Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 54 страниц)

Эти орды проникли в Европу между II и IV веками, разлились по черноморским степям, где жили другие кочевые народы. Самый сильный из них – аланы не могли сопротивляться и присоединились к этим насильникам, существование которых походило на их собственное. Усилившийся ураган ринулся на готов, когда они только что разделились на ост– и вестготов. Король остготов Эрманарих пытался бороться, но, отчаявшись, покончил с собой. Вестготы бежали в горы. Вскоре их толпы показались на берегах Дуная, прося у императора Валента приюта на римской земле. Известно, что они его получили после битвы при Адрианополе… Утвердившись в Империи, они стали в ней хозяйничать. Вскоре под предводительством Алариха они овладели Римом. Немного погодя, мы их встречаем в Галлии.

Гунны делились на независимые группы. Только впоследствии Аттила соединит их под своей властью. Рим пробовал воспользоваться этим разъединением и нанимать их на службу, как германцев. Но восточная Германия была в глубокой смуте. Удар, бросивший готов в горы и на Империю, отозвался далеко. Встревоженные народы, тесня одни других, задвигались по направлению к западу и к югу. Образовывались огромные коалиции, собирались дружины авантюристов, являвшихся с разных сторон. В то время, как вестготы с Аларихом диктовали условия Империи – внезапно на Италию ринулось, под предводительством Радагайса, скопище племен, снова вернувшихся к скитальческому быту. На этот раз еще Стилихон спас Италию (405 г.). Но со стороны запада на Рейне снова появились вандалы, увлекая за собой аланов и свевов. Вероятно, к ним присоединились и остатки разбитой армии Радагайса. Германцы, поселившиеся на берегах Рейна, – союзники римлян, почувствовали опасность этих грабительских шаек. Франки, аламанны, бургунды решили защищаться. Сперва потерпевшие поражение, франки разбили наголову вандалов с их королем Годегизилом. Но они не могли остановить поток. В последние дни 406 года завоеватели перешли Рейн, вероятно, между Вормсом и Бонном. На этот раз они не встретили сопротивления. Нередко даже франки, аламанны и бургунды присоединялись к ним.

«Бесчисленные свирепые народы, – пишет Блаженный Иероним в знаменитом своем послании, – заняли Галлию. Все, что заключается между Альпами и Пиренеями, между Рейном и Океаном – все это опустошили квад, сармат, алан; гепиды, герулы, саксы, бургунды, аламанны, паннонцы… Майнц… был взят и разрушен, тысячи людей зарезаны в церкви. Вормс пал после долгой осады. Могущественный Реймс, страна Амьена и Арраса, отдаленная Мориния, Турнэ, Шпейер, Страсбург – стали германскими. Аквитания, Новемпопулания, Лионская, Нарбоннская, за исключением немногих городов, были разграблены»^[309]. Даже если эта картина преувеличена, как часто утверждали, – несомненно, что Галлия сильно пострадала. Историки не могли уследить за движением этих шаек, грабивших все на своем пути. Эти опустошения, по-видимому, продолжались около трех лет.

По смерти Феодосия во главе Империи стали его сыновья. Западный император Гонорий жил под опекой Стилихона, последнего великого полководца Империи. Но Стилихон занят был прежде всего спасением Италии. Предоставленная себе самой, Галлия приняла узурпатора Константина, провозглашенного британскими легионами. Утвердившись в юго-восточной Галлии, он от 407 до 411 года отбивался от армий, высылаемых против него Стилихоном. Ему удалось найти сторонников в галло-римской аристократии, в епископате, но варвары, с которыми он заключал договоры, изменяли ему. В 411 году полководцы Гонория покончили с ним. В том же году в Майнце бургунды, франки и аламанны провозгласили своего императора Иовина. Вандалы, свевы и часть аланов захватили и разграбили Испанию. Римская Галлия была растерзана на куски.

II. Вступление вестготов, бургундов и франков в Галлию

Три народа осели в Галлии в итоге этих смут и создали в ней настоящие царства.

Давно уже вестготы опустошали Империю. Сперва они разграбили Грецию, потом взяли Рим. Однако, сражаясь с Империей, они выразили готовность служить ей. После смерти Алариха ими командовал брат его Атаульф. В 412 году он двинулся на Галлию, уводя с собой дочь Феодосия Великого, Галлу Плацидию, и ритора Аттала, которого Аларих то возводил в императоры, то развенчивал во время переговоров с Гонорием. Теперь уже на Галлию движутся не отдельные шайки грабителей, а целый народ, с женами и детьми, ища в ней прочных поселений. Мы не знаем, заключил ли Атаульф договор с Гонорием, обещал ли умиротворить Галлию. Впоследствии он сносился с ним, обещал вернуть Галлу Плацидию, но не сделал этого. Известно только, что после неудачной осады Марселя он захватил Бордо, Тулузу, Нарбонну^[310]. Бордо, столица юго-востока, за своей мощной оградой мог бы отстоять себя, но его изнеженное население неспособно было к какому бы то ни было усилию. Он открыл ворота. Готы, однако, скоро его оставили.

«Атаульф, – говорит современник, Павлин Пеллейский, – приказал готам выйти из этого города, где их приняли, как друзей. Они обращались с нами по законам военного времени, как с побежденным народом. Разграбив жестоко город, они его сожгли… Я был там, они разграбили мое добро так же, как и моей матери. Они думали сделать нам милость, разрешив выйти из города без всякого наказания с нашими подругами и служанками, разделившими нашу судьбу». Впрочем, он признает, что «некоторые готы заботились о защите своих хозяев».

В том же 411 году Атаульф торжественно вступил в брак с Галлой Плацидией в Нарбонне. Церемония происходила в доме одного из видных лиц города. Плацидия, одетая в императорское одеяние, занимала почетное место. Атаульф сидел подле нее. Пятьдесят красивых мальчиков прошли перед ними, неся каждый два блюда – одно с золотом, другое с драгоценными камнями. По странной иронии судьбы, варварский король подносил сестре Гонория добычу Рима. Произнесены были эпиталамы, одна Атталом, отставленным императором, скромно занявшим свое место ритора. Затем дан был праздник, на котором соединились варвары и римляне. Все это соответствовало политике Атаульфