Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 54 страниц)

Вся рассмотренная система в общем представляется построенной не без искусства. Она, правда, вызывала в разное время протесты II, действительно, представляет серьезные дефекты. Все же, однако, она не помешала росту общественного благосостояния в течение почти 2,5 веков. Только под конец Империи усилятся ее дурные стороны и вырастут злоупотребления. Они станут особенно тяжелы после экономического упадка Галлии.

VI. Воинская повинность. Галло-германская армия^[62]

В принципе «налог кровью» требовался со всего населения Империи. На деле система постоянных армий, окончательно установившаяся при Августе, облегчила эту всеобщую повинность. Улучшение качества военных сил позволило уменьшить их количество. Армия в 300–400 тысяч солдат охраняла государство, равнявшееся по пространству десяти Франциям. Она составлялась из солдат по ремеслу, завербовывавшихся на 20–25 лет, но служивших зачастую и дольше. Армия обновлялась с медленной постепенностью, путем ежегодного вступления в нее 20–30 тысяч новобранцев.

Обыкновенно вся эта цифра заполнялась охочими людьми. Для бедняков армия открывалась как выгодная карьера, гарантируя существование, доставляя жалование, а на старость обеспечивая достаток и почет. Она делала пролетария собственником, вольноотпущенника – свободным, иностранца – гражданином.

Редко и лишь в исключительных случаях производились принудительные наборы. В целях сбережения людей и денег во время мира кадры несколько ослабляли, а с началом войны приходилось быстро комплектовать их вновь. Тут добровольцев не хватало, и приходилось обязывать население выставлять рекрут.

Набор производился по указу императора, – в сенатских провинциях проконсулом, облекавшимся на этот предмет высшими полномочиями, в императорских – особыми комиссарами из всаднического сословия, называвшимися dilectatores (дилектаторы). Сама операция набора, по-видимому, производилась довольно произвольно и с большими злоупотреблениями, что и вызывало часто резкое недовольство населения. В общем, галлы и германцы служили охотно, и их военные качества вошли в пословицу.

Наборы предписывались всякий раз в той или иной определенной области, – никогда не осуществлялись они сразу во всей Империи. При этом правительство обыкновенно считалось со средствами страны, с локализацией военных действий, нравами населения, его настроением, степенью цивилизации, правовым положением. При большом разнообразии местных условий невозможно было соблюсти равенство в распределении военных тягот, и императоры мало-помалу все больше от него отклонялись.

Через историю имперской армии проходит полоса постепенного ослабления в ее составе чисто римского элемента. В этой эволюции намечается несколько фаз. Армия всегда распадалась на две части: римскую, состоявшую из легионов, и другую, состоявшую из вспомогательных отрядов, куда входили покоренные и союзные народы. Однако уже во время республики, в эпоху гражданских войн, характер легиона изменился. По закону он был открыт только гражданам, но полководцы сумели, не нарушая, обойти закон: они стали делать граждан из варваров для пополнения своих легионов. Так, Цезарь даровал право гражданства, а вместе с тем и звание «легиона» галльскому военному отряду «Жаворонков». Август, более осторожный, установил в этом вопросе порядок и постепенность: лучшая часть армии – преторианские и городские когорты, стоявшие в Риме, были доступны только латинам, умбрам и этрускам, приобщившимся ранее всех италиков к римскому гражданству. Другим италикам открыты были легионы; для римских граждан, живших в провинциях, организовали специальные «когорты добровольцев из римских граждан».

Упадок военного духа в Италии заставил императоров пополнять легионы неиталийскими элементами. Этому помогло распространение права гражданства. Провинциалы, рожденные гражданами, стали проникать в легион при Клавдии и Нероне. При Флавиях они были уже многочисленны, при Траяне преобладали над италиками и начали вытеснять их. При Антонине Пие, кажется, старому правилу удовлетворяли дарованием гражданства провинциалу в момент вступления его в легион. Нарбоннская Галлия давала наибольший вклад в легионы. Нам известна по надписям родина 152 легионеров в период между битвой при Акции (31 г. до P. X.) и воцарением Веспасиана (69 г. по P. X.). Здесь на 99 надписях, открытых в Италии, находим: 25 легионеров – из Нарбоннской провинции, 8 – из Македонии, 6 – из Бетики, 6 – из Галатии, 3 – из Норика и т. д. При Флавиях на 27 легионеров 15 происходят из Италии, 6 – из Нарбоннской Галлии, остальные 6 – из различных других провинций. Кроме того, и в первый, и во второй периоды мы находим легионеров не только из Лиона, Кельна, которые, как римские колонии, пользовались гражданскими правами целиком, но и из таких городов, как Augustonemetum (Августонемет) (Клермон), Burdigala (Бурдигала) (Бордо), Autricum (Автрик) (Шартр), где гражданами были лишь отдельные жители.

