Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 54 страниц)

Все эти школы имели библиотеки. Дворцовая библиотека после смерти Карла была продана в пользу бедных, согласно его завещанию. Аббатство св. Рихария имело 256 рукописей. Вновь избранные аббаты обыкновенно дарят книги своим обителям. В их каталогах мы встречаем произведения Иосифа Флавия, Евсевия, Сократа, Созомена, Liber historiae (Книга истории), сочинения Беды и Вергилия, Ветхий и Новый Заветы и отцов Церкви: бл. Августина, св. Илария, бл. Иеронима, св. Амвросия, св. Киприана, Григория Великого. Особенно популярен бл. Августин. Теодульф выдвигает его на первое место; Гервольд и Анзегиз дарят его сочинения монастырям св. Вандрегизила и св. Германа.

Каролингское «Возрождение» насчитывало уже двадцать лет к моменту восстановления Империи. Вокруг двора Карла сформировалась группа писателей. В качестве «наследника Августа», он должен был иметь, и он имел своих историков и поэтов, своих Светониев, Вергилиев и Горациев. Но в «христианской» его державе первое место заняла церковная литература.

Здесь работа прежде всего направляется на установление текста Св. Писания и его комментарии. Большинство этих последних, простые переложения, не представляют особенной ценности. Работа установления текста привела к положительным результатам. «Исправляйте ваши книги, – гласит капитулярий 23 марта 789 года. – Нередко люди, которые должны просить о чем-нибудь Бога, делают это плохо, так как у них в руках плохие книги. Не позволяйте вашим детям портить текст при чтении или списывании. Если необходимо списать Евангелие, псалтырь или миссал, пусть работа эта делается взрослыми, со всевозможным тщанием».

По повелению короля, Павел Диакон издал «Гомилиарий»^[499], откуда устранил немало «дурно звучащих солецизмов». Алкуин издал подобный же сборник, но величайшим делом его в этом направлении было издание Библии, поднесенной им императору к празднику Рождества 801 года. Теодульф подготовил второе, более ученое ее издание, но предпочтение отдавалось изданию Алкуина. Он избрал текст большой чистоты, идущий прямо от той Библии, которая списана была, по указаниям Кассиодора, в монастырях Калабрии. Немало копий вышло также из школы Тура, взявшей в основание версию бл. Иеронима.

На втором месте в каролингской литературе стоит история. Известный исторический интерес уже представляют Жития, более обстоятельные, сравнительно с прежними, по развитию, и совершенные по изложения и языку. Таковы Житие св. Стурма (сост. Эгила), св. Григория Утрехтского (сост. Лиудгер) и св. Виллиброрда (сост. Алкуин). Впрочем, большинство Житий IX века есть лишь пересказ в лучшей латыни старых Житий.

Более надежный исторический материал дают Анналы. Из них одни, так называемые Малые или Краткие Анналы, своим характером напоминают прежние. Но в каролингскую эпоху возникает новый род их – так называемые Королевские Анналы, инициатива которых шла из дворца, и в которых историография делает шаг вперед, в смысле большей полноты и яркости изложения. Инициатива подобных трудов принадлежала, кажется, Хильдебранду, брату Карла Мартелла и его брату Нибелунгу, которые побудили ряд анонимных монахов к продолжению хроники Псевдо-Фредегара. В момент раздела Карлом Мартеллом «его государств» между его сыновьями, начинаются Лоршские Анналы, рассказывающие каролингскую историю до 829 года. Мы не знаем, кто были их авторы, принадлежат ли действительно, как то думали одно время, некоторые их части Эйнгарду и Ангильберту. Во всяком случае, их писали, очевидно, люди хорошо осведомленные. То же можно сказать про каролингские хроники епископств и аббатств, как «Деяния» (Gesta) епископов Меца, написанные Павлом Диаконом и др.

