Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 54 страниц)

История распространения христианства довольно темна, особенно в Галлии. Поглощенные настоящими испытаниями и надеждой на иную жизнь, христиане не заботились о составлении летописи рождающихся общин. В лучшем случае записывались только рассказы о страданиях и мужестве их мучеников: иногда это копии с официальных протоколов следствия, иногда частные сообщения, писанные очевидцами или с их слов. Но в первоначальной своей форме эти «Acta martyrum» (деяния мучеников) не сохранились. Многие исчезли во время последних гонений, другие были переделаны писателями IV века, желавшими украсить их назидательными подробностями и цветами красноречия. Отсюда получились документы, которые не являются ни подлинными, ни фальшивыми, где трудно отличить легенду от истории.

Благочестивое усердие средневековых людей не удовлетворилось этими первыми изменениями. В Галлии больше, чем где бы то ни было, торжествующий католицизм не мирился с той неизвестностью, которой окружено было начало епископских диоцезов. Молчание документов дополнено было воображением: это видно уже из некоторых мест Григория Турского. Города Галлии как бы состязались в религиозном тщеславии. Многие церкви начинают возводить себя к первым векам христианства.

Возникает легенда, что многие личности Нового Завета – Лазарь, Марфа, Мария Магдалина, Дионисий Ареопагит, Кресценций – были в Галлии. Прежних епископов, имена которых были известны для некоторых городов, без указания века, когда они жили, – сделали современниками и учениками апостолов. Так заполнилась первоначальная история христианства в Галлии благочестивыми апокрифами и романическими выдумками^[262].

В IV веке эти легенды были еще неизвестны. Один из знаменитейших авторов эпохи Сульпиций Север пишет просто в своей Хронике: «При Марке Аврелии разразилось пятое гонение. Тогда впервые увидели мучеников в Галлии, так как Господня вера поздно принята была за Альпами»^[263].

Христианство пришло в Галлию с греческого Востока. Греческие, сирийские, азиатские купцы постоянно появлялись на берегах Прованса, поднимались по Роне. В I и II веках эти иностранцы, являясь из областей, где процветали церкви, основанные св. Павлом и его сподвижниками, должны были занести христианство: в Провансе найдено немало христианских эпитафий, и в них долго держался греческий язык. Во второй половине II века существуют христианские общины во Вьенне и Лионе. В одном письме к «братьям Азии и Фригии… служители Христа, живущие в Лионе и Вьенне» рассказывают о мучениях, «которым подверглись их братья при Марке Аврелии»… Это – старейший и ценнейший документ для истории христианства в Галлии.

Факт посылки этого письма обнаруживает тесные отношения между городами ронской долины и церквами Азии. Сверх того, известно восточное происхождение некоторых мучеников: епископ Потин был из Азии, Аттал – из Пергама, врач Александр – фригиец. Они принадлежат к разным классам общества. В Лионе и во Вьенне мы находим благородного Веттия Эпагата, бедную служанку Бландину и т. д. Эти верные составляли небольшую общину, именовались «братьями», помогали друг другу, поддерживали бедных вдов, сирот, были преисполнены духа милосердия, вызывавшего восхищение даже их врагов. Они собирались для пения молитв, прославления Бога и скромных трапез, имя которых (стр. 272 греч. текст) означает «любовь».

Несомненно, лионская община просуществовала уже некоторое время, прежде чем появиться в истории. Первым ее центром был, вероятно, купеческий квартал Эне. В августе, когда вокруг алтаря Рима и Августа сходились представители Галлии, тут открывалась ярмарка. Толпа относилась враждебно к христианам за их обособленность, осуждение языческих праздников, за окружавшую их таинственность. О них распускали слухи, будто они почитали бога с ослиной головой, на своих собраниях убивали ребенка, съедали его мясо и предавались ужасному разврату.