Во вспомогательных отрядах условия службы были хуже, чем в легионах: жалование меньше, сроки длиннее, и римское гражданство давалось только по окончании службы, вместе с правом римского брака. Эти привилегии отмечались на дипломе, состоявшем из двух, скрепленных шнурком, складывающихся бронзовых дощечек. Этот диплом солдат бережно хранил, и его клали вместе с ним в могилу. Иногда, по особой милости, эти права давались ранее конца службы отдельным лицам и целым отрядам.

Надписи, касающиеся легионеров, обыкновенно указывают город, из которого они происходят, – касающиеся солдат вспомогательных отрядов – их civitas, племя, страну. Первые всегда были горожанами, вторые – часто деревенскими жителями: различие между городом и деревней совпадало с различием между Римом и варварством. В городах быстро распространилось римское гражданство вместе с культурой, в деревню романизация проникала медленно.

Это же различие объясняет одну особенность, поражающую с первого взгляда: каким образом римские колонии – Кельн, Трир, Лион – одновременно пополняли и легионы, и вспомогательные отряды? Дело в том, что права населения самого города и тяготевшей к нему территории были неодинаковы: первое могло обладать римским правом, второе – только латинским. Триру принадлежала большая территория, и он давал больше для вспомогательных отрядов, чем для легионов. В обратном отношении поставлял рекрут Лион, территория которого была незначительной.

Вспомогательные войска организованы были иначе, чем легионы. Здесь единицей служил отряд в 500 или 1000 человек, или конный – тогда он назывался крылом – ala, или пеший, или смешанный, называвшийся cohors (когорта). Их строй, знамена, одежда разнились, в зависимости от страны, из которой они происходили. Иногда во главе их стояли племенные вожди. Они носили особые имена, связанные: с их происхождением, родом оружия, именем императора, организовавшего их, или правителя, их набравшего.

Ни одна область не поставляла такого множества вспомогательных отрядов, как Галлия, разумея тут, конечно, императорские провинции, ибо сенатские поставляли только легионы. В Нарбоннской (которая была сенатской) только воконтии поставляли «крыло». Но они находились на особом положении в своей провинции, являясь здесь (не считая Массалии) единственным федеративным государством, сохранившим обломки кельтских учреждений. Нет необходимости перечислять все военные части, выставлявшиеся Галлией, тем более, что полный список их восстановить невозможно. Можно утверждать, что всего три провинции Галлии давали минимум 4 крыла и 41 когорту, из которых одно крыло и 13 когорт были в 1000 человек каждая. Этот расчет, вероятно, меньше действительного, так как мы считали по одному отряду на каждый «народец» (civitas), обложенный повинностью, между тем есть основание думать, что их было иногда два и более. К контингенту больших императорских провинций следует прибавить войска из прокураторских, – 6 когорт и одно крыло, да еще одну когорту моряков, охранявших побережье Морских Альп: это единственный случай, где мы видим галлов привлеченными к морской службе.

Солдаты, набранные в Галлии, употреблялись на их собственной территории – для охраны рейнской границы. Таким образом, рейнская армия носила резко выраженный галльский или, вернее, галло-германский характер, который определялся все сильнее по мере того, как в военных учреждениях Рима становилась заметнее одна тенденция, неизбежно обусловливаемая громадностью Империи и разнообразием племен, включенных в ее состав.

В армии времен Империи отчетливо намечаются следующие корпусы: 1) Восточная армия, по составу греко-египетско-сирийская; 2) Западная, по преимуществу латинская; 3) Дунайская, смешанная, представлявшая переходную ступень. Этим трем армиям противопоставлялась преторианская и городская гвардия, набиравшаяся в Италии и представлявшая воплощение духа античного Рима, – наследница его гордости, если не доблести. Так рисуются индивидуальные лица этих армий из смут, наступивших после смерти Нерона.