Самым замечательным историческим произведением этой поры является Жизнеописание Карла Великого – Vita Caroli Magni, написанное Эйнгардом. Автор, ученик Фульдской школы, в возрасте 20–25 лет, между 791 и 796 годами явился ко двору Карла, где его сразу отличил «его великий ум и малый рост». Император сильно полюбил его и наградил его, светского человека, несколькими аббатствами. В плане и стиле своей Vita Эйнгард воспроизвел (иногда буквально) Светония. Заполняя рамки, данные ему биографом цезарей, он дал нам драгоценнейшие сведения о жизни своего героя, его семьи, об успехах просвещения, каких, быть может, не догадался бы сообщить сам по себе. Хотя и участник политики Карла, он показал себя довольно беспристрастным в ее изложении^[500].

В эпоху Карла сильно культивируется эпистолярный род. Особенно богато в этом смысле наследство Алкуина.

Богословское, историческое, наконец эпистолярное «эпиграфическое» творчество охотно облекается в стихотворную форму. Двери церквей, домов, стены, алтари, библиотеки, книги, могилы украшались стихотворными надписями, в виде акростихов, ромбов и т. п. ухищрений. Процветает преимущественно церковная «поэзия», но и светская дает свои цветы в виде эпопеи, эклог, посланий. Вдохновителями ее и образцами являются, с одной стороны, Пруденций и Фортунат, с другой – Кальпурний, Гораций, Лукан, иногда Марциал и Проперций, чаще всего Овидий и Вергилий. У последнего бесцветные его подражатели заимствуют все, вплоть до имен героев.

Павел Диакон и Алкуин блистают, в особенности, в эпитафиях и посвящениях. Эклога культивируется поэтом, принявшим имя Назона^[501]. Какой-то «гибернский изгнанник, – очевидно, ирландский монах Дунгал, воспевает в эпическом отрывке возмущение Тассилона. Лучшими поэтами эпохи были Ангильберт и Теодульф. По некоторым созданиям каролингского «Гомера» (такова, например, картина свидания Карла с Львом III в Падерборне) проходит могучее дыхание эпопеи. В посланиях Теодульфа к Карлу и его семье попадаются звучные стихи, красивые образы и описания.

Литературным языком, как и языком администрации, был по-прежнему латинский. Карл не был равнодушен к своему родному языку. Он велел составить франкскую грамматику, установить франкские имена для месяцев и ветров. По его указу собирались «старые варварские поэмы», воспевавшие начало и войны франкского народа. Но «деревенская латынь», ставшая «романской речью», будет преобладающей для большей части Галлии, на что мы встречаем неоднократные намеки. Турский собор 813 года постановляет, «что проповеди должны переводиться на романский язык, чтобы быть понятными народу». Люди образованные несколько гнушаются им, и биограф Адаларда, отмечая в качестве некоторой странности, что его герой говорит по-романски, спешит прибавить, что он так же хорошо владеет lingua francica (франкским языком), и еще лучше – латинским. Знаменитые страсбургские присяги скоро дадут нам официальный документ «романского языка» и первый текст для его изучения.

Народ издавна уже воспевал на нем подвиги прежних королей; песня о св. Фароне, вспоминавшая победу Хлотаря II над саксами, была почти современным описываемым событиям. Эти песни, или «кантилены», были немногочисленны; и в упадке VII–VIII веков их источник иссяк. Подвиги Карла Великого дали новую пищу народному творчеству, как и школьной литературе. В них воспевались войны с саксами, Ронсевальская битва. Сами Лоршские Анналы перелагались на «плебейский и деревенский языки». Воины Карла были главными творцами его героической легенды. Один из них, Адальберт, сражавшийся с аварами и славянами, под начальством графа Герольда Баварского, поведал будущему «санкт-галленскому монаху», в ту пору еще ребенку, чудесные предания, которые он передал нам по-латыни, но которые рассказывались по-немецки – по ту сторону Рейна, и по-романски – по эту. Из таких кантилен и вышел средневековый французский эпос. Появление нового языка и первых его памятников составляет более значительный факт поры Карла Великого, нежели созданные ею подражания классической литературе.