В царствование Марка Аврелия, в 177 году, эта вражда обострилась вследствие общественных бедствий, в которых винили христиан. Кроме того, Лион был религиозным центром. Его праздники были источником не только увеселений, но и выгод для жителей: стало быть, христиане, отвращаясь от официального культа, подрывали честь и благосостояние города. Им стали запрещать посещение общественных бань, форума, оскорбляли их на улицах, бросали камни, грабили их добро. Наконец нескольких схватили II, в сопровождении трибуна, магистратов и громадной толпы, привели на форум, где их допросили и где они признали себя христианами. Но лионские магистраты не имели права жизни и смерти, пришлось ждать наместника провинции. Все это очень характерно для выяснения причин гонений. Гуманные императоры, а такими было большинство императоров II века, и большая часть провинциальных наместников неохотно применяли крутые меры против христиан. Но толпа брала на себя инициативу, она являлась к преторию, таща нескольких несчастных, опьяненная собственными криками. Перед грозящим бунтом магистрат был вынужден начать дело.

Императорский легат приехал. Нам неизвестно его имя, очевидно, это был человек жестокий, ибо он использовал свое суровое право – право прибегать к пыткам, раз дело шло не о римском гражданине. Верные следили с тревогой за допросом, стоя в первых рядах толпы. Молодой Веттий Эпагат, принадлежавший к лионской аристократии, приближается к трибуналу и просит позволения ходатайствовать за обвиняемых. Поднимается крик изумления. «Ты – христианин?» – спрашивает его легат. – «Да», – отвечает Эпагат твердо. Тогда его схватывают… Таким образом, достаточно было признать себя христианином, чтобы попасть под кару закона^[264].

После каждого допроса обвиняемых уводили в темницу. Новые аресты увеличивали их число. Хватали их рабов, не принадлежавших к христианству, и пытками исторгали у них сообщения о чудовищных кровавых оргиях, в которых обвиняли христиан. Заключенных терзала и другая тревога. Уже десять из их среды ослабели среди этих страданий: выдержат ли остальные до конца пытки допроса, муки близкой смерти? Христиане смотрели на муки как на славное, но страшное испытание, которое трудно выдержать без приготовления, и Тертуллиан в некоторых своих трактатах дает правила, как укрепить тело и сделать его менее чувствительным к страданию. Ярость толпы, солдат, легата увеличивалась по отношению к тем, которые подавали твердый пример мужества, как Санкт – диакон Вьеннской церкви, Матур – новообращенный, Аттал из Пергама, служанка Бландина. Магистрат, допрашивавший Санкта, спросил его, из какой он страны, из какого города, свободный ли он человек или раб. «Я христианин» – был ответ, намекавший, что в этом имени была и родина, и семья. Легат велел приложить к телу мученика раскаленные полосы меди. Мясо горело, но Санкт не поддавался.

В упоении небесной радости ему уже мнился источник живой воды, истекающий из лона Христа, который его освежал и укреплял. Когда его перенесли в темницу, тело его представляло сплошную зияющую рану. Через несколько дней это кровавое и вспухшее тело снова подвергли истязаниям, в надежде, что дух мученика ослабеет. Но Санкт боролся с новой энергией.

Не менее мужественна была Бландина. Она была молода и нежна. Ее госпожа – христианка, как и она, и остальные верные трепетали за нее, боясь, что она ослабеет, «но Христос – гласит письмо – пожелал показать, что ему угодно прославить смиренных, малых и презираемых людьми». Бландина утомила палачей, которые с утра до вечера сменялись, подвергая ее всем родам пытки. Они признали себя побежденными, с изумлением видя упорство этого слабого тела, истерзанного ранами, которое, – говорили они, – могла убить первая пытка. Бландина, чтобы укрепиться в борьбе, повторяла, как славный атлет: «Я христианка… Мы не делаем зла»… Героизм маленькой служанки, как верно замечено, был моральной реабилитацией раба.

