Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 54 страниц)

Западное монашество в его бенедиктинской форме отличается от сирийского и египетского пустынножительства. Верное существу латинской культуры, оно характеризуется деятельным и практическим духом. Мистические созерцания, изысканные тонкости аскетизма занимают для него мало места. Бенедиктинский сустав в известных отношениях есть политическая конституция, в которой сильно подчеркнута идея правительства. Труд является законом для общины. Семь часов в день посвящено ручному труду, два – чтению. Монастырь – не прибежище созерцателей, а мастерская и ферма. Чувствуется влияние законодательного и юридического духа римлян в ясно формулированных предписаниях этого устава. Фактически бенедиктинские монахи являются завоевателями и администраторами: они углубляются в леса, захватившие в века глубоких смут те страны, где некогда ^ела римская культура, расчищают их и возвращают население на покинутые им места. Вокруг их монастырей создаются поселения, из которых многие станут большими городами.

Кроме монахов, в церковную клиентелу входят огромные массы людей, ищущих ее покровительства. Это, во-первых, рабы, которых она отстаивает перед господами, требуя мягкого обращения с ними под страхом отлучения; отпущенники, освобожденные в церкви. Таких людей Церковь представляет на суде, и это право признает за нею государство. Далее, в церковной армии крупное место занимают «бедные», которых она кормит и одевает. Чтобы остановить размножение опасных бродяг, организуют корпорации бедняков, занося их в реестры – matriculae. Такие matricularii имеют право просить милостыню у церковных и монастырских дверей. Эти нищие составляют армию довольно беспорядочную и буйную, но всегда готовую защитить святилище, у которого она кормится. У св. Мартина Турского, вооруженные палками и камнями, они мстят за нарушение права убежища.

Во вспомогательных отрядах Церкви важное место занимают «узники и пленные». Архидиакон или его делегат каждое воскресенье раздает пищу заключенным. Защищая их, священники, даже святые находятся в вечной войне с государством. В царствование Хильдеберта св. Мартин явился заключенным и сказал: «Я – святой Мартин, воин Божий. Я отпускаю вас. Идите в мире». Во время похорон Григория, епископа Лангра, несшие его тело остановились возле темницы. «Узники» воззвали к святому о помощи, двери открылись, бревно, к которому были привязаны их ноги, разбилось, и они были свободны. Немало и тех, кого вечные войны обратили в рабство: выкуп пленных составляет постоянную статью в церковных расходах. Выкуп был одним из могущественнейших оружий св. Антония в борьбе с язычеством: «Он выкупал бесчисленных пленных, крестил их и убеждал пребывать в добре».

Для покрытия всех этих расходов, Церковь располагает огромными средствами. Утверждали, будто в конце VII века ⅓ часть территории Галлии принадлежала Церкви. На карте Франции тысячами считаются имена мест церковного происхождения, – большинство по имени святого, но немало и иных, таких как Oradour, Ouradou – ораторий, Bazauges, Bazoches – базилика, Munster, Moustier – монастырь и т. п.^[424] Дарения, создавшие эти домены, происходили в разных формах, чаще всего путем коммендации: святые были сеньорами, патронами, которым коммендировали себя и свое имущество, ожидая за то от них места на небе и помощи в этом мире.

Епископы и аббаты, получавшие в управление это имущество, не имели права его отчуждать, но употребление доходов намечено только в самом общем виде: на содержание духовенства, Церквей и бедных. Епископ может вместо жалованья дать в пользование клирику землю, он имеет право дать ее и светскому человеку – обыкновенно за ценз и в виде прекарий. Другие церковные домены возделываются колонами. В принципе церковные земли платят налог, но очень рано отдельные имущества получают привилегию изъятия, которая скоро станет общим правилом. Фискальный иммунитет превращается в общий, и церковные домены в конце концов станут вполне автономны.