IV. Искусства^[502]

Искусство каролингской поры характеризуется теми же чертами, что и ее литература: оно религиозно по существу и мало оригинально по форме.

Меровингская эпоха оставила церкви в глубоком упадке. Частные лица брали из них для собственных нужд бревна, камень и ткани; священники и прихожане превращали их в амбары для хлеба. Карл озаботился, по свидетельству Эйнгарда, «восстановлением священных зданий». В многочисленных своих капитуляриях он предписывает уничтожить ненужные церкви и алтари и тщательно содержать остальные. В Лионе, заботами Лейдрада, восстановлен ряд старых храмов, построены новые. Работа постройки осуществляется посредством барщин, под надзором епископов и графов. В случае нужды император дает деньги. Он озабочен тем, чтобы хорошо обращались с рабочими, велит кормить и одевать за счет фиска иноземных мастеров.

Главным архитектором Карла, вдохновителем его построек был Эйнгард, получивший прозвище Безелиила^[503]. Ему приписывают (не всегда, впрочем, основательно) все замечательные постройки Каролингской поры: Майнцский мост, Аахенскую часовню, Ингельгеймский дворец.

Арена каролингского зодчества была обширна: она включала Германию, Галлию, Ломбардию, но от нее осталось мало памятников. Строили преимущественно из дерева, особенно на севере, притом не только деревенские церкви, но и большие базилики. Эти деревянные строения исчезли без следа. Из каменных построек, связанных преданием с именем Карла, одни не могут быть датированы точно, другие были значительно перестроены. Скептицизм некоторых историков, не признающих «каролингского» происхождения ни за одним из романских сооружений^[504], может быть и неоснователен, но в будущем представление о каролингском зодчестве можно составить себе преимущественно по текстам, да по немногим фрагментарным остаткам.

Общий план напоминает меровингскую базилику, но с лучшим проникновением в классические образцы. Эйнгард и его современники читали Витрувия – вот все, что мы знаем об их подготовке. Здание обычно имеет форму креста, вмещает многочисленные алтари и венчается круглой или квадратной башней, поставленной на скрещении и заканчивающейся деревянным шатром или куполом, куда вешают «сигналы» и колокола.

Большинство церквей построены по этому типу. Но за Альпами франки имели случай видеть и многие шедевры византийского и греко-романского искусства. Они подражали первым и грабили вторые. Из Италии привозились на север колонны, фризы, капители; и все эти фрагменты, приложенные с грехом пополам к франкской церкви, напоминают стихи Вергилия, которые писатели вставляли в свои поэмы.

Замечательнейшим памятником этих византийских влияний на Рейне является капелла, которую Карл построил в своем Аахенском дворце (она является теперь главным кораблем нынешнего собора в Аахене). Скульптуры, мрамор, мозаика доставлены были из Рима и Равенны; мастера и рабочие были выписаны издалека. Работы продолжались 18 лет, под руководством некоего Отона. Здание было заложено 6 января 805 года папой Львом III. Оно состоит из восьмиугольной залы в 14½ метров в диаметре, окружено двумя этажами открытых галерей, к которым надо подыматься вьющимися внутри двух башен лесенками. Все здание венчается куполом. В общем, это – неловкое и тяжеловесное подражание св. Виталию Равеннскому. В глазах современников, однако, оно представлялось сооружением «дивным и высокой красоты» (Эйнгард). Они восхищаются его кровлей, золоченого свинца, его золотыми и серебряными светильниками, бронзовыми кафедрами и дверьми, которые еще существуют и доныне.

По этому образцу было построено несколько церквей, как церкви Фульды, Вимпфера, Отмарсгейма. Во Франции сохранился образец того же стиля в маленькой церкви Жерминьи-ле-Пре, неподалеку от монастыря Флёри-сюр-Луар, выстроенной Теодульфом. Она претерпела многократные порчи, кончая безвкусной реставрацией последнего века. Но абсиды, окружающие восточную часть главного корабля и замыкающие концы поперечного, принадлежат к древнейшим частям здания и напоминают византийские приемы.

Богатства больших монастырей находят применение в грандиозных постройках. Аббат Фульды Ратгар изводил своих монахов своей манией строительства. Некролог аббатства называет его «ученым архитектором». Именно в каролингскую эпоху воздвиглось множество монастырей, с их многочисленными строениями, соответствующими разнообразным потребностям населения и вместе расположенным по очень отчетливому и несколько монотонному плану. Церковь составляет главную его часть. К ней принадлежит огороженный «двор» – claustrum, обыкновенно квадратный. Зал собраний, школа и библиотека, рефекторий, дортуар обрамляют двор с четырех сторон. Вне его расположены помещения аббата, гостиница, больница. Поодаль разбросаны поселения сервов и колонов. Самый яркий и богатый план этого типа, дошедший до нас, это – план Санкт-Галленского монастыря в Швейцарии.

Во Франции красивейшим из аббатств этого типа был монастырь св. Вандрегизила – Saint Wandrille. Большая башня церкви венчалась «четырехгранной пирамидой в 35 футов высотой, покрытой золоченой медью и оловом»; рефекторий и дортуар, убранные цветными стеклами, были длиной в 208 футов и шириной – в 27. Аббатство св. Рихария было построено между 793 и 798 годами по планам Ангильберта. Король прислал к аббату зодчих и разрешил им послать в Рим за мрамором и колоннами. Аббатство имело три церкви. Главная, расположенная с северной стороны, венчалась высокими башнями, которые фланкировали башенки с лестницами внутри, по образцу Аахенской капеллы. Две другие, посвященные Деве и св. Бенедикту, подымались на юге и на востоке, и соединявшая их ограда придавала киостру вид треугольника – в честь св. Троицы. Характерная для эпохи символика чисел определила число алтарей, кивориев, амвонов. Мощные внешние стены были украшены башнями и капеллами, которые Ангильберт окружил второй стеной, чтобы священники могли спокойно служить в них мессу.

Единственным известным нам типом гражданской архитектуры был дворец. Наследник императоров древнего Рима не хотел отстать от их пышных жилищ. На берегах Рейна, в Нимвегене, Ингельгейме, Аахене стали вырастать сооружения. Аахенский дворец, построенный около 798 года, скопирован, кажется, с Равеннского, как это заключают немецкие археологи по его следам. Он был весьма обширен, ибо должен был приютить весь двор. В центре находились апартаменты императора и его семьи, приемный зал, бани. Большое крыло, включавшее школу, библиотеку, архивы, соединяло зал с капеллой. Но император ходил в церковь прямо, крытой галереей, построенной с большими издержками и обрушившейся внезапно в день Вознесения в 813 году. Дома придворных, по свидетельству санкт-галленского монаха, были расположены вокруг, таким образом, чтобы Карл мог со своей террасы видеть всех входящих и выходящих.

Декорация церквей, монастырей и дворцов была, если не изящна, то во всяком случае богата. Скульптура, по-видимому, не особенно культивировалась. Впрочем, ее остатки слишком немногочисленны, чтобы по ним судить о ней. Печать варварства чувствуется по некоторым геометрическим рисункам, по грубости резца, высекавшего очертания птиц, роз, пальм. Большинство капителей украшены ионическими волютами или листьями аканфа. Любимая декорация – это лепные рельефы, фрески и мозаики, маскирующие извне и изнутри недостаток декоративного убора.