Одним из последних был захвачен глава общины, епископ Потин, 84 лет. Он был болен и едва дышал, но когда его привели к трибуналу, он почувствовал себя укрепленным желанием близкого мученичества. Это тело, истощенное старостью и болезнью, казалось, исполнилось жизни, чтобы послужить торжеству Христа. За ним шли магистраты и толпа, со всех сторон теснившая его, «как если бы он был сам Христос». Легат спросил его, каков бог христиан. «Ты познаешь его – был ответ – если ты его достоин». Тогда ближайшие стали ударять его ногами и кулаками; стоявшие дальше бросали в него все, что нашли под рукой. Когда его снова ввели в темную, грязную темницу, где держали христиан и где многие умерли, он был чуть жив. Через два дня он испустил дух.

Следствие было окончено. Пленники знали, что их ждет смерть, и в глубине своих темниц, уже оторванные от земли, поглощены были видениями лучшего мира. Чтобы провести на глазах толпы их последние мучения и их смерть, легат решил предать их на растерзание зверям в амфитеатре (его остатки недавно открыты близ Фурвье)^[265]. Матур, Санкт, Аттал, Бландина прошли по арене. Перед Атталом несли доску с надписью: «Вот Аттал – христианин», но так как было известно, что он римский гражданин, что давало ему привилегию быть обезглавленным, – то его снова увели в темницу. Матур и Санкт, сначала отданные зверям, были посажены на железные раскаленные кресла. Но так как они жили и после этих мучений, их задушили. Между тем Бландина была привязана к столбу. Верные, видевшие ее, думали о распятом Христе. Звери не тронули ее, она присутствовала при смерти товарищей и затем снова была отведена в темницу.

Прежде чем приступить к новым казням, легат запросил императора. Марк Аврелий отвечал, что следовало обезглавить тех, кто признал себя христианами, и отпустить тех, кто отрекся. Легат пошел дальше: он обезглавил только тех, которые были римскими гражданами, остальных сберег для амфитеатра. Кровавые зрелища возобновились 1 августа, с началом местных празднеств. Под конец приберегли самых юных и слабых, заставив их присутствовать при страданиях их братьев. Это испытание выпало на долю Бландины и мальчика Понтика, 15-ти лет. Когда наступил последний день, им предложили принести жертву, они отказались. Они остались одни на арене, под грозными криками черни, которую не трогала ни их юность, ни их слабость. Бландина, боясь, что ее товарищ уступит, стояла подле него, ободряя его. Понтик умер. Тогда, радуясь близкому концу, она сама кинулась на муки. Истерзанная ударами бича, брошенная зверям, потом запертая в клетку с быком, который кидал ее в воздух, она больше не чувствовала ничего – «она беседовала с Христом». Ее пришлось задушить. «Сами язычники признали, – говорит рассказчик, – что никогда женщина из их среды не вынесла бы подобных мучений».

Жертвы были преследуемы и после смерти. Зная, что христиане верят в воскресение, язычники решили уничтожить тела, в уверенности, что в таком случае они не воскреснут, и в расчете сильнее устрашить этим остальных. Их сожгли, и их прах бросили в Рону. Самые гуманные спрашивали с сожалением: «Какую помощь оказал их Бог? К чему послужила для них эта религия, которую они предпочли жизни?». По преданию VI века, видение открыло тела трех мучеников, и верные могли их похоронить.