Наконец само государство испугалось этого роста церковных имуществ и стало искать в римском праве положений, защищающих права естественных наследников. Но соборы мечут громы и молнии против наследников, удерживающих имущество, завещанное Церкви. Особенно решительное нападение на Церковь произвели короли. Хлотарь хотел отобрать ⅓ церковных доходов в казну, но напуганный угрозами епископов, отказался от этого проекта. Хариберт отнял землю св. Мартина^[425], но Сигеберт ее возвратил. Церкви и монастыри; имели и другие доходы. Одним из важнейших была церковная десятина. Уже св. Иероним рекомендовал Западной Церкви это еврейское учреждение «десятины с доходов от земель и стад», но только в VI веке Церковь стала стремиться сделать ее правильным налогом, грозя отлучением (собор 585 г. в Маконе) за отказ вносить ее. Однако на про все продолжение меровингского периода десятина сохранила характер добровольного взноса. Кроме того, церковные учреждения получали разные пошлины с товаров, которые дарили им короли. Наконец, церковное богатство постоянно пополнялось приношениями верных – денежными суммами, драгоценностями, материями и другими вещами, которые приносились в особенно чтимые святилища. Чтобы защитить эти богатства от разбойников, солдат и самих королей, Церковь пускала в ход устрашающие легенды, вроде истории о солдатах, ограбивших монастырь св. Мартина. Когда они переплывали Луару, весла сломались, копья, которые они хотели употребить в качестве руля, вонзились им в грудь. Спасся только тот, который отговаривал их от этого предприятия. «Пусть знают люди, – замечает Григорий Турский, – что никто не должен желать или похищать церковное добро, ибо суд Божий вскоре разразится над ним».

Писатели этой эпохи часто хвалят епископов за «знание божеских и человеческих законов». Церковь захватывает все большую часть судебных дел, в которых заинтересованы клирики, и процессов между клириками и светскими людьми. Затем к клирикам начинают причислять всех церковных клиентов – отпущенников, вдов и сирот. Впоследствии Церковь захватила дела, касающиеся завещаний. Наряду с официальным, мы видим частное вмешательство епископов в ряд судебных дел путем ходатайств, освобождения узников и т. д. Иногда сама королевская власть поручает им контроль над действиями графа. В церкви имеют место самые торжественные присяги, и клятвопреступников карает «Божий Суд». Так как общественный порядок было плохо обеспечен, то оставалось рассчитывать на полицейское рвение святых и побуждать их к нему. После воровства в церкви св. Колумбы, Элигий грозит святой засыпать вход в ее храм кучей колючек, если она не заставит вернуть украденное.

Церкви – это священные убежища, права которых нельзя нарушать безнаказанно. Когда солдаты Гунтрамна в 585 году ворвались в церковь св. Винцента, где скрылись жители Ажана и принялись грабить и убивать, – их тотчас постигла кара. Одни, одержимые демоном, кинулись в Гаронну, другие умерли от лихорадки и разных болезней. «Я видел, – прибавляет Григорий, – в Турской стране людей, принимавших участие в этом преступлении: они были терзаемы невыносимыми мучениями. Многие сознавались, что Бог их наказал. Так защищает Бог своих святых». Даже злодеи, преступившие священный порог, были неприкосновенны. Нередко крупные магнаты, чтобы спастись от врагов, селились со своими приверженцами в базиликах или епископских домах и наполняли священные места шумом своих пиров и песен.

Чтобы наказать за нарушение своих законов, Церковь располагает страшными карами – особенно отлучением, отторгающим виновного от общества верных. Иногда, чтобы сильнее поразить воображение, она запирает храм, где было совершено преступление, останавливает христианскую жизнь во всем городе. После убийства епископа Претекстата, Левдовальд, епископ Байе, запирает церкви Руана. Народ не должен был присутствовать при божественных службах, пока не был открыт виновник злодеяния.

III. Христианство и языческие обычаи. Народное благочестие^[426]

Тогда как Восток еще волновался богословскими спорами, Галлия не знала уже подобных смут. Ее духовенство было слишком невежественно, чтобы интересоваться такими вопросами. Ненависть к арианству еще живет, поддерживаемая испанскими «верными». Но если раннему средневековью чужды богословские диспуты, оно знает проявления религиозного фанатизма, хотя далеко не в такой мере, как это будет впоследствии. Евреи, рассеянные по многим областям Франции, особенно по торговым городам, являются объектом народной ненависти.

Им запрещают занимать публичные должности, особенно финансовые, им грозят суровыми карами за попытку обращать в иудейство рабов-христиан. Браки между ними и католиками запрещены. Хильдеберт запрещает им, вероятно, во избежание стычек, показываться на площадях во время Пасхи. Хильперих даже хотел принудить их креститься. В 629 году Дагоберт повторяет этот указ, по-видимому, впрочем, только исполняя желание императора Ираклия. Подобные эдикты не применялись.