В эту пору галлы в легионах встречаются понемногу везде на Западе и совсем не встречаются на Востоке. Мы находим их в иллирийских легионах, представлявших восточный отдел Дунайской армии, в Африке, Испании, Британии, но особенно много в Германии.

В 43 г. по P. X. в Верхнюю Германию был послан так называемый 4-й Македонский легион. В 70 году он был распущен, вследствие роли, сыгранной им в несчастных событиях этого года. Из 25 солдат, взятых наудачу из этого легиона, эпитафии которых разбросаны в окрестностях Майнца, 17 родились в Галлии, 2 – в Норике, 5 – в Цизальпинской, 10 – в Нарбоннской Галлии и 1 – в Лионе. Сюда следует прибавить 3 испанцев из Nertobriga (Нертобрига), очевидно, кельтского города. Приблизительно ту же пропорцию мы находим в 22 легионе Primigenia, стоявшем в Верхней Германии от 43 по 69 год.

Еще в большей степени, чем легионы, своеобразный характер галло-германской армии придавали вспомогательные отряды. Сюда попадали крылья и когорты и из Испании, и из Британии, и из Реции, но преобладали отряды, навербованные в Германии и Трех Галлиях. В виде редкого исключения они, со времени их организации, оставались всегда почти на родине, т. е. на рейнской границе, не сдвигаемые отсюда без крайней военной нужды.

Это привилегированное положение они сохранили до Веспасиана. Ни измена Арминия, ни восстания Флора и Сакровира не поколебали доверия императоров к преданности этих отрядов. Однако оно не устояло перед мятежом Цивилиса, Классика и Тутора. Веспасиан не только распустил особенно ненадежные отряды батавов и тревиров, он переместил остальные и отнял у них племенных вождей. Документы конца I века отмечают в качестве надежных только аквитанские отряды.

Мера Веспасиана имела преходящее значение. Она не коснулась легионов. Что же касается новых вспомогательных отрядов, то, не будучи галльскими по имени и по происхождению, они скоро стали ими фактически, вследствие реформы середины II века по P. X. Эта реформа устанавливала вместо областного чисто местный набор: армии стали пополняться из тех округов, где они стояли. Эта мера сберегла расходы по мобилизации, но она совсем избавила от военной службы население сенатских провинций и Италии. Постепенно римский элемент стал исчезать из армии, уступая место населению окраин. Разница между легионом, из провинциального (каким он сделался уже раньше) ставшим полуварварским, и вспомогательным отрядом мало-помалу сглаживалась, притом тем легче, что с эдиктом Каракаллы 212 года пала преграда между гражданином и не гражданином. Оставалось только еще открыть вторжению варваров римский гарнизон, что, впрочем, наполовину и было сделано: преторианская и городская когорты стали комплектоваться из более широкого круга. Уже рано стали туда проникать рядом с италиками жители Испании, Лузитании, Норика, Дуная. Септимий Север (193–211 гг.) окончательно исключил италиков и призвал в гвардию иллиров, африканцев, сирийцев.

Принцип местного набора мог быть применен во всей строгости только к провинциям с малыми гарнизонами. Местных сил не хватало для охраны важных границ. Поэтому неудивительно, что в рейнских легионах мы будем встречать еще немало солдат из Аквитании, Лионской Галлии, дунайского края. Но новым здесь является небывало большой процент местных уроженцев. Замечательно, что и после Септимия Севера мы не встречаем в преторианской гвардии солдат из Германии и Трех Галлий: очевидно, их силы сосредоточивались на Рейне, на борьбе с германской опасностью. По той же причине галлы не служат больше в африканской армии.

В ту же пору в составе легиона произошло другое важное изменение. Он был и остался в принципе закрытым для рабов. Но ведь раб мог стать вольноотпущенником, а из вольноотпущенника с неменьшей быстротой могли, путем фикции natalium restitutio, сделать свободного – ingenuus. Этого было достаточно, чтобы обходить закон. Вольноотпущенники, до тех пор сосредоточенные в экипаже флота и когортах ночных стражей в Риме, разлились по вспомогательным отрядам и проникли в легионы.