Лионская церковь выдержала пронесшуюся над ней бурю. Священник Ириней стал ее главою. Как и Потин, родом с Востока, он был учеником славного Поликарпа, епископа Смирны. Он скоро прославился во всем христианском мире своей ученостью и милосердием. Большое сочинение^[266], в котором он выступает против ересей, столь многочисленных в его время, представляет один из старейших памятников христианской теологии. Эти ереси, родившиеся на Востоке из соединения падающей языческой философии с христианскими идеями, – захватили и Запад, угрожая не только догме, но и нравственности. Одни из ересиархов поощряли распущенность, другие проповедовали суровый ригоризм; против авторитета епископов и священников все они опирались на права личного вдохновения, пророческого духа. Брак и личная собственность отвергались. Эти учения, дававшие широкое место иллюминизму и экстазу, соблазняли толпу, особенно женщин. Они были известны в Галлии во времена Марка Аврелия; может быть, под их влиянием находились даже некоторые из лионских мучеников. Ириней жалуется, что в области Роны многие женщины увлечены этими заблуждениями: одни, исповедав их, покаялись, другие, не смея в этом признаться, отчаялись в Боге. Лионский епископ считался «светилом Галлии и Запада», – так называет его один писатель V века. Твердость его и такт содействовали мирному разрешению одной очень острой литургической распри. Христианские общины не имели однообразных правил для установления срока Пасхи. Римский епископ Виктор хотел навязать всем обычай своей церкви. Азиатские епископы резко протестовали. Виктор объявил их отлученными от церковного единства. Тут Ириней вступился и «от имени братьев, руководимых им в Галлии», напомнил Виктору правила милосердия и уважение к традиции. Однако же, вместе с тем, он был первым епископом, свидетельствовавшим в пользу примата римской церкви. В часто цитировавшемся отрывке он заявляет, что церковь, «основанная славными апостолами Петром и Павлом, стоит на первом месте, и к ней должны примкнуть верные, ибо она лучше других хранит апостольское предание».

Умер ли Ириней мучеником? Рассказы о его смерти полны неточностей и легенд. В III веке имя Лиона не появляется в истории гонений. Судьбы общины, на момент озарившейся таким ярким светом, ускользают от нас.

В остальной Галлии, там и сям, в конце II века и начале III существуют группы верных. Ириней говорит, хотя и неясно, об основании церквей в римских провинциях Кельтике и Германии. Несомненно существование христианской общины в Отене. Здесь один благородный юноша Симфориан на празднике в честь Кибелы отказался совершить идоложертвенный акт и был обезглавлен. В этом городе найдена греческая надпись, полная восточного мистического символизма^[267].

«О, божественное чадо небесной рыбы! прими с сердцем, полным почтения, бессмертную жизнь среди смертных; обнови душу твою, мой друг, в божеских водах, в вечных волнах мудрости, дающей сокровища. Прими сладкую, как мед, пищу благоухания святых, прими, ешь и пей, держа ('Ιχθυς в твоих руках. ('Ιχθυς) дай мне милость, которой я жажду, господин и защитник! Пусть мать мoя почиет в мире, молю тебя, свет мертвых! Ашандий, отец мой, которого я люблю вместе с моей нежной матерью и всеми моими родными! в мире ('Ιχθυς) вспомни о твоем сыне Лектории».

II. Миссии III века и положение христианства в Галлии в начале IV в.

«В царствование Деция, – пишет Григорий Турский, – семь человек, посвященных в епископы, посланы были в Галлию для проповеди новой веры, как это сообщается в страданиях св. Сатурнина… Вот их имена: в туре был Гатиан, в Арле – Трофим, в Нарбонне – Павел, в Тулузе – Сатурнин, в Париже – Дионисий, у арвернов – Австремоний, в Лиможе – Марциал». Эта миссия, как сообщает он, была послана из Рима. О некоторых из этих епископов Григорий не дает точных данных. Он упоминает об обезглавливании св. Дионисия^[268]. Он рассказывает, что Сатурнин, привязанный к ногам дикого быка, был сброшен с Тулузского капитолия. О Гатиане, одном из своих предшественников в Туре, Григорий говорит довольно много, указывает даже год его появления в Туре (совпадающий с первым годом правления Деция), рассказывает, как он должен был иногда скрываться от нападений «сильных людей, осыпавших его оскорблениями», как по воскресеньями тайно он служил обедню в криптах. «Так жил он в Туре 50 лет, умер в мире и был погребен на кладбище христианского квартала. После него епископат оставался вакантным 35 лет». Один из его учеников, Урсин, основал церковь в Париже. Он вербовал своих адептов среди бедняков. Одно важное лицо, Леокадий, происходивший из семьи лионского мученика Веттия Эпагата, открыл свой дом верным; там устроена была церковь. Но в общем все, касающееся миссий III века, очень темно, и свидетельство Григория Турского не имеет цены точной хронологии. Если известно существование нескольких епископств в Провансе, Арле, Марселе, Везоне, Ницце, Оранже, Апте, то относительно Аквитании мы не знаем ничего верного ранее IV века: в 314 году существуют епископы в Озе, Габале, Бордо. В других местах более древними представляются церкви Реймса, Санса, Руана, Парижа, Отена. В рейнской области – в Трире и Кельне – встречаем епископов в начале IV века. Вероятно, христианство было принесено сюда в течение III века легионами или иноземными купцами^[269].

