Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 54 страниц)

Безупречный мастер, Авзоний в совершенстве владеет техникой своего искусства, изобретая самые сложные, самые странные комбинации стиха, вроде цепей, где каждая строчка оканчивается односложным словом, повторяющимся в начале следующей. Темой подобных ухищрений является прославление числа три, правлений цезарей, формулировка сентенций семи мудрецов и т. д. Верный традициям школы, он копирует Вергилия, Марциала, чьи двусмысленные эпиграммы находят в нем холодного подражателя. Эти школьные упражнения, эти тяжеловесные игрушки не исчерпывают его творчества. В его сборнике попадаются вещи, не лишенные изящества и грации, хотя не отмеченные особенной вдохновенностью или полетом воображения. Маленькое стихотворение о розах могло бы вдохновить Ронсара. Поэма о Мозеле заключает красивые картинки, удачно схваченные пейзажи. В них чувствуется, и этим особенно интересен Авзоний, та жилка личного, интимного, которая является чем-то новым для античной литературы. Он рассказывает о себе самом с легкой небрежностью, напоминающей его земляка Монтеня, тонко и живо рисуя детали своей повседневной жизни. Он обаятелен, когда предается просто и искренно настроениям своей привязчивой и честной натуры. Здесь человек гармонично сливается с поэтом. Его отец, жена, дети, учителя: все, кого он любит или любил, уголок, где он провел детство, его милый Бордо, – все это его искренно вдохновляет. – «Привет тебе, маленькое наследие, царство моих предков, которое мой дед, прадед и отец возделали своими руками. Увы, как бы желал я, чтобы оно досталось мне вместе с любимым человеком. Теперь моим уделом является труд и забота, – прежде отец представлял мне удовольствия, а себе брал остальное»… «Давно уже упрекаю я себя за холодное молчание о тебе, о, моя родина! Ты, славная твоими винами, твоими цветами, твоими великими людьми, нравами и умом твоих граждан, благородством твоего Сената! – тебя я еще не воспел… А между тем Бордо дал мне рождение, тот Бордо, где небо ясно и кротко, где щедро орошаемая земля производит богатство, Бордо – с долгой весной, с короткой зимой, с тенистыми холмами!.. Бордо принадлежит моя любовь, если Риму принадлежит мое почтение. Там я был консулом, там мое курульное кресло, но здесь – моя колыбель…» – Наконец, вот его поздравительное письмо ко дню рождения внука, о воспитании которого он нежно заботился: «Улыбнись моей старости! О, если б она могла еще отодвинуться от рокового конца, если б она могла продлиться безболезненно, и мне дано было принять участие в твоих радостях и видеть еще угасающие светила, прежде чем сойти в могилу. Да, дорогой внук! Возврат твоего дня рождения дает мне двойную радость, заставляет живее чувствовать счастье жизни, потому что слава твоя растет с прекрасным твоим возрастом, и я, старик, могу видеть тебя в цвете юности».

Конечно, эти излияния раздуты искусственной амплификацией, но в них много искреннего и трогательного. Эти нюансы тонких и нежных чувств, этот мягкий романтизм обличает в Авзонии настоящего галла, известными сторонами он уже современный француз.

Авзоний – христианин, но его религия довольно поверхностная, занимает немного места и в его жизни, и в его стихах. Его естественный оптимизм, его веселость не мирятся с христианским унынием. Проблемы, разрешение которых сулит вера, не смущают его спокойствия. Настоящий предмет его поклонения – это литература. Его сердце и воображение остались языческими. А между тем мир менялся вокруг него. Варвары, о которых он не думал в своем мирном убежище, были снова у ворот Империи – на этот раз для того, чтобы ворваться в них и утвердиться в ней окончательно. Св. Мартин потрясал Галлию своим огненным словом и совершал обращения массами. Из этой моральной революции рождалась литература, которая озарила последним сиянием галло-римскую культуру, но которая, будучи резко враждебной паганизму, имела в распоряжении для всего с ним связанного – только анафемы. Она принадлежит уже иному веку, и мы не будем переступать через его порог. Авзоний знал первых его представителей. Он видел, как его любимый ученик Павлин, – Павлин Ноланский отрекся от мира и предался Господу. Это было для него большим горем. Письмо, написанное по этому поводу, следует считать одним из лучших его произведений. Никогда у него не было более проникновенного тона, но его доводы удивительно наивны. В глубоких мотивах решения своего ученика старый книжник не понял ничего.