С язычеством приходится бороться решительно и упорно. Христианство почти исчезло на севере и востоке, и миссии св. Ведаста, св. Аманда, св. Элигия, св. Омера, св. Лупа, Урсмара должны были завоевать вторично эти страны. Это было небезопасно: ни один священник не смел появляться в области Гента, – так дик был этот край, и свирепы его жители. Св. Аманд отправился туда на проповедь один, оставленный своими спутниками. Его сперва хотели утопить, но своей энергией и добротой он победил варваров, которые массами пожелали креститься и разрушили своих идолов и храмы. Во всяком случае, в той Фландрии, которая ныне является цитаделью католичества, лишь с XI века прочно утвердятся большие монастыри. На юго-западе, в Васконии св. Аманд первый принес христианство в ущелья Пиренеев. Даже на юго-востоке Галлии, где родилось галльское христианство, оно не вполне торжествовало. Случилось однажды, что некий епископ, садившийся здесь на корабль, чтобы ехать в Италию, оказался единственным христианином среди язычников-крестьян.

Акты соборов показывают, как заботит епископов это упорное переживание язычества. Они изображают свою паству едящей идоложертвенное мясо, призывающей демонов, почитающей священные утесы, ручьи и деревья. Короли подтверждают каноны соборов: «Мы верим, – говорит Хильдеберт I в своем эдикте, – что в наших интересах и в интересах наших подданных, чтобы христианский народ, откинув почитание идолов, посвятил себя единому Богу… И так как массу (plebs), которая не повинуется советам епископов, мы должны исправлять нашей властью, то мы решили издать этот эдикт. Всякий, кто узнав о нем, откажется ниспровергнут, в границах своих полей памятники и храмы, посвященные демонам, или помешает сделать это священникам, должен дать поручителей и явиться на наш суд». В 626–627 году собор еще совершенно определенно упоминает о язычниках. Только в середине VII века о них уже нет речи.

Если существование язычников неоспоримо, то нельзя все-таки сказать, чтобы у них сохранился правильно организованный культ. Чаще всего речь идет о суеверных обрядах, свидетельствующих о традиционной привязанности народа к старым святилищам. Часто они смешиваются с обрядами христианства. Наконец, нелегко бывает отличить паганизм варварский от паганизма классического. В конце VII века св. Губерт находит в густых арденнских лесах, столь дорогих для германских богов, остатки культа Водана (Одина). Его следы сохранились в народных легендах о «черном охотнике», пробегающем леса со своей стаей. Настроение мистического ужаса, разлитое в лесном мраке, содействует сохранению старых культов, связанных с лесами: этот мрак пугает и очаровывает, проникая в его царство, чувствуешь могущество изгнанных богов, которым он был приютом. Диана становится богиней ведьм, царствующей на их шабашах, руководящей их странными полетами в ночной тиши. Продолжает жить и старый культ озер, деревьев, утесов, источников. «В Жеводане каждый год в установленный день крестьяне приезжают на повозках к озеру св. Андеоля, остаются тут три дня, убивают животных и пируют». Они совершают возлияния озеру, бросают в него приношения: куски материи, клочья шерсти, сыр, хлеб. Местный епископ, чтобы отвратить их от этого, построил в этом месте церковь св. Илария. Но привычка была сильна: следы этого обычая находили еще в прошлом веке. Если верить византийскому историку Прокопию, франки еще в VI веке приносили человеческие жертвы и гадали по их внутренностям. Это сообщение несколько сомнительно, но несомненно, что гадали по грому, по полету птиц, обращались к знахарям и колдуньям.

В обыденной жизни на каждом шагу проявляются и доныне эти языческие переживания: празднование нового года 1 января маскарадами, зажиганьем свечей на перекрестках и развешиваньем венков на деревьях и т. п., все это обычаи, которые Церковь всегда осуждала, и которые дожили до наших дней. Немало языческой старины удержалось во французских похоронных обрядах: выставление тела, надгробные причитания, обол для Харона, вкладываемый в рот покойного, оружие и драгоценности, полагаемые в могилу.