Военная система Империи имела большие преимущества: она сделала из армии аппарат для фабрикации граждан и романизации провинции. Она свела до минимума усилия, необходимые для поддержания общественной безопасности и обеспечила огромному большинству наиболее трудолюбивых и культурных подданных Рима возможность правильной и постоянной производительной деятельности, которой они не знали при прежнем режиме. Она создала отлично выдрессированных и одушевленных воинов, тем охотнее готовых биться на границе, где они стояли, что, сражаясь за Империю, они сражались за собственную землю и очаги.

Но эта система представляла в настоящем и особенно в будущем немало и опасностей. Обособляя армии от гражданского элемента и подчеркивая между ними расовые различия, она слишком развивала корпоративный дух и провинциальный партикуляризм. Более преданные своему вождю, нежели императору, более привязанные к ближайшей родине, нежели к великому римскому отечеству, они утрачивали, вместе с чувством военного долга, чувство национальной солидарности. Все это грозило для армии, предоставленной проискам честолюбцев, разложением дисциплины, а для государства – смутами и распадом. Мы уже видели все эти явления сто лет спустя по смерти Августа. Мы увидим их в новой и тяжелой форме в смутах III века. Наконец, – и в этом крылась немалая опасность – самая благородная и просвещенная часть населения утратила привычку и охоту к войне. Состав армии, наконец, дискредитировал военную службу, сделав ее одним из низших ремесел. Все больше защита Империи ложилась на варварские армии, которые вознаграждали себя, эксплуатируя и деля ее в свою пользу.

Глава II.

Местное управление

I. Императорская религия и провинциальные собрания. – II. Государства или civitates и округа или pagi. – III. Преобразование галльских государств в римские civitates. – IV. Разные типы civitates. – V. Муниципальный строй; магистратура, жречества. – VI. Сенат и аристократия, Августалы и плебс. Pagi и vici.

I. Императорская религия и провинциальные собрания^[63]

В эпоху Империи создалась государственная религия, сыгравшая важную роль в управлении провинций и городов.

Обожествление государя представляет явление, особенно поражающее нас у древних. Чтобы правильно оценить его, надо стать на их точку зрения. Они не видели непроходимой преграды между божеским и человеческим. В каждом человеке они признавали священное начало и обожествляли его, когда оно освобождалось от материи. Отсюда культ предков в семье, в городе – культ основателя, героя. Рядом с этим они обожали силы, правящие миром. Среди гениев, благодетельных или грозных, особенно высоко поднялся гений Рима. Его подданные обожествили Рим и сверхчеловеческое существо, в котором он, в конце концов, воплотился – императора. Они обожествляли его сначала после смерти, а потом стали поклоняться ему, как богу, и при жизни.

Древние не знали такого политического союза, который не был бы, вместе с тем, и религиозным. Всякий город, всякая группа городов имели общий культ, соединявший их членов. Поэтому поклонение императорам явилось необходимым завершением, как бы ключом свода в здании, воздвигнутом римскими победами. Эта религия одна могла быть принята без противодействия, ибо она подымалась выше местных религий, как власть императора выше местных правительств. Общение в этом культе было общением в преданности величеству Империи.

Конечно, такая религия предполагает некоторое принижение идеи человеческого достоинства. Она не мирится с теми чувствами, которые были душой старых республик. Неудивительно, что ее колыбелью были страны Востока, искони воспитанные в рабстве. С Востока монархическое идолопоклонство передалось в Грецию, из Греции зараза пошла на Запад. То был момент, когда усталый мир видел спасение только во владычестве одного господина. Из этого видимого провидения он сделал бога. Человек мог оказаться ниже этой роли, – но самой роли было довольно, чтобы поднять его выше положения смертного. Конечно, нельзя не заметить во всем движении, создавшем культ императоров, участия самой власти: оно сказывается в целом ряде случаев, и если оно не всегда было заметно, то всегда деятельно. Однако было бы ошибкой видеть в своеобразном поклонении только рабскую покорность, низкое угодничество. Скептики, одинаково равнодушные ко всякой религии, приспосабливались и к этой, как к политическому учреждению, другие находили здесь выход своим суеверным инстинктам, которые в ту пору проявились сильнее, чем когда бы то ни было.