Зато уже откровенным язычником является Рутилий Клавдий Намациан, посвятивший Риму прекраснейшее из когда-либо вдохновенных им стихотворений. Его паганизм связан с его патриотизмом. Он был галл из видной семьи, родом из Тулузы или Пуатье, II, как и все галлы его времени, соединял в одном чувстве местное и римское отечество. Magister officiorum (магистр служб) в 412 году, городской префект в 414 году, он покинул в 416 году столицу и вернулся на родину, чтобы устроить свои имущественные дела, расстроенные варварским нашествием. Он описал нам свое плавание и свои высадки вдоль италийского берега в поэтическом «Итинерарии», который ценен не только в историческом и географическом отношении. Рассказ изобилует хорошими стихами, удачно схваченными штрихами, живописными картинками. Но если интересно путешествие, то еще интереснее описание отъезда. Прощание с Римом проникнуто отчаянием. Поэт не может оторваться от этой священной земли. Он со слезами целует ворота ограды и поет гимн благодарности и любви. В этот момент Империя уже всюду дала трещины. Конец был близок: вестготы занимали весь юг Галлии, шесть лет тому назад Аларих стоял лагерем на форуме. Эти события не поколебали веру Рутилия в судьбы Вечного Города. Никогда ни один поэт не воспевал его с такой любовью. Никогда его цивилизаторская миссия не была лучше понята и воспета более благородным языком. Мы цитируем этот отрывок, достойно венчающий историю галло-римской литературы.

«Слушай мольбу мою, Рим, гордая царица мира, Рим, который занял место в звездном небе, мать людей и богов, чьи храмы приближают нас к Олимпу! Тебя воспеваю я, и пока судьбы позволяют, ты будешь предметом моих песен. Кто может жить и забыть, что тебе он обязан спасением? Я скорее забуду солнце, нежели образ твой сотрется из моей святотатственной мысли, – ибо твои благодеяния, подобно его лучам, разливаются до тех пределов, где волны Океана обнимают землю. Оно само, кажется, вращается в своей орбите только ради тебя. Оно подымается над твоими владениями и над ними заходит. Всюду, где от полюса до полюса разливается жизненная энергия природы, – всюду проникла, мир, твоя сила. Для разных народов ты создал единое отечество. Они противились твоему владычеству, но твое владычество стало для них источником тысячи благ. Ты призвал побежденных приобщиться твоим законам, и мир благодаря тебе сложился в единую державу… Ты царствуешь, и имеешь право царствовать, и величие твоих деяний превосходит грандиозность твоих судеб. Подними свое торжествующее чело, укрась зеленым убором седину твоей священной главы! Уврачуй свои раны. Пирр, победитель во многих битвах – бежал пред тобою; Ганнибал кончил тем, что оплакивал свои победы. Не бойся роковых ножниц Парки. Ты будешь жить, пока существует шар земной, – пока небо держит на себе светила. То, что разрушило другие державы, – только укрепит твою. Ты только крепнешь и высишься в испытаниях. Твои несчастья готовят твое воскресение».

III. Искусство^[242]

Галлы так же страстно любили искусство, как и науку. Но их искусство, как и их литература, не имеет в себе ничего оригинального и является только последним отблеском классической традиции.