В начале IV века, когда Диоклетиан и Галерий подняли на Востоке войну против христианства, верные Галлии наслаждались относительным миром. Цезарь Галлии, Констанций Хлор – более политик, чем солдат, избегал мер, отталкивавших его гуманное чувство, так же как и политический смысл. Он, подчиняясь формально эдиктам императора, разрушил несколько церквей, но не преследовал лиц. На Востоке число и влияние христиан могло встревожить даже такого спокойного политика, как Диоклетиан. В Галлии, рассеянные в немногих городах, они не внушали опасений. Это помогает понять поведение Констанция Хлора. У нас нет никаких оснований предполагать в нем приверженность христианству или нечто большее, чем доброжелательный интерес. Но сын его Константин в 312 году, вступив в борьбу с Максенцием, уже объявил себя защитником христианства и поместил на своем знамени монограмму Христа. Миланский эдикт, изданный после победы, гарантировал христианам право жить, владеть имуществом, справлять религиозные церемонии. Еще не будучи официальным, христианство становилось покровительствуемым культом. Отныне церковь могла, опираясь на государство, довершить религиозное завоевание Галлии, но здесь ее задача была труднее, чем в других частях Империи^[270].

В Галлии, как и везде, культ первых христианских общин был прост.

«В день солнца, – пишет апологет Юстин, – жители городов и сел собираются в одном месте. Читаются, насколько позволяет время, деяния апостолов и писания пророков. Затем читающий останавливается, и председатель делает увещание, где убеждает следовать только что приведенным прекрасным примерам. Все встают и читают молитву. Когда она окончена, приносят хлеб, вино и воду; председатель молится и благодарит – столь долго, как только может; народ отвечает – аминь. Тогда дают каждому часть благословенной пищи и питья и посылают их через диаконов отсутствующим».

Богословские споры, особенно на Востоке, были очень утонченны, но народные верования просты. Верные представляли Христа кротким и близким покровителем, с чертами Доброго Пастыря. Догматы искупления и воскресения пленяли их душу. Смерть казалась им сном, и – согласно обычным выражениям надписей в Галлии – они «покоились в мире, чтобы совоскреснуть с Христом и жить вместе с Ним, с мучениками и святыми». Рай они представляли прекрасным садом, полным света, цветов и благоуханий, с палатками, где блистали золото и драгоценные камни.

Но уже в христианском обществе зрело немало зародышей беспорядка и порчи. Эльвирский собор 300 г. вскрыл те язвы, от которых страдали испанские общины, и которые, вероятно, были небезызвестны соседним галльским. Верные ослабевали духом, новообращенные возвращались к идолам, брали на себя должности фламинов. В среде христиан находятся развратники, прелюбодеи, сводники, лихоимцы; девы, посвятившие себя Богу, забывают свой обет. Сами священники подают пример легкости нравов. По мере того, как росло число адептов христианства, оно теряло свою первоначальную чистоту. Мечта простых душ, жаждущих правды и добра, превращалась в несовершенное учреждение, доступное людским страстям.

III. Святой Мартин

В течение IV века борьба христианства и язычества меняется в характере. Христианство еще не государственная религия, но уже религия императоров, которые всем своим авторитетом покровительствуют ее успехам. Оно хочет не только спасать души, но и властвовать над миром. Наоборот, ослабевшее язычество сохраняет только видимость официального культа. Скоро из гонителя оно становится гонимым. Наследники Константина, побуждаемые епископами, издают эдикты, уничтожающие храмы и запрещающие жертвы. В 408 году Гонорий поручает самим епископам следить за их исполнением.