И однако, франкская Галлия стала христианской. Она покрылась церквами, ораториями, толпа начала приливать на церковные службы; соборы и королевские эдикты предписывали воскресный покой и карали его нарушителей. Но благочестие этого времени проникнуто не любовью, а страхом; оно обращается к Богу, грозному и жестокому, суровому хранителю мирового порядка, который карает беспощадно его нарушителей. Люди этой эпохи, склонные к насилию и преступлениям, живут в вечном страхе его мщения. В агиографических сказаниях постоянно идет речь о бесноватых, являющихся к храмам в жажде исцеления. Диавол сторожит каждую душу. Он даже хотел овладеть душой св. Мартина, и Северин, епископ кельнский, рассказав об этом своим ученикам, прибавляет: «Что же будет с нами, грешниками, если дух зла хотел повредить такому святому? Как спастись от его козней?..» «Диавол, – говорит Григорий Турский, – преображается в ангела света, чтобы обманывать невинных». Он явился диакону Секунделлу, жившему отшельником в окрестностях Нанта. «Я Христос, – сказал он ему, – которому ты ежедневно молишься. Иди и исцеляй народы». Секунделл поверил ему, и только другой клирик разъяснил ему обман». Для обозначения диавола священник уже употребляет страшное и неопределенное слово «враг» – тот, кого надо бояться ежечасно…^[427] Почетное место в культе занимает Христос. Но он представляется далеким и устрашает благочестие верных. Святые кажутся им более близкими, и их культ, наряду с культом св. Девы, получает широкое распространение. Эти полубоги католицизма становятся на место второстепенных богов мифологии. Как прежде богам, так теперь святым отводят различные специальности в повседневной жизни: один излечивает болезни, другой помогает найти пропажу. Вскоре каждый город, каждое ремесло, каждый класс трудящихся будет иметь своего святого патрона, подобно тому, как некогда коллегии меньших людей в Империи называли себя почитателями Пана или Сильвана. Чтутся св. Петр и Павел, евангелисты, но больше всего галльские святые: им, как соотечественникам, особенно доверяют. Их список дает Григорий в De gloria martyrum (О славе мучеников), изображая как духовенство и народ стремятся к их могилам, воздвигают на них базилики и толпами приливают к ним. Рассказывают о их участии в повседневной жизни, их явлениях и чудесах. Обиженный обращается к святым, как к небесному апелляционному трибуналу.

Особенно популярен св. Мартин. Его базилика – религиозный центр Галлии. Со всех сторон стекаются к ней верные; больные переполняют атриум. Одна женщина-паралитичка провела там 8 лет, лежа на своей повозке. Легенда святого разрастается до того, что представляет его апостолом всех варварских племен, как германских, так и славянских. «Благодаря тебе, – пишет Мартин Бракарский, – аламанн, сакс, тюринг, паннонец, ругий, славянин, сармат, остгот, франк, бургунд, дакиец, алан познали Бога». На могилы мучеников Аниана, св. Эпипода и св. Александра в Лионе, св. Юлиана в Бриве, св. Дионисия в Париже приносят дары, зажигают свечи; на алтарях, в память о своем посещении, выгравировывают свои имена с краткой молитвой. Более ревностные пилигримы переходят Альпы, идут ad limina apostolorum (к гробницам апостолов), спускаются в римские катакомбы. Иногда они пробираются даже на восток. Григорий видел многих, исцелившихся омовением в Иордане, а один из его предшественников, епископ Лициний, посетил Иерусалим и Св. Землю.

Доверчивая жадность, с какой ловились благочестивые легенды и рассказы о чудесах, порождала обманы. Некто Дезидерий из Тура в 587 году рассказывал, что он находился в постоянных сношениях со св. Петром и Павлом, ставил себя наряду с ними и выше св. Мартина. Другой овернец выдавал себя за Христа и соблазнил не только тысячи поселян, но и многих священников.