Путешественник, который по пути из Италии посещал галло-римские города, не чувствовал, что он перешел в другую страну. Он находил те же памятники, какие оставил по ту сторону Альп: форумы, храмы, портики, базилики, термы, театры, амфитеатры, триумфальные арки, мосты, водопроводы. Комбинируя и приспосабливая к своим нуждам и вкусам мотивы, идущие из Греции и Этрурии, римляне создали свой собственный архитектурный стиль. Он не оставался неподвижным, эволюционируя и в смысле строительных приемов, и в смысле эстетических принципов. Сдержанное изящество, которое характеризует I-й век, уступило место пышной, тяжелой декорации века Северов и массивным зданиям Константина. В галло-римской архитектуре, по зданиям, еще стоящим на почве Франции, и архитектурным обломкам, сохранившимся в ее музеях, можно проследить все эти изменения.

Частные жилища, дома богатых людей в городе и деревне еще меньше поразили бы италийца^[243]. Это – тот же план, то же расположение, с незначительными изменениями, вызванными особенностями климата: приспособлениями для топки и употреблением форточек. Внутри – та же мебель, та же декорация: фрески, мозаики, статуи. Но тут уже подражали не Риму, а прямо вдохновлялись образцами и уроками Греции. Римляне проявили оригинальность только в архитектуре. В других искусствах, объектом которых являлось только прекрасное, – они не перестали быть должниками Греции. Монополия художественных школ Афин, Пергама, Родоса, Александрии проявлялась, во-первых, в экспорте художественных произведений, а во-вторых – в эмиграции работников. Нанятые художники не создавали постоянных мастерских. Они вели странствующий образ жизни и переезжали туда, куда привлекал их расчет на какой-нибудь значительный заказ.

Из произведений искусства, выполненных в Галлии, мы знаем историю только колоссальной статуи Меркурия Арвернского – произведение Зенодора, который, наряду с этой работой, скопировал еще две чаши, приписываемые Каламису. Когда Меркурий был окончен, Зенодор был приглашен в Рим, чтобы сделать статую Нерона. Греки работали здесь и над менее значительными произведениями. Прекрасная лилльбонская мозаика носит подпись Т. Сения Феликса, гражданина Пуццоли. Часто греческие подписи встречаются и на произведениях гончарного искусства.

Те же иностранные мастера были, несомненно, инициаторами местных школ и мастерских. Такую местную мастерскую мы можем подозревать в Мартре, близ Тулузы. Там был открыт целый клад статуй, из которых иные восходят к I веку по P. X., большинство – к III и IV. Они скучены на тесном пространстве, часто в бесформенных обломках. Возможно, что это дело христиан, ограбивших местные виллы и похоронивших в громадной могиле языческих идолов. Их мрамор взят из соседних каменоломен (ныне Сен-Беа в деп. Верхней Гаронны). Очевидно, они сделаны тут же на месте: ничего не обличает в них искусного резца греческого скульптора.

Скульптуры, завещанные римской Галлией, можно разделить на несколько категорий. Это – прежде всего великие произведения, как Венеры Фрежюса, Вьенны и Арля, Арльский Фавн, Везонский Атлет, Отенский Воин и другие наиболее известные статуи – гордость французских музеев. Оригинальные создания или копии знаменитых произведений, они свидетельствуют только о вкусе любителей, которые приобрели их за большие деньги издалека. Затем идут второ– и третьестепенные произведения, более или менее удачные слепки, чаще всего посредственные и всегда банальные вещи – типы, размноженные так называемым эллинистическим искусством. Если на произведении нет подписи, и если оно из бронзы, то мы никогда не знаем, имеем ли мы дело с привозным или местным произведением, а в последнем случае – с работой местного или привозного мастера.

Остаются подлинные галльские произведения, – подлинные как по сюжету, так и по исполнению. Галльский сюжет, впрочем, еще не доказывает непременно их «галльского происхождения». Памятники этого рода – либо надгробные барельефы, представляющие сцены из реальной жизни, либо фигуры богов с атрибутами, передающими представления местного политеизма. Однако и иностранные артисты могли вдохновиться религиозной мыслью своих клиентов и уловить верный образ действительности. Решающей в данном случае оказывается фактура: в произведениях галльского мастера она является неловкой, нескладной, даже грубой, если не прямо варварской. Вероятно, не вся галло-римская скульптура такова; это – так сказать, только ее простонародная стихия, интересная с этой точки зрения, но не имеющая никакой художественной ценности.