Эти суровые меры нелегко было применять. Язычники составляли еще большинство. В Галлии, где нередко на целую область не было ни одной христианской общины, существовавшие подвергались местным гонениям. В Туре, «вследствие противодействия язычников», епископат остался незамещенным с начала IV века до смерти Константина. Христиане этой поры «служили божественные службы тайно и в скрытых местах, потому что, если застигли кого-либо из них, его осыпали бы ударами и казнили мечом»^[271]. Религиозные преобразования, осуществляемые императорами, возмущали язычников, и во многих местах они решались на насилия. В 323 году Константин вынужден принять меры против тех, «которые будут принуждать духовных лиц или мирян к участию в очистительных жертвах». Толпа, поднявшаяся против верных, находила пособников в муниципальных магистратах. Что касается императорских чиновников, большинство, даже на высших ступенях иерархии, были язычниками.

Еще хуже было положение христианства в деревнях. Термин pagani, жители paga, сельские жители, с IV века получил религиозное значение – язычника, поклонника прежнего культа. Еще в конце века, несмотря на деятельную проповедь, большие местечки не насчитывали ни одного христианина. Друидизм давно утратил свою жизненность, но из смеси римской и кельтской мифологии образовалась народная религия, памятники которой – часто неясного значения – во множестве попадаются на французской почве. Лицам, стремившимся проповедовать в деревне, немало мешал язык, на что указывает Ириней в своем трактате против ересей. Кельтский еще не исчез, и остатки народных говоров, смешиваясь с вульгарным латинским языком, делали понимание его очень трудным для иноземца.

Многочисленные миссионеры работали над обращением деревни. Славу остальных в этом отношении превзошла слава св. Мартина Турского, чем он обязан не только своему апостольскому рвению, но и энтузиазму одного из своих учеников, аквитанца Сульпиция Севера^[272]. Житие св. Мартина, которое Сульпиций написал около 400 г., очень распространенное в Галлии, сделалось в ней образцом той агиографической литературы, где чудесное заменяет историю. К этому житию автор добавляет некоторые новые факты в своих диалогах, героем которых является опять-таки св. Мартин. Три его письма говорят о смерти святого. Несмотря на это, история св. Мартина остается во многих пунктах неясной. Сульпиций Север сам признается, что его обвиняли в преувеличениях и даже во лжи.

Св. Мартин родился в Сабарии, в Паннонии. Его отец, римский солдат, достиг положения трибуна. Детство его прошло в Павии. Обратившись в христианство, он против воли вступает в армию, где ведет целомудренную и воздержанную жизнь. Милосердный ко всем, он однажды зимой в Амьене разрезает ударом меча свой плащ, чтобы дать половину бедняку. Во время одного варварского нашествия, вызванный для получения награды, он отказывается от нее, объявляет императору, что он – воин Христов и просит отставки. Когда его обвиняют в стремлении уклониться от опасности, он отвечает: «Так как мое поведение объясняют трусостью, то завтра я стану в рядах сражающихся, без оружия, и во имя Господа Иисуса, охраняемый крестным знамением, а не щитом и шлемом – бесстрашно проникну в середину врагов». Он не имел случая исполнить свое обещание: на другой день враги просили мира. Выйдя из армии, Мартин отправился к Иларию, епископу Пуатье, чтобы под его руководством научиться благочестивой аскетической жизни.

В 379 году народный энтузиазм возвел его, помимо воли, на епископскую кафедру Тура. Многие из епископов избирателей не хотели голосовать за этого аскета, «покрытого лохмотьями, нечесанного, лишенного благородства»… Он был поистине избранник народа.