Карла несправедливо упрекали в преследовании изобразительных искусств. Он запретил только обожание изображений. Его капитулярии, напротив, рекомендуют цветные полы, потолочную и стенную живопись и сцены из Св.  Писания. В монастыре св. Вандрегизила вся базилика и рефекторий были расписаны Мадалульфом, которого анналы аббатства называют «замечательным художником диоцеза Камбрэ». Любимые сюжеты этих фресок – сотворение мира, с многочисленными животными, главнейшие события из жизни Христа, сцены мученичества. В императорских дворцах преобладают исторические сюжеты: войны с саксами и сарацинами, деяния великих римских императоров. Так как эти картины были малопонятны большинству, то поэты разъясняли их надписями: над действующими лицами написаны были их имена.

Мозаики, заимствованные из византийского искусства, служат преимущественно для украшения полов и сводов абсид. Для пола корабля употребляют обыкновенные материалы, для хора – ценные мраморы, красный и зеленый порфир, который еще можно было видеть в Saint-Riquier в XV веке. В Аахене имелась очень замечательная мозаика, которая покрывала внутренность купола: на золотом поле, усеянном красными звездами, выделялся благословляющий Христос с двумя ангелами по сторонам и 12-ю старцами у ног. Мы знаем теперь эту мозаику только по плохим рисункам. В церкви Жереминьи-ле-Пре сохранилась еще мозаика, представлявшая Ковчег Завета, несомый четырьмя херувимами в золотых нимбах с развернутыми крыльями. В глубине полуоткрытого ковчега виднелись скрижали Завета. Вверху тянулась надпись римскими буквами из серебряных кубиков по голубому полю.

Ювелирное мастерство и резьба по слоновой кости представляют только развитие меровингских традиций. Каждая церковь имеет свою «сокровищницу», но особенно богато оно в больших базиликах. Тут мы находим золотые ковчеги и раки с дорогими камнями, ценные переносные алтари, кивории. Поставленный над гробницами святых, киворий чаще всего представляет небольшой каменный или деревянный купол, украшенный золотом и серебром и опирающийся на четыре колонны. Вещи из слоновой кости вырезают по старым итальянским и византийским образцам. Главные мастерские этих вещей – это аббатства св. Рихария и св. Вандрегизла.

Сокровищница заключает также и книги, являющиеся зачастую настоящими произведениями искусства. При Карле, под ирландским и англосаксонским влиянием, письмо реформируется. Некрасивый и неразборчивый меровингский курсив уступает место изящному, отчетливому каролингскому минускулу. Роскошные книги, писанные золотом и серебром на пурпурном фоне с пышными инициалами и прекрасными миниатюрами, являются наследством каролингской эпохи.

Знаменитейшая школа каллиграфии находится в Туре. Сам Алкуин устроил там лабораторию переписки и над ее дверьми поместил надпись, увещевающую писцов относиться внимательно к своей работе, не путать слов и знаков препинания. Кроме того, следует отметить каллиграфические школы Меца, Реймса, Сен-Дени, Корбии, Фульды, Санкт-Галлена II, наконец, дворцовую школу. До нас дошли некоторые из создавшихся здесь роскошных библий, евангелий, псалтырей. Из них старейшее – евангелие, списанное Готшалком в 781 году для Карла Великого. Следует отметить еще псалтырь, данную Карлом папе Адриану, евангелие, которое по преданию, найдено было на коленях императора в момент открытия его могилы и хранится в императорской сокровищнице Вены, библии Теодульфа, а из более поздней эпохи библии Карла Лысого. Особенно хороша библия графа Вивиана, выполненная в Туре около 845 года: ее миниатюры представляют историю Адама и Евы, Моисея, получающего заповеди и передающего их народу, Карла Лысого на троне, с двумя воинами, и графа Вивиана, подающего ему книгу. Собственники подобных сокровищ прятали их вместе с реликвиями и приковывали на цепь, чтобы никто не мог их унести.