Александрийская школа, наследница школ Малой Азии, была в I веке самым деятельным очагом эллинского искусства. Ее влияние на Галлию шло не только через Италию, но и путем прямых сношений. Между Египтом и средиземноморскими портами Галлии поддерживались постоянные связи. Ним, по своему первоначальному населению, был египетской колонией. Неудивительно, если египетские культы, идя по путям прилива восточных культов вообще, распространились по долине Роны до берегов Рейна. Неудивительно, если галлы, стремясь воплотить в человеческие типы представления о своих национальных богах, заимствовали некоторые из своих символов от эллинистического Египта Лагидов. Филиация между образом Сераписа и Диспатера неоспорима. Но главное, что Египет дал Галлии, это было последнее выражение того искусства, которое до конца сохранило способность обновления, – живописный барельеф, изобретенный пергамской школой, освобожденный от его героического стиля и сведенный к более скромным сюжетам. С тех пор, как он стал комнатной декорацией, он все больше склоняется к интимному реализму с его любовью к детали, к характерному в живой действительности, наблюдаемому в самых скромных существах, в индивидуальном портрете, в племенных особенностях. Все это мы находим в галло-римской скульптуре mutatis-mutandis, сообразно отличиям эпохи, места, качества, производителей и публики.

Барельефы Оранжа и Сен-Реми, относящиеся к началу I века, являются в монументальной скульптуре наиболее ярким образом этих тенденций. Присущим им стремлением ставить исторические сюжеты на место мифологических, соблюдением археологической точности, они уже предвозвещают тот стиль, который сто лет спустя развернется на Траяновой колонне. Но только в произведениях более скромного типа мы увидим с полной ясностью, как глубоко проникло в Галлию влияние александрийских образцов.

В погребальной архитектуре Галлии мы находим большое богатство типов, чаще всего подражавших греко-римским (за исключением только типа мегалитической гробницы, которому сельское население долго еще оставалось верным). В общем, это были памятники небольшого размера: саркофаги, небольшие колонны, стелы, алтари, беседки, а иногда там и сям вдоль дорог или внутри частной ограды гордо высились настоящие большие здания, из которых иные стоят и доныне. Более массивные состояли из двух гигантских каменных квадр, из которых верхняя лежала, немного отступя. Таковы гробницы, найденные в Лионе и напоминающие помпеянские. Другие, очень высокие, с двухэтажной базой и чем-то вроде купола на вершине – могут быть сопоставлены только с некоторыми сооружениями римской Африки. Самыми замечательными образцами этой постройки являются могила Юлиев в Сен-Реми, Секундини в Игле, в окрестностях Трира, – первая в строгом стиле I века, вторая с чертами безвкусия, характерными для эпохи упадка.

Надгробные памятники различаются не столько архитектурной формой, сколько характером декорации – в связи с тем, слабо или сильно колонизована была область, к которой они принадлежат. В долине Роны и на берегах Рейна особенно любимы мифологические сюжеты. Попадаются и портреты, но в барельефах преобладает символизм с его обычными темами: Леда и лебедь, Ариадна и Вакх, Кастор и Поллукс, Федра и Ипполит, Амур и Психея, Орфей и Эвридика. Наоборот – в центре и на севере чаще всего попадается изображение умершего в его обычном положении, среди повседневных занятий. Этот мотив не чужд был и итальянскому искусству, но в нем он все же является исключением: мифологические аллегории достаточно ясно говорили мысли, воспитавшиеся на греческих сказаниях. Наоборот, для чистокровных галлов они были немы, и они предпочитали реалистические темы на барельефах в честь мертвых.