Мартин не является ни великим теологом, ни выдающимся оратором. Уже будучи апостолом, он сохранял от своей военной жизни известную суровость характера. Вступив в армию Христа, он ведет против язычества беспощадную войну. Вместе с тем он ревностный адепт монастырской жизни: в двух милях от Тура, в дикой местности, запертой между холмом и Луарой, он создает монастырь и там запирается в деревянной келье. Восемьдесят учеников окружают его; большинство селится в пещерах, вырытых в утесе. Здесь соблюдают общность имущества и не занимаются никаким ремеслом, кроме списывания рукописей.

Жизнь здесь сурова, пища скудна. А между тем среди этих аскетов – много знатных, и монастырь св. Мартина – Magnum Monasterium, «Мармутье» вскоре стал питомником епископов, влияние которых охватывало всю Галлию. «Какой город, – говорит Сульпиций Север, – не хотел бы иметь епископом монаха из монастыря св. Мартина?».

Отсюда св. Мартин предпринимает смелые походы против язычества. Он проникает в бурги, в деревни, где христианство совсем неизвестно, он нападает на древние, богатые святилища – центры еще живых культов и разрушает их, чтобы воздвигнуть на их месте церкви и монастыри. Не раз он находится в опасности. В Отенском округе поселяне бросаются на него; один даже поднимает меч, но, по словам Сульпиция Севера, чудо повергает его на землю. Чудесные исцеления отмечают его путь. Толпы обращаются и просят крещения. Трудно определить точно страны, где он проповедовал: Сульпиций Север воздерживается от точных указаний, а позднейшие легенды связывают имя св. Мартина с такими местами, где его, конечно, никогда не было. Его миссия была особенно деятельной в центре: в Турени, Анжу, в округах Шартра, Отена, Санса, Парижа. По Григорию Турскому, он посетил также Сентонж, Ангумуа. По-видимому, был он и во Вьенне, где найдена эпитафия одного верного, которого он крестил.

С другой стороны, он заявляет себя защитником угнетенных, против насилия имперских чиновников. В Туре граф Авициан – «этот хищный зверь, который питается людской кровью и смертью несчастных», – смягчается в его присутствии и отпускает заключенных, которых хотел умертвить. Отправившись однажды с просьбой к императору Валентиану, св. Мартин сперва был выгнан из дворца. Когда же он наконец явился перед императором, и последний не встал перед ним, его трон загорелся. Тогда он понял волю неба и исполнил просьбу святого. В Трире, тогда как остальные епископы, в роли низких угодников, теснились вокруг узурпатора Максима, – св. Мартин отказался сесть за его стол и объявил, что он «не может есть с человеком, который украл у одного императора власть, а у другого – жизнь». Он предсказал ему, что тот погибнет, если пойдет войной на Италию и нападет на Валентиниана. Максим и его жена преклонились перед этой смелостью, соединенной с таким благочестием. Во времена присциллиановой ереси, когда другие епископы побуждают Максима к преследованию испанских еретиков, Мартин осуждает это вмешательство светской власти в дела церкви. Чтобы предотвратить меры насилия, он согласился пойти на совещание со своими товарищами, но потом никогда не мог себе этого простить. «Он прожил еще 16 лет, но больше не ходил ни на какие соборы и избегал епископских совещаний». Он умер в Канде (Candes), недалеко от Тура, вероятно, в 397 году. Жители Тура торжественно перевезли его тело, и впоследствии, заботами епископа Перепетуя, над его могилой была воздвигнута большая базилика.

Культ св. Мартина распространился по всей Галлии. Во многих местах показывали следы его шагов, всюду воздвигались церкви его имени, вокруг его памяти росли легенды^[273]. Его имя стало как бы символом евангелизации Галлии в IV веке.