Карл интересовался и музыкой. Она сводилась в то время к церковной. С VI-гo века в церкви практиковались два рода напевов: римский, установленный Григорием Великим, и галликанский. Во время епископства Хродеганга римская литургия была введена в Мец, и в то же время папа прислал несколько певцов епископу Руанскому. Пипин начал распространять эту реформу на все королевство, и Карл повелел, чтобы все церкви Галлии, согласно воле его отца, усвоили римскую традицию, «чтобы страны, соединенные единством религиозного рвения, были бы связаны единством церковного пения». Адриан прислал ему двух мастеров, Петра и Романа, чтобы исправить местные антифонарии. Один из них поселился в Меце, другой – в Санкт-Галлене. В библиотеке этого монастыря до сих пор показывают григорианский антифонарий, который был принесен туда Романом. Санкт-Галленская школа процветала в особенности в конце IX и в начале X века. Ее славнейшими представителями были Ноткер, Гартман, Радберт и в особенности Тутилон, который, как гласит легенда, был «хорошим оратором, тонким резчиком, музыкантом и поэтом».

V. Заключение

Царствование Карла является одним из величайших царствований, какие только знала история. Образ его вдохновлял славнейших государей Европы в Средние Века и в Новое время, от Оттона III до Наполеона I, от Фридриха Барбароссы до Людовика XIV. Чем заслужил он это преклонение?

Он не был гениальным администратором: он только усовершенствовал приемы управления, существовавшие до него. Он не был великим военным вождем: за исключением одно или двух блестящих подвигов, история его походов бесцветна и однообразна. Чтобы справляться с его врагами, не было нужды в талантах великого стратега или опытного тактика. «Возрождение наук и искусств», которое он вызвал к жизни, осталось явлением искусственным и бледным.

Но он был, как выражается один из его современников, «мужественным борцом, одолевшим саксов и обуздавшим сердца франков и варваров, которых не могло победить римское владычество». В нем жила исключительная, неукротимая энергия. Он был полон сознания своего долга, своих обязанностей, столь сложных и разнообразных, и до конца ревностно выполнял их. Он был серьезный и неутомимый работник, с равной добросовестностью считавший кур в своем птичнике, диктовавший свои капитулярии, учившийся писать, председательствовавший на собраниях и соборах, упорядочивавший пение своей капеллы и ежегодно мчавшийся к какой-нибудь отдаленной границе. Он обладал, несомненно, умом замечательным: твердым, открытым и гибким; он ясно видел большую сложность окружавших его явлений или, по крайней мере, инстинктивно приспособлялся к ней. Он не пытался устанавливать однообразных законов среди народов своей Империи. Новые права рождались, либо родились уже в той эволюции, которая подготовляла феодализм. Он не боролся с ними, он их даже санкционировал. Но он подчинил различные народы единому управлению, управлению графов и посланцев и общим указам. Рождающиеся феодальные привычки были им использованы на служение государству. Он обладал талантом все понять и все примирить, найти modus vivendi между двумя крайностями. Для пороков строя он ищет лекарства и находит его: свободных, но некомпетентных и небрежных людей на суде он заменяет скабинами; выше графов, ненадежных управителей, он ставит посланцев. Его искусная рука вставляет цемент во все щели расседающегося здания.

Наконец он создал для себя известный идеал и верил ему. Он хотел создать из своей Империи моральное единство, великое христианское государство. Это стремление венчает его облик. Его слава обусловлена его могуществом, потому что люди всегда преклоняются пред теми, которые умели повелевать, но его могущество озарено величием каролингской мечты о духовном единении человечества в Imperium Christianum (христианской Империи).

Легенда^[505] овладела Карлом Великим немедленно после его смерти. Рассказывали, что чудесные явления возвестили его конец: в течение трех дней солнце и луна оставались затмившимися, и по небу проходили огненные нити. Кровля Аахенской базилики, пораженная молнией, рухнула, и с золотой короны, висевшей в корабле, исчезли выгравированные на ней слова Karolus princeps (Государь Карл). Впоследствии придуман был рассказ, будто император не был положен во гроб, а посажен на трон в торжественном императорском одеянии, с покрывалом и диадемой, с мечом сбоку и скипетром в руке, с Евангелием на коленях.

В сущности, поэзия и народное предание преувеличили, но не исказили очертаний этой замечательной фигуры. Карл в chansons des gestes (Песнях о деяниях), борющийся с неверными и коварными вассалами, идущий на войну вместе с братом своим, папой, отправляющийся паломником в Св. Землю, где с почестями принимает его Гарун-аль-Рашид, или ведущий в крестовый поход христианских рыцарей, Карл – мощный воин, «ростом в 8 его собственных пядей, которые были очень длинны», широкобедрый великан, рассекающий одним ударом меча всадника и коня, закованных в железо, Карл – ученый, основатель Парижского университета, – это все же в сущности исторический Карл, только раздвинувшийся в глазах потомства, подобно тому, как заходящее солнце удлиняет тень тел, не лишая возможности признать их действительные очертания.

Глава V.

Разложение Империи Карла^[506]

I. Царствование Людовика Благочестивого. – II. Война трех братьев и Верденский договор.

I. Царствование Людовика Благочестивого^[507]

Уже политика Карла Великого сталкивалась с целым рядом затруднений и противоречий. Они стали еще более грозными при его сыне. Из-под власти короля уходило все больше свободных людей, отдававшихся под покровительство сильных, и тем укреплявших их могущество в ущерб государству. Областные чиновники все больше узурпировали его права. Каролингская держава быстро шла по пути феодализации.

Среди этого разложения еще жили люди, ставившие своей задачей отстоять единство Империи. Из них на первом месте стоит королевский приближенный Вала и архиепископ лионский Агобард. Выросшие в школе Карла Великого, они на всю жизнь вынесли из нее преклонение перед идеалом Каролингской монархии, с единым владыкой на земле, правящим во имя единого владыки небесного.

Этот идеал со смертью Карла оказался в резком противоречии с фактами. Его наследник не стоял на уровне завещанных ему задач.

В 814 году новому императору было 36 лет. Его наружность давала обманчивое впечатление силы: он был высок ростом, широкоплеч, имел ясные, большие глаза, громкий голос. Он был страстный охотник, ловкий стрелок. Он был от природы умерен и целомудрен, скромен в пище и одежде, щедр к бедным и искренно набожен. Получив в «дворцовой академии» знание латинского и греческого языков, он использовал их для проникновения в смысл Св. Писания. Св. Бенедикт Анианский был его другом. Все эти качества заслужили ему имя Благочестивого (Pius) у современников. Для них, однако, не осталось тайной, что под его твердой внешностью скрывалась мягкая и слабая душа, неспособная к мужественному и длительному усилию, что заставило впоследствии дать ему полунасмешливое прозвище Добродушного.

Людовик, уже коронованный ранее отцом, пожелал принять в 816 году в Реймсе императорскую корону из рук папы Стефана V. В следующем году в Аахене было созвано собрание, постановившее хранить единство Империи, разделив ее, однако, на королевства. От первой жены император имел трех сыновей: Лотаря, Пипина и Людовика. Он выделил по уделу двум младшим сыновьям (Людовик получил Баварию и некоторые восточные земли, Пипин – Гасконь, Аквитанию и южные графства) и назначил Лотаря своим «соправителем и наследником». Младшие братья были поставлены в зависимость от него. Они обязывались не вступать в брак, не предпринимать войны, ни заключать мира без его согласия. В случае неповиновения он мог лишить их царства. Этот акт укреплен был присягой всех подданных Империи и ее магнатов и благословением папы. Лотарь был коронован в Аахене (817 г.), получил титул августа (822 г.) и золотую диадему, возложенную на него папой Пасхалием в 823 году в Риме, куда привез его «наставник» его, Вала. С 825 года имя Лотаря фигурирует во всех императорских дипломах.