Римская Галлия оживает перед нами в коллекциях Бордо, Санса, Трира и др. На некоторых барельефах мы встречаем простой портрет. Фигура стоит в нише: мужчины держат кошелек, шкатулку, инструменты: ваятель представлен с резцом, другой работает сам над капителью колонны, украшающей его могилу. Женщины протягивают корзинку с цветами или фруктами, гребень, зеркало, флакон с духами. Дети держат игрушки или домашних животных. Одна девочка прижимает к груди кота, хвост которого клюет петух. В других случаях это целые сцены: колбасная, рыбная, семейство за столом, мастерская штукатура, разгружаемый экипаж, лодка с гребцами, арендаторы, подносящие свою плату натурой. Одежда почти не изменилась со времен кельтской независимости. Она живет в простонародных и низших городских слоях, более верных национальной традиции. Мы видим здесь галльскую обувь – gallicae, панталоны – braccae, плотно охватывающие ногу ущиколодки, caracalla, стянутую у талии поясом с развевающимися концами, sagum с широким шарфом вокруг шеи. У некоторых вместо sagum – одна из тех пелерин с капюшоном (cuculla), которые фабриковались в Сенте и Лангре. Женщины одеты в длинные туники с короткими рукавами, в короткие чулки, туфли и кукуллу, для защиты от холода.

Очень ценные для археолога и историка, – эти барельефы не имеют художественного значения. Их детали занимательны, взяты из жизни, говорят о верном чувстве; самое разнообразие их свидетельствует об известном творчестве, которого уже вовсе нет в однообразных шаблонах мифологических барельефов, но, к сожалению, рука художника – неумела и грубо неловка. Правда, большинство этих барельефов – вещи на широкий спрос, по низкой цене, но выполнение не представляется более совершенным и на богатых и пышных могилах, как, например, трирские.

Почему нация, столь богато одаренная в художественном отношении, что она доказала впоследствии – дала так мало в один из самых цветущих периодов своей истории? Не забудем, что на ее долю досталось подражание, гибельно действующее на творчество, – подражание культуре, клонившейся к упадку. Греческое искусство завершило полный цикл своего развития. Ему нечего было сказать, и оно замолкло в ожидании той поры, когда новые идеи и верования, новые идеалы создадут новую эстетику. Упадок начался во II веке и шел с ужасающей быстротой. Если литературное творчество Галлии все же выше ее пластической продукции, то это объясняется не только тем, что в самой античности литературный упадок совершался медленнее, нежели художественный, но и тем, что между литературными тенденциям древних, с одной стороны, и естественными склонностями галлов, – с другой, было известное сродство, тогда как наоборот, в области пластики замечается полная противоположность между первыми проявлениями галльского национального гения и образцами, данными античностью.

Зато галлы всегда отличались в художественной промышленности, и эта традиция сохранилась и после завоевания, испытав, правда, в значительной степени эллинское влияние. Конечно, мы не упоминаем о реннской золотой патере, ни о серебряных вазах, найденных в Берне и Гильдесгейме. Все это произведения мастерских Александрии, – в лучшем случае, выписанного оттуда художника. Но несомненно, что александрийские мотивы вызывают подражания. Они появляются на красной глиняной посуде, так называемой самосской (собственно итальянского происхождения), которая начинает массами фабриковаться в Галлии, в целом ряде мастерских, как в Лезу, Виши и Тулоне. Отсюда же расходилась масса фигурок, неумелых подражаний произведениям греческих коропластов, которые представляют удивительное сходство с подобными же вещицами, найденными в Сирии и Файуме.