Среди деятелей этой миссии один из самых энергичных, Виктриций, епископ руанский, лично знал св. Мартина. Солдат, как и он, он чуть не поплатился жизнью за отказ продолжать военную службу. Около 398 года Павлин Ноланский приветствует его, как избранного Богом для распространения света «в Моринии, в ее диких лесах и ущельях, где можно встретить только бродяг, варваров да местных разбойников, занимающихся грабежом». Верные множились в городах, местечках, деревнях. Воздвигались церкви и монастыри. То же происходило и в стране нервиев, «которых доныне почти не коснулось дуновение Господне…» «Руан, безвестный прежде, ныне получил широкую известность и считается в числе городов, украшенных святилищами». На Западе христианство очень медленно проникало в Бретань. В центре – св. Мартин из Брива (Brives), ученик Мартина Турского, кажется, умер мучеником. В Отене в начале V века жители возили еще по полям и виноградникам покрытую покрывалом статую Кибелы. Рассказывают, будто после крестного знамения, сотворенного епископом Симплицием, идол упал, и пораженная толпа обратилась ко Христу.

В области Рейна, в Трире, еще к концу IV века община удовлетворялась одной церковью, а между тем это был важный христианский центр Запада. Нигде не было найдено такого множества христианских эпитафий. Кельн имел епископа, но, кажется, в 355 году его община была еще очень немногочисленной. В ту же эпоху обнаруживается существование общины христиан в Тонгре с ее епископом. В Майнце в 368 году, когда в воскресенье на город напали аламанны, «большинство жителей было в церкви». В Лотарингии Тульская церковь существует в IV веке, но начало церквей Меца и Вердена покрыто мраком.

Если во многих городах епископат появляется во второй половине IV и в начале V века, то в деревнях обращение совершается очень медленно. Императорские эдикты, запрещающие прежние культы, самим своим обилием свидетельствуют о своем бессилии. В 395 году один галльский ритор, живший в Риме, читал на форуме Марса небольшую поэму об эпизоотии у быков. Выведенный в ней пастух рассказывает, что они излечились силой крестного знамения, «которое единственно чтится в больших городах»^[274]. Автор обращается то к бережливости крестьян, доказывая им, что христианство – экономная религия, не требующая расходов на жертвоприношения, то к их самолюбию, приглашая их следовать примеру городов. Блаженный Иероним, знавший Галлию во второй половине IV века, считает ее находящейся под ярмом язычества. Церковь докончит завоевание деревни, только бросив туда целые батальоны монахов, внедрив монастыри в самую глубину густых лесов. Это будет делом следующих веков.

Масса фактов доказывает упорную устойчивость прежних культов. В Бриуде, недалеко от могилы и капеллы св. Юлиана, возвышался еще храм, на колоннах которого стояли статуи Марса и Меркурия, и в котором язычники справляли свои службы. Внезапная гроза заставила их обратиться и ниспровергнуть своих идолов. Культ Меркурия был тем более живуч, что он сливался с культом национального бога. Чтобы его вытеснить, старались на его место поставить христианских святых, легенда которых напоминала его легенду: св. Михаил или св. Георгий, поражающие дракона, стали на место Луга, поражающего змея с бараньей головой. За отсутствием храмов и идолов, почитание привязывалось к скалам, озерам, источникам. Церковь начинает ставить на них свои символы. На перекрестках дорог водружается крест. У священных источников, на священных деревьях вешается какое-нибудь благочестивое изображение. В глубине лесов ставятся скромные часовни, Церковь освящает долмены и менгиры. Но старые верования выживают; часто перекрещенные во святых, старые божества сохраняют свои черты, и деревенское почитание открывает их действительную сущность под заемной одеждой, окружая их теплой, интимной любовью, как старых родных, в которых воплощается связь семьи. Часто древние боги, поставленные вне закона, выгнанные из населенных мест, захватывают леса, песчаные пустыни и там создают свое царство, куда не может бесстрашно войти христианин. Церковь, именующая их демонами, признает тем самым их развенчанную божественность. Такими представляются божеские троицы, охраняющие всякую семью и всякую страну, известные под именем матерей (matres, matronae, mairae). Римляне отождествили их с парками, откуда имя Fata (Фата), а от него – Fatue (Фатю), которое давали нимфам и которое превратилось в средневековую Фею^[275]. Сделавшись Bonnes Dames (Добрыми госпожами), Dames Blanches (Белыми дамами), обитательницами долменов, они сохранили свою роль защитниц. Легенда украсила их своей наивной поэзией.