Уже первые годы правления Людовика омрачены мятежами. После издания акта 817 года, ставившего всех младших королей под опеку Лотаря, восстал Бернард Италийский. Покинутый вскоре своими сторонниками, он предан был на суд собрания в Аахене, ослеплен и умер от потери сил во время ужасной операции выжиганья глаз^[508]. Потрясенный этой смертью, Людовик, «по примеру императора Феодосия», принес всенародную исповедь. Это было первое из ряда публичных его покаяний, столь плохо гармонировавших в представлении народа с достоинством наследника могучего Карла. В целом ряде отношений, казалось, правление шло по прежним путям: по-прежнему издавались капитулярии, деятельность посланцев представляется очень энергичной; в Аахене, Падерборне, Тионвиле, Ингельгейме по-прежнему собираются большие собрания, на них присутствуют представители хорватских князей, болгарского царя, халифа Кордовы, византийского императора и иерусалимского патриарха. В 825 году быстро и удачно подавлено восстание бриттов (бретонцев), и их вожди являются с выражениями покорности на собрание в Аахене. Удачные походы против славян-оботритов укрепляют восточные границы Империи. В стране данов успешно идет насаждение христианства, проповедываемого Эббоном, архиепископом Реймса и другом императора. Во вновь обращенной стране возникает монастырь Кореей – Новая Корбия; основывается архиепископство Гамбургское, и в 826 году сам принц Дании, Гаральд, принимает крещение в Ингельгеймском дворце вместе с женой и детьми. По этому случаю даны были блестящие празднества. «Единство и величие Империи укреплялись ради защиты родины и спасения Церкви»… Однако не надолго.

Новые осложнения начались со вторым браком императора, женившегося после смерти Ирмингарды на Юдифи, дочери графа Вельфа Баварского, женщине редкой красоты, ума и образования. Когда в 823 году от этого брака родился сын, будущий Карл Лысый, император решил нарушить в его пользу установление 817 года. На осеннем собрании 829 года в Вормсе он отделил на его долю Аламаннию, Эльзас, Рецию и часть Бургундии, с титулом герцога, отослал в Италию Лотаря, который противился мерам отца, и перестал вписывать его имя в императорские дипломы. Этот поступок вызвал протест всех его сыновей и всей партии имперского единства. Сыновья выступили походом против отца, вынудили его к ссылке Юдифи в монастырь, отказу от принятых мер и публичному от них отречению. «Я обязуюсь, – гласит его декларация, – не предпринимать ничего без совета вашего (сыновей и магнатов Империи). Я постановляю и желаю, чтобы Империя оставалась такой, как я ее устроил при вашем содействии». Обещание это не было сдержано. Император снова призвал жену и младшего сына, снова произвел передел Империи, снова вычеркнул имя Лотаря из своих дипломов. Сыновья вторично восстают против отца, имея за себя приверженцев единства Империи. Сам папа Григорий IV, встревоженный совершающимся, предпринимает путь в Галлию, чтобы поддержать защитников единства. На этот раз император проявил решительное упорство и двинулся походом против союзников. Встреча произошла 24 июня 833 года, в долине Эльзаса на Красном Поле – Rothfeld^[509]. Из лагеря сыновей высланы были парламентеры. Сам Лотарь, а потом и папа были в их числе. Все было безуспешно. Однако присутствие наместника св. Петра смущало лагерь императора. Ходили рассказы, будто цепи Альп чудесно открылись, чтобы пропустить в Галлию высокого миротворца. В ночь на 29 июня происходило интенсивное движение воинов императора в лагерь его сыновей, и утром все палатки оказались раскинутыми вокруг палатки Лотаря. У императора оставалось только несколько верных, которых он, наконец, сам послал к сыновьям, чтобы затем последовать за ними… Поле, где все это совершилось, получило название Поля Лжи – Lugenfeld.