Так же горячо верили реликвиям. Епископы добывали их всевозможными средствами. Когда они прибывали в город, их встречали с огромным торжеством. Намаций Клермонский послал в Болонью за мощами св. Агриколы и Виталия. Когда они прибыли, население вышло с крестами и свечами. Радегунда посылала целые миссии на восток для обхода могил святых и исповедников. Считается желательным обеспечить содействие мощей даже дурным поступкам: так Хильперих, нарушая клятву, входит в Париж под прикрытием множества реликвий. За отсутствием останков мучеников, удовлетворяются связанными с ними предметами: маслом из лампад их святилищ, материями с их могил, растениями, листьями с деревьев, растущих подле них, водой соседнего источника. Сцарапывают могильный камень II, смешивая пыль с водой, пьют ее, как целительное средство от всевозможных болезней. В одном городе, через который проходил св. Аманд, епископ велел сохранить воду, которой он мыл руки, и исцелили ею слепого. И однако, Григорий Турский, сообщающий эти примеры, уверяет, что он не принимал ни одного из чудес без строгой проверки. Каково же было народное легковерие!

Немало и других суеверных обычаев укрылось под защитой Церкви. Таковы, например, гаданья на Св. Писании, открываемом наудачу. Меровей, преследуемый ненавистью отца, кладет на гробницу св. Мартина Книги Царств, Псалтырь и Евангелие, постится и молится три дня, потом открывает книги: ему попадается стих: «Бог предал нас в руки врагов». С этого момента гибель его очевидна. Соборы тщетно осуждали эти обычаи: само духовенство прибегает к ним. Поединок становится средством заставить Бога показать виноватого. Когда Гунтрамн-Бозон обвинен перед королем Гунтрамном, он восклицает: «пусть явится кто-нибудь поддержать обвинение, и Бог рассудит нас в битве!» Церковь освящает ордалии^[428] молитвами, литургическими формулами, она сама их практикует. Однажды богословский спор между католическим и арианским священниками решается испытанием кипящей водой: кто вытащит из нее кольцо, будет признан правым.

Народная религия полна грубых и темных суеверий. Замечено, что большинство французских слов, касающихся религиозных знаний, вышли из ученой латыни, не пройдя сквозь народную переработку.

Невежество верных было чрезвычайное. Прежде Церковь требовала знаний от крещаемых, теперь утвердился обычай крестить новорожденных. Духовенство вынуждено было отказаться от общего причастия, – так много при нем происходило наивного кощунства.

IV. Литература^[429]

Среди этого варварского общества духовная культура принизилась. В течение VI века последние светские школы находятся в агонии. На их месте там и сям рождаются епископские и монастырские школы, но организация их совершенно рудиментарна. Обучение детей иногда поручают архидиакону, но чаще всего их отдают первому попавшемуся учителю. Впрочем, их роль ограничивается обучением чтению и письму, да кое-каким священным книгам. Более ученые присоединяют к этому чтение двух-трех языческих и христианских авторов и изучение римских законов. Некто Андархий считался образованным человеком, так как знал Вергилия, кодекс Феодосия и умел считать. В эту пору «Сатирикон» Марциана Капеллы служил руководством для изучения «семи искусств», составлявших как бы высшее образование в Средние века: грамматики, диалектики, риторики, географии, астрологии, арифметики и музыки.

Из писателей этого времени никто не представляет такого интереса, как Григорий Турский: меровингское общество оживает в его рассказах. Он родился около 538 г., стал турским епископом в 573 году, умер в 594. Его отец, Флоренций, принадлежал к галло-римской аристократии. Григорий охотно повторяет, что в Галлии нет более благородной семьи, чем его семья. Это был добрый и бодрый пастырь. Милосердный к пастве, всегда готовый защищать ее интересы, он говорит о ней с трогательной нежностью. Рассказывая об эпидемии, постигшей Галлию в 580 году, он говорит: «Мы потеряли из нашей паствы двух кротких и милых малюток, которых хотели бы согреть на нашей груди, носить на руках, заботливо кормить». Он любит смиренных и обездоленных. Не раз добивается он для своих турцев облегчения налогов. Пред лицом меровингских королей он смел и независим.