Несмотря на эти влияния, в галльской художественной промышленности чувствуются оригинальные инстинкты расы. Принципы этой промышленности общи были всей северо-западной Европе и резко противоположны принципам классического искусства. Потому-то, может быть, последнее, разом перенесенное в столь чуждую ему среду, и не могло процветать в ней. Тогда как эллинизм создавал прекрасное путем подражания жизни, – в центральной и северной Европе преобладал геометрический стиль, где исключена человеческая фигура, и где самые органические формы превращаются в декоративные мотивы. В нем сильно выражена любовь к ярким краскам и ажурным металлическим украшениям. Эти вкусы, не исчезнувшие в римский период и сказавшиеся на маленьких бронзовых вещах, в общем проявляются робко и только струями, точно поток, показывающийся местами и затем скрывающийся под землей. Но они вскроются с новой силой, когда падение Рима, одряхление его искусства и появление на сцене северных народов словно освободят их от оков чужого влияния и дадут им новый импульс. Тогда мы как бы присутствуем при обратном победоносном наступлении кельто-германского стиля, проявляющегося в черной керамике, в перегородчатой эмали франкской эпохи, в резных пластинках аламаннских и бургундских некрополей. И следя дальше за историей французского искусства, внимательный историк откроет эти национальные элементы в блестящем его развитии в последующие века.

IV. Религия и нравы^[244]

Нигде интимное слияние Галлии и Рима не проявляется так ясно, как в области религии.

Следует отличать религию галлов от религии их священников. Не в обычае римлян было враждовать со служителями чужих религий, так же, как и с самими религиями. Но друиды не были обыкновенными жрецами. Они имели иерархию, главу, правильные периодические собрания. Они выполняли судебные и даже политические функции: все это плохо мирилось с римской властью. Чтобы устранить эту аномалию или, пожалуй, эту опасность, не было нужды в новых законах – стоило только применить существовавшие указы о недозволенных собраниях. Это и сделал Тиберий. Такой именно смысл имеет мера, приписываемая ему Плинием Старшим^[245]. Он не уничтожил друидов – так как они будут еще существовать и после него, но он уничтожил корпорацию друидов.

Они подошли под строгость римского закона и в другом отношении. Сенатусконсульт 97 года до P. X. осуждал человеческие жертвоприношения. Август перенес это запрещение на тех галлов, которые были римскими гражданами. Тиберий запретил его всем галлам без исключения. Однако нелегко было разом искоренить этот отталкивающий обычай. Новое запрещение, изданное Клавдием в начале его царствования, было более действенным. В конце концов от этого обычая осталась только безобидная церемония – вид жертвы, которая заключалась в пролитии нескольких капель крови.

Этим ограничилось гонение на друидов, которое нельзя считать религиозным гонением. Оно руководилось отчасти политическими, а отчасти чисто гуманными соображениями. Тем не менее его следствия были довольно решительны. Друиды, лишенные своего корпоративного существования, своих привилегий, своего культа – по крайней мере, той его части, которая действовала на воображение, потрясая его ужасом, потеряли всякий престиж. Запустение их школ, покидаемых ради школ латинских риторов, завершило их падение, отрывая от их клиентелы цвет нации. Они, несомненно, живо чувствовали это унижение. После смерти Нерона они пытались поднять восстание против Рима. После этого мы еще время от времени встречаем их в качестве народных гадателей – или, вернее, гадальщиц. Друидические жрицы предсказывают судьбу Александру Северу, Аврелиану и Диоклетиану: притом еще неизвестно, не следует ли в них видеть наследниц германской Велледы, а вовсе не кельтского жречества. Несомненно одно, что в IV веке осталось несколько семейств, хвалившихся происхождением от друидического жречества. Авзоний говорит о двух своих учителях, предками которых были друиды: один из них был жрецом Белена, что не помешало ему преподавать классическую литературу в Бордо.

Боги пережили своих слуг, преобразившись, как преобразилось все вокруг, т. е. став римскими. К сказанному об этом в первой части мы прибавим немного. Слияние галльских и римских богов, подготовленное отождествлениями Цезаря, сообразовалось с учением древних. Они умели в хаосе мифологий различить их общую основу. Разве римские боги не слились с греческими? Стало быть, и для галльских богов не было унизительным претвориться в образ богов-победителей. Так Галлия приобщалась ко всеобщему синкретизму. Верования сливались, как сливались отечества, и единство религиозное становилось для Империи дополнением политического единства.

Преобразование галльских богов совершилось в номенклатуре и в пластических изображениях. Последнее обстоятельство имело особенно важное значение. Когда галлы хотели воплотить местное божество, они обращались к греческим и римским скульпторам и удовлетворялись образами, освященными греко-римским искусством. Изредка случалось, что галльский символ изменял лицо классического бога. Колесо, став знаком Юпитера, преобразило его в бога солнца. Иногда сам символ путем остроумного приспособления менял природу и смысл. Молот Тараниса, удлиняясь, перешел в скипетр владыки Олимпа. В редких только случаях (например, для Цернунна) создавали оригинальные формы. И в таких случаях странно бывает видеть эти чуждые загадочные фигуры рядом с типами классической иконографии. На реймском алтаре между Аполлоном и Меркурием сидит рогатый бог. На одной из сторон парижского алтаря изображен дровосек, собирающийся повалить дерево, и бык, несущий трех свиней на спине. Дровосек называется Эзус, бык – Тарвос Тригаранус. Как имена, так и атрибуты являются галльскими и очень загадочны. Две других стороны того же памятника представляют Юпитера и Вулкана.

Так же разнообразны приемы, применяемые в ассимиляции номенклатур. Реже встречаются латинизированные галльские имена в одиночку, чаще они присоединяются в виде эпитета к имени римского бога: Mars Camulus (Марс Камул), Apollo Borvo (Аполлон Борво). Чаще только топографический эпитет напоминает о прошлом бога и связанном с ним культе: для жителей Центрального Плато Меркурий Арвернский не смешивался с одноименным италийским богом.

Местный характер, свойственный большинству галльских богов, дает еще одно средство, чтобы переодеть их по-римски. Август восстановил в Риме культ Ларов Перекрестка – Lares compitales, присоединяя к каждой паре древних Ларов – гений императора. В этом соединении Лары получили эпитет «августов», который отождествил их, так сказать, с этим третьим гением. Тот же эпитет был дан в Галлии тем божествам, которые могли быть отождествлены с Ларами, т. е. почти всем. Таким путем на галльскую религию налагался одновременно отпечаток римской и императорской религии.

Склонность галлов к местным культам объясняет одушевление, с каким они приняли культ «гениев». Во всей Галлии воздвиглись алтари, посвященные гению города. К этому божеству присоединился гений императора, который и занял первое место.

Тем же представлением соответствовал культ богини-защитницы, Tutelae, только что она была настоящим божеством, имевшим свое независимое существование. Она покровительствовала не общине, как некоторой абстракции, а ее территории – городской земле, как чему-то реальному, конкретному, неисчезающему. Собственно, она не отличалась от божества города, но так как его имя могло не быть точно известным, или его находили нужным скрывать, чтобы его не призвали враги, то римляне предпочли заменить его безличным «Защитница». Имя «Защитница», сопровождаемое неизбежным эпитетом Августа, встречается только в надписях юго-запада. В других местах чтится само местное божество под своим настоящим именем, часто совпадающим с именем города: богиня Немаус, богиня Бибракте. Иногда оно отождествляется с римским божеством, к которому присоединяется местный эпитет. Mars Vincius (Марс Винкий) есть божество города Vence (Вене). Иногда имени местного божества предшествует слово Tutela. В Периге (Везунна) сохранилась еще так называемая Везонская башня – остаток храма, посвященного богине Tutela Vesunna (Защитница Везунны). Культ гениев и защитниц, мало захватывавший интимные чувства галлов, оказывал широкое влияние на их политическую жизнь. Соединяя людей вокруг одного алтаря, одного очага, он сильно содействовал развитию муниципального строя, он сам был муниципальным культом по преимуществу. Не без основания, наряду с религией императоров, он занял первое место в официальной религии города.

Боги, принесенные завоеванием, не всегда смешивались с местными. Их принимали и в их собственном облике. Трудно определить, до какой степени они сохраняли в глазах их новых поклонников собственное, чисто римское лицо. Однако, когда они называли Юпитера великим и благим, они, несомненно, имели в виду римского Юпитера, и когда они устанавливали на своих холмах ту же триаду, которая царила на римском Капитолии, они думали о римских Юпитере, Юноне и Минерве.

Распространение восточных религий – факт, доминирующий в религиозной истории Империи – констатируется и в истории Галлии. Они все характеризовались некоторыми общими чертами: значением жреца, влиянием женщины, существованием благочестивых братств, обилием религиозных обрядов, мистическим жаром, искуплениями, мистериями, обетованиями и видениями будущей жизни. Всем этим они соответствовали потребностям времени, порыву душ, жаждущих надежды, веры, очищения и вместе соблазняемых неизбежной примесью чувственного возбуждения и шарлатанства. Миссионерами этих религий были рабы, солдаты, купцы. Военные и торговые города сделались центрами их распространения.

Иранский бог Митра, бывший сначала только солнечным образом, а под конец облекшийся нравственным значением и поднявшийся на степень высшего божества, приобрел во II и особенно в III веках необыкновенный авторитет во всем греко-римском мире. В Галлии он был особенно популярен: в обеих Германиях находятся в особенно большом числе посвящения «Солнцу-Победителю» и барельефы, представляющие бога, закалывающего жертвенного быка. В чисто-галльских провинциях таких памятников меньше.

Культ Изиды также был распространен повсюду. Эта египетская богиня, ставшая на первый план в александрийский период, воплощала в себе могучий порыв синкретизма. Единая и множественная, она говорила мысли и мудрых, и простых, – новым стремлениям монотеизма, как и старым политеистическим традициям. Мы уже указывали на связи Египта с Галлией и на влияние, которое оказывала Александрия на галло-римское искусство. Тот же поток перенес на берега Прованса и распространил до Рейна имена Изиды и ее родичей – Сераписа и Анубиса. Кроме них, должны быть еще упомянуты Jupiter Heliopolitanus (Юпитер Гелиополитан) из Сирии и Jupiter Dolichenus (Юпитер Долихен) из Коммагены, чисто-азиатские божества, которые от Юпитера получили только имя. Из восточных богов в наибольшем почете, по крайней мере на юге, была Великая Мать-Кибела фригийская. Она сильно действовала на нервы диким характером своих церемоний. Самой своеобразной из них была жертва, называемая тавроболом. Убивали быка над ямой, покрытой досками с отверстиями. Верный становился в яму. Кровь жертвы струилась по его телу, и он выходил очищенным от грехов и возрожденным. К очистительному действию тавробола присоединялось и спасительное: его приносили за спасение родных, отечества, императора. Эти лояльные демонстрации нередко устраивали в Галлии как частные лица, так и публичные власти. Они привлекали большое стечение народа. Тут присутствовали главы муниципиев, магистраты, декурионы, служители культа, жрецы или галлы с их окровавленными волосами, рассыпавшимися по яркой одежде, корпорации дендрофоров, которые должны были доставить священную сосну в храм богини, флейтисты, тамбуристки, «плясуны Кибелы», члены ордена Великой Матери, настоящее духовенство, обоего пола, неправильное, бродячее, нищенствующее и подозрительное. Праздник длился несколько дней, наполненный процессиями, посвящениями, странными ритуалами. Он заканчивался посвящением памятного алтаря с надписью и барельефами, представляющими голову быка в венке и меч, которым его убили. Лион, Бордо, Нарбонна, Вене – в Морских Альпах, Тен у аллоброгов, Ди у воконтиев сохранили несколько подобных памятников, но больше всего их имеется в Лектуре, в Аквитании. По-видимому, здесь культ Великой Матери возбудил наибольшее увлечение и привлек самых многочисленных поклонников. Из 39 надписей, открытых в Лектуре, – 22 тавроболические. Они относятся большей частью к двум тавроболам: одному, принесенному за Марка Аврелия 18 декабря 176 года, другому за Гордиана III – 8 декабря 291 года. Они были принесены декурионами, но в то же время многие частные лица, особенно женщины, приняли участие в них, принося за свой счет особые тавроболы.