Следует различать культ умерших императоров и почитание живого. В самом Риме вторая форма почти не имела места, по крайней мере, официально. Это было как бы привилегией города-победителя, и в этом чувствуется еще пережиток его былой гордости. Император, пока был жив, являлся, так сказать, лишь кандидатом на божественность. Только после его смерти его возводили в ряды «divi», т. е., строго говоря, не богов, а людей, которых уподобляли богам церемонией апофеоза, освящения. От сената зависело, дать или не дать ему такую канонизацию. Провозглашенный божеством, divus, он получал и в столице свои алтари, своих жрецов. Лишенный этой высшей почести, он, тем самым, вычеркивался из списка добрых государей. Так, под религиозной формой, апофеоз служил для сената средством судить истекшее царствование: одобрить его или предать осуждению.

Культ divi распространится и в муниципиях, но провинция будет воздавать почести также и царствующему императору. Рим чтил императоров, которые заслужили обожествление, провинции обожали Империю вообще и человека, который ее в данный момент воплощал. Август верно наметил характер этого культа, присоединив к нему культ богини Roma. Рим не мог обожать самого себя, но он был предметом обожания для покоренных народов. Божественность Рима и царствующего Августа была для них чем-то единым. Так именно сложилась религия «Рима и Августа».

Организация провинциального культа императоров разнилась, в зависимости от страны и от инициативы, предоставленной населению. Особенное несходство замечается тут между Западом и Востоком. На Востоке религия Рима и Августа могла приспособиться к существующим обычаям; на Западе она целиком была создана вновь. Римляне, став господами греческих стран, нашли в них множество союзов, наполовину политических, наполовину религиозных, которые они стремились обезвредить. Они ими и воспользовались, как центрами для новой религии. Для этого нужно было только соединить ее обряды с прежними. Иначе слагалось дело на Западе, где политические организации были гораздо более рудиментарны. И эти народы имели некоторые зародыши федеративных учреждений. Мы видели, что галльские племена умели в отдельных случаях сговариваться между собой, но их совещания не носили правильного периодического характера, что же касается «судебных заседаний» друидов в стране карнутов, то мы имеем полное основание сомневаться в их существовании. Итак, здесь приходилось строить почти на пустом месте. Если на Востоке императорский культ был введен путем прививки или подстановки, то на Западе он создал свою собственную область, отдельно от старых племенных религий.

Другое отличие заключалось в том, что на Востоке традиция заставила сохранить прежние группировки, не соответствовавшие делению на провинции. На Западе ничто не мешало установить гармонию между административными и религиозными организациями. «Провинции» явились там кадрами и для культа императоров, их столицы – центрами поклонения новому богу. На новой почве влияние центрального правительства сказывалось гораздо сильнее. Это видно по одной надписи, найденной в Нарбонне^[64]. Это, по-видимому, отрывок закона, изданного Августом. Он содержит очень детальные указания относительно прав и обязанностей провинциального жреца в Нарбоннской провинции.

Первый храм религии императоров был воздвигнут в Азии в 29 г. до P. X.; в 25 году появился второй в Таррагоне, в Испании. В Галлии был выстроен третий в 12 году, когда Друз готовился к походу против германцев. Это обстоятельство вызвало известное брожение в умах. Прежде чем удалиться, он, желая предупредить всякую враждебную попытку, созвал в Лионе собрание видных людей из Галлии. Они постановили построить на средства всех общин знаменитый алтарь, символ верности Трех Галлий. К тому же времени относится, вероятно, установление императорского культа в Нарбонне. Мы не знаем, когда он возник в Коттийских Альпах; в Морских Альпах мы его встречаем в 181 году. Но в Германии уже с началом войн создан был алтарь убиев. Через несколько лет (2 г. до P. X.) воздвигнут второй на берегах Эльбы, правда, скоро разрушенный. Завоевание Десятинных полей, в свою очередь, было освящено созданием алтаря, посвященного Флавиям – Аrа Flavia.

Из всех указанных религиозных центров наиболее известным и самым важным по значению является Лионский алтарь. Римская политика удивительно умела возбуждать среди галлов сознание общности теми же средствами, какими она укрепляла в них чувство их подчинения. Единство, о котором они грезили среди братоубийственных распрей, наконец осуществилось в атмосфере глубокого мира, под охраной завоевателя. Надлежало устранить все поводы для взаимной ревности, когда-то подрывавшей между ними союзность. Ни один из старых галльских городов не должен был стать всеобщим центром новой религии, куда сходились бы все civitates. Надо было избрать новое место для общего алтаря, которое не возбуждало бы зависти. Этим местом не был избран сам Лион, в качестве римской колонии не подходивший для того, чтобы служить органом единения Галлии. Алтарь был воздвигнут рядом с городом, на полуострове, образуемом слиянием Роны и Соны (на склоне нынешнего холма Круа-Русс). Здесь выделена была нейтральная или федеральная территория, которая не входила в состав какого-нибудь муниципия, она принадлежала всем вместе и никому в отдельности. Этой территорией заведовало от имени Собрания Галлии особое должностное лицо, именовавшееся magister (магистр) (это обычное название главы пага-волости). Здесь образовался как бы священный город для нового культа.

Здесь собирались ежегодно 1-го августа (месяц, посвященный Августу) в годовщину первого собрания, созванного Друзом, депутаты различных общин Трех Галлий: Лионской, Аквитанской и Белгики. В союз входило около 60 городов^[65]. Они были избираемы куриями каждой civitas или советом декурионов из среды последних. В развалинах амфитеатра, где происходили игры, найдены были камни с именами различных племен: очевидно, то были ступени, на которых сидели представители этих народцев, ставших римскими муниципиями. Отсюда видно, что общины могли послать нескольких представителей. Мы не знаем, от чего зависело это число и какими правами пользовались представительства отдельных городов при общем голосовании. Нам известно только, что тенденцией политики Рима в Галлии было поддержание равенства между муниципальными общинами.

Собрание этих представителей, или concilium Galliarum (Совет Галлий) избирало из своей среды председателя, который на год получал жречество в храме Рима и Августа. Избрания удостаивались лишь важные лица, прошедшие через всю лестницу муниципальных магистратур в своем городе. Первым в это звание избран был эдуй К. Юлий Веркондаридубн; почет этот был заслужен народом, который с самого начала был прочной опорой римской власти. Но жречество не оставалось привилегией одного племени: надписи на сохранившихся статуях тридцати жрецов показывают нам, что они вышли из 17 различных племен. Очевидно, что собрание, по собственному почину или по внушению из Рима, стремилось удовлетворить поочередно самолюбие всех народов-городов. Провинциальное жречество при храме Рима и Августа, как и все публичные функции, сопряжено с довольно обременительными обязательствами. Тем не менее, оно было предметом исканий, так как сильно льстило самолюбию. Жрец, оставивший служение, не мог вернуться к нему вторично, но он получал титул, всегда напоминавший о его прежнем достоинстве – Flaminalis, Sacerdotalis. Он становился всегдашним членом Совета и появлялся в публичных церемониях со знаками жреческого достоинства. Провинциальный жрец не носил повсюду одного и того же титула. В Нарбоннской Галлии, Морских и Коттийских Альпах он назывался Flamen, в Лионе – Sacerdos Romae et Augusti ad aram ad confluentes Araris et Rhodani (Жрец Рима и Августа у алтаря возле слияния Арара и Родана).

Нарбоннский Фламен напоминает римского Flamen Dialis: ему предшествуют ликторы, он носит toga praetexta, имеет место в городском сенате; он должен соблюдать чистоту, не сметь приносить присягу, присутствовать при погребении; он должен быть женат, и его жена, Flaminica, является участницей его служения и его почета. Однако римского Фламена выбирали на всю жизнь, провинциального – только на год, чтобы не связывать этой чести надолго с одной общиной. Вероятно, не меньшим почетом был окружен и лионский Sacerdos, но недаром он носил другое имя. Нужно думать, что фламинство, как чисто латинское жречество, связано с признаками и обрядами, которые уместны были только на сильно романизованной почве.

Провинциальные собрания считались юридическими лицами (universitates). Лионское владело: недвижимостью, рабами, вольноотпущенниками, кассой (arca Galliarum), пополнявшейся добровольными даяниями императора и частных лиц и взносами общин. Этой кассой заведовал iudex, при помощи двух лиц, из которых одно называлось allectus, а другое – inquisitor. Из нее оплачивались издержки культа: процессий, жертвоприношений, игр, сценических представлений, литературных состязаний; она должна была служить для содержания зданий, уплаты жалования низшим служителям храма и наград высшим сановникам культа. Немало стоили: депутации в Рим; почести, оказываемые наместникам, а также судебные процессы против них.

Собственно прямым делом Совета был культ императора. Но между людьми, которых собрало в центре страны доверие их соотечественников из всех уголков провинции, не могли не обсуждаться их общие интересы. Для их защиты они располагали правом петиций к императору, которое являлось как бы коррективом к произволу администрации. Оно признавалось даже за отдельными общинами. Как же можно было отказать в нем собранию общин в лице их представителей? Оно являлось как бы проявлением того же культа. Поклонение связано с молитвой, молитва рассчитывает на милость. Обращения и депутации не довольствовались благодарностями и поздравлениями, они решались на просьбы и жалобы. Так провинциальные собрания стали голосом населения, и таким образом, само либеральное учреждение Империи вырастает из такого, которое представляется самым ярким выражением общественного порабощения.

Чаще всего предметом их жалоб были злоупотребления наместников. Против них управляемые обладали более сильным оружием, нежели петиция. Они могли, когда те кончали службу, начать против них судебное преследование. Этим правом они пользовались еще во времена республики, если процесс брался вести от их имени римский гражданин, но именно тогда у них не было для этой цели самостоятельного органа и средств правильного контроля. Теперь он явился в форме описанных собраний представителей и депутаций уполномоченных лиц к императору. Провинциалы пользовались этим правом так решительно и смело, что вызывали раздражение старозаветных римлян, склонных всегда трактовать подданных как покоренных врагов. Эхо этого раздражения прозвучало в словах Тразеи перед сенатом. Старая римская знать требовала отнять у провинциалов опасную привилегию. Но она не смущала императоров. Они всегда проявляли в сношениях с провинциалами более широкий и гуманный дух, чем реакционная сенатская олигархия. Очень ревниво относившиеся к своей власти, они ясно понимали, какие опасности могли ей действительно грозить. Они не боялись муниципальной аристократии, которую сами поставили во главе провинциальных общин, которая и до, и после завоевания не скупилась на выражения своей верности Риму. Они, наоборот, не доверяли могущественным наместникам, сильным командованием армиям, и считали выгодным подчинить их контролю наблюдателей тем более строгих, чем более они были им заинтересованы. Если этот контроль не мог предупредить мятежа, он мог, по крайней мере, остановить злоупотребления. Потому-то императоры не стесняли свободы собраний а старались извлечь из нее как можно больше для укрепления своей власти и порядка в управлении.

Когда кончался срок полномочий правителя, в каждой общине в совете декурионов происходило совещание, где обсуждались его деяния. Делегатам от курии в провинциальное собрание давались по этому вопросу императивные мандаты: требовать или суда над правителем, или выразить ему благодарность. В самом провинциальном собрании или сейме деятельность правителя подвергалась вторичному обсуждению. Иногда собрание вотировало похвальный декрет, постановку статуи; иногда воздерживалось от всякого выражения, что равнялось порицанию; иногда постановляло начать против него судебный процесс.

Все это происходило уже в его отсутствии, так как он должен был до истечения двух месяцев после отставки покинуть область. Но он мог быть уверен, что в своем преемнике он найдет адвоката. Эту роль налагало на него приличие и чувство профессиональной солидарности. Если все-таки дело получало ход, применялась следующая процедура. Избиралась депутация, которая представляла жалобу центральной канцелярии в Риме. Император решал, следовало ли давать ей ход. Если он склонялся к обвинению, то передавал дело своему трибуналу или сенату. Сенат возлагал на жалобщиков разъяснение дела, ибо, за отсутствием государственной прокуратуры, обязанность доказать обвинение лежала на самих истцах. Для этого им давался большой срок и большие полномочия. Состязание обставлялось очень торжественно. Провинциальные депутаты присутствовали и имели право слова, которое они чаще всего передавали «патрону провинции», обыкновенно крупному государственному сановнику. То был пережиток старинного обычая, в силу которого иностранцы, лишенные прав в Риме, выдвигали на суд вместо себя представителя – патрона из римских граждан. Нужда заставляла прибегать к этому и коллективные единицы, как город и провинции.