Он был поставлен в благоприятные условия, чтобы написать историю своего времени. Она развертывалась, можно сказать, на его глазах. Он посетил многие области Галлии, находился в сношениях с видными людьми. Одаренный любознательным умом, он любил вызывать на беседу, слушать рассказы, собирать факты и записывать все, что узнает. Его «История Франков», десять книг которой простираются до 591 года, дополняется рядом агиографических рассказов, богатых деталями, характеризующими идеи, нравы, верования VI в.^[430] Но если он много пишет – он постоянно извиняется в этом, так как знает свое невежество. Во всяком случае, он признает себя не ниже своих современников, так как, по его словам, воспитан заботливо. По этому можно судить, чем было тогда хорошее воспитание: он выучился читать и писать к 8-ми годам, знал Вергилия, немного – Саллюстиева Катилину. Здесь остановилось его классическое чтение, и он, как сообщает сам, бросил языческую грамматику и литературу для священных книг. Но и здесь его образование не пошло далеко: он знает Св. Писание, которое часто цитирует, несколько новозаветных апокрифов, несколько житий святых, Сульпиция Севера, Пруденция, Сидония Аполлинария, Орозия, которых изучил хорошо, да еще десяток других авторов, намеки на которых у него попадаются. Западная патристика ему совсем неизвестна, тем менее восточная, так как он не знает по-гречески. Его богословское невежество чрезвычайно; даже об арианстве, о котором он часто говорит, и которое он ненавидит, он имеет самое смутное понятие. Вместе с тем, однако, Григорий – писатель. Он имеет собственный стиль. От него не следует ждать ни правильности, ни настоящей простоты, ни изящества. В стремлении украшать свою прозу, он загромождает ее отвлеченными словами, метафорами, амплификациями, но у него живое воображение и нередко живописные приемы. Одаренный чутьем движения и колорита, он часто схватывает характерные черты. У него есть и некоторые достоинства историка: он инстинктивно понимает, что для полной картины эпохи недостаточно дать образы крупных событий и лиц: он ведет нас по всей Галлии VI века, от королевской виллы к епископскому дому, от города к деревне; он долго останавливается на ссоре двух безвестных горожан и приключениях развратного священника. Он любит анекдоты и хорошо их рассказывает, умея ярко осветить существенное.

Когда речь идет о чудесах, он проявляет ребяческое легковерие, но когда вера его не затронута, он не лишен критического чутья. В своей «Истории Франков» он всегда основывается для эпохи, предшествовавшей его собственной, на надежных авторах, иногда таких авторах V века, которые впоследствии исчезли: Сульпиции, Александре, Ренате Профутуре, Фригериде. Он понимает ценность официального документа и сохранил нам дословно Анделотский договор. Он знает, как много можно извлечь из легенды или народной песни. Иногда он пытается разрешать проблемы, которыми доныне занимается наука, например о происхождении королевской власти у франков, и разрешает ее на основании разбора текстов. Наконец, также для своего времени он не принимает без оговорок всех сообщений и рассказов.

Его часто упрекали за то спокойствие, с каким он рассказывает гнусные и отталкивающие преступления и мошенничества. Когда речь идет о друзьях Церкви, он проявляв чрезвычайную снисходительность. К ее врагам он несправедлив до клеветы. Приверженность к церковным интересам зачастую искажает его оценку, но надо отдать ему справедливость: он не скрывает фактов, которые помогают ее исправить. Нельзя сказать, чтобы он оставался равнодушен к преступлениям и смутам, растущим вокруг него; он постоянно повторяет, что живет среди жестокого и грубого общества. В итоге, если он и ошибался, если его хронология неточна, все же он является заслуживающим доверия руководителем. Нелегко найти в его времена писателя, который так умел восстанавливать лицо своей эпохи.

Рядом с Григорием, другие хроники представляются бледными. Наиболее значительная из них та, которую без основания приписывали некоему Фредегару, и которая с ее продолжениями простирается до 768 года. Один из этих безымянных хронистов, подобно Григорию, сознает то варварство, среди которого живет. «Мир стареется, – говорит он, – лезвие ума тупеет, никто теперь не сравнится с писателями прежней поры». Около 727 года в северной Франции некий нейстриец пишет под заглавием «Liber historiae Francorum» (Книга истории Франков) или «Gesta regum Francorum» (Деяния королей Франков), хронику, изображающую судьбы франков от сказочного троянского начала и совершенно лишенную критики и плана.

В начале VI века Галльская Церковь имела поэта. Авит, игравший важную роль в Бургундии, сложил поэму, где рассказывалось о сотворении мира, первородном грехе, изгнании из рая, потопе и переходе через Красное Море. Первую часть ее Гизо сравнивает с Потерянным Раем Мильтона, отдавая преимущество галльскому поэту, который, не удовлетворяясь пересказом Библии, проявляет поэтическое творчество. Но после него церковная литература не давала уже ничего подобного. Если Григорий Турский – единственный историк меровингской эпохи, то Фортунат – ее единственный поэт, да и тот иностранец, расточавший каждому встречному свои льстивые дистихи: Фредегонде, епископам, герцогам, графам. При всей их ходульности, поэмы Фортуната дают материал для характеристики эпохи. Став другом Радегунды, он поселился в Пуатье, сделался священником, потом епископом. Здесь по просьбе Радегунды, он написал свои лучшие произведения, между прочим трогательную элегию о браке и смерти Галесвинты, поэму о гибели Тюрингии. Он же – автор многих церковных гимнов, доныне поющихся в католических храмах, как Vexilla regis prodeunt и Pange lingua.

Научная культура исчезла совершенно. Даже богословие не создает ничего достойного упоминания. Христианская мораль представлена небольшим числом проповедей, из которых заслуживают интереса проповеди Цезаря и Колумбана. Из всех литературных родов расцветает только агиография, питающая невежественный народ смесью поэтического и чудесного. Это – Жития святых, где изображается жизнь героя от рождения до смерти, или особые сборники рассказов об их чудесах.

Этот литературный род имеет свои законы. Вначале обыкновенно автор заявляет о достоверности своего повествования: он сообщает, что его факты идут из надежного источника, или – что он сам был их очевидцем. Затем начинается ребяческая и дутая реторика. Агиограф считает оскорблением для своего героя все простое и правдоподобное. Самые чудесные анекдоты, изобретенные для одного жития, переходят в другое, создавая те «общие места», которые затем авторы без всякого стеснения заимствуют друг у друга, связывая их приемами изысканной и вместе с тем варварской фразеологии. Но и среди этой литературы историк найдет немало ценного материала для характеристики нравов, идей, событий. Особенно интересны жития св. Леодегария, св. Аманда, св. Элигия и др.

Груба духовная пища, предлагаемая Церковью! Незнание античности становится почти догматом для самых ревностных христиан. «Церковь, – пишет св. Одоэн, – говорит не с праздными поклонниками философов, а со всем человеческим родом. К чему нам Пифагор, Сократ, Платон, и какую пользу принесут христианской семье басни безбожных поэтов, как Гомер, Вергилий, Менандр, истории, которые рассказывают язычникам Саллюстий, Тит Ливий, Геродот?»

А между тем, вне Церкви зарождается новая литература. Со времен Тацита германцы в песнях своих прославляли своих богов, генеалогию и подвиги своих героев, судьбы народа. Эта традиция не исчезла. История Хлодвига и его преемников, история Дагоберта дала новый материал варварским поэтам. Григорий и его подражатели знали их, пользовались ими; отзвуки их песен чувствуются там и сям в их рассказах. В наши дни историческая критика начинает выделять из хроник эти эпические и лирические элементы. Брунгильда, являющаяся у Фредегара с чертами исторической личности, – в «Книге истории Франков» становится героиней варварской эпопеи. Характер этих рассказов обнаруживается в одном примере. Фредегонде грозит нашествие врагов. «Узнав, что их армия велика, она созвала своих и сказала: Поднимемся ночью и пойдем на них с факелами в руках; товарищи, которые пойдут во главе, будут держать в руках древесные ветви и привяжут колокольчики на шею лошадей, чтобы часовые врага нас не узнали. Когда день взойдет, мы бросимся на них и одержим победу… План выполнен. Ночью сама Фредегонда «садится на коня, держа на руках маленького Хлотаря. Так приехали в Друази. Но один из австразийских часовых, заметив на горах зеленые ветви, которые несли франки, и услышав звон колокольчиков, сказал: Разве не было вчера открытых полей там, где мы видим лес? И товарищ ответил ему, смеясь: Ты пьян и бредишь. Разве ты не слышишь колокольчиков наших коней, пасущихся возле леса? Но день настал, и франки, ринувшись с громким звуком труб на спящих австразийцев и бургундов, перерезали их во множестве, – старых и малых»^[431].

Важные события воспевались не только в германских песнях, но и на вульгарном латинском языке. В Житии св. Фарона, епископ Mo, сохранился такой отрывок:

«De Clotario est canere, rege Francorum

Qui ivit pugnare in gentem Saxonum.

Quam graviter provenisset missis Saxonum,

Si non fuisset inclytus Faro de gente Burgundionum.»^[432]