторическая. Характернейшим ее продуктом является сборник, известный под именем «Латинских Панегириков». Он содержит 8 речей, которые были произнесены в Галлии, притом – за исключением одной – перед императорами, в Трире, по поводу какого-либо важного факта или памятной даты их царствования: дня рождения Максимиана, покорения Британии, свадьбы Константина и Фавсты, поражения Максенция на Мильвийском мосту и т. д. Большинство этих речей анонимны. Мы знаем автора только одной: это увещание, произнесенное перед наместником Лионской 1-й в 297 году на Отенском форуме ритором Евменом, только что призванным к руководству Отенским университетом.

Тщетно пытались установить, не принадлежат ли ему и другие речи сборника. Одно несомненно, что все они сочинены его современниками и большинство – его коллегами. Сам сборник, по-видимому, составлен в Отене как документ в пользу Отенской школы и ее преподавания, II, как таковой, прекрасно характеризует требования ораторского искусства в эту пору и в этой среде.

Нам, конечно, не может нравиться это парадное, официальное, придворное красноречие, по образцу Панегирика Плиния, который поэтому и фигурирует в начале сборника, и приемы которого повторяются в неловких подражаниях, доводящих их до карикатурности. Все отталкивает в этом потоке похвал, где гипербола соперничает с глупостью, где изысканность формы прикрывает убогость содержания. Но следует быть справедливым. Не все лживо в этих надутых похвалах, не все пусто в этой в общем-то бедной мысли. Из-за условных тем просвечивает искреннее чувство, верная мысль, несколько оправдывающая эту плохую риторику и располагающая нас к снисходительности. Здесь прорывается горячий патриотизм, который иногда выражается с захватывающей силой, законное чувство благодарности к императорам, при всех своих отрицательных сторонах сумевших задержать гибель Империи и обеспечить Галлии давно утраченный мир. Сам стиль не без достоинств. Он заимствуется из хорошего источника, основан на хорошей цицероновской традиции, хотя лишен оригинальности и отзывается школой, а не жизнью. Неприятен в нем избыток некоторых особенностей: монотонная и манерная изысканность, непоколебимое самодовольство во всех приемах и ухищрениях мастерства. Но как ставить это в вину последним фанатикам античной цивилизации? Их искусство во всех его мелочах воплощало все, чему угрожали успехи варварства. Риторика, как было удачно замечено, была своеобразной формой римского патриотизма.

Поэзия этой эпохи представлена Авзонием. Около 260 года, в эпоху Тетрика, благородный эдуй Агриций, замешанный в политических событиях эпохи, подвергся проскрипции и бежал в Аквитанию, в город Дакс, где для добывания средств к существованию эксплуатировал кое-какие познания во врачевании и колдовстве – последние остатки друидической мудрости. Здесь он женился и имел сына и трех дочерей. Этот сын, Арборий, сделался адвокатом, а потом профессором в Тулузе и попал воспитателем в императорскую семью. Одна из дочерей вышла замуж за врача Юлия Авзония, который поселился в Бордо и сделал блестящую карьеру. Впоследствии он получил иллирийскую префектуру. От этого брака в 310 году родился Децим Магн Авзоний – слава семьи. Нам известна его жизнь. Она представляет полное сходство с судьбой его дяди Арбория, имевшего на него большое влияние. Только он поднимался медленнее и достиг более высоких степеней. В качестве профессора он 30 лет преподавал в своем родном городе. Только в 369 году воспитание молодого Грациана послужило для него ступенью к высшим должностям. Под конец жизни, осыпанный почестями и богатый, он опять вернулся в родной город. У него было несколько вилл около Бордо, Пуатье, Сента. Здесь проводил он свою жизнь, счастливый, уважаемый, окруженный семьей, учениками, друзьями, работая, сочиняя стихи. Лучшие его произведения относятся к этому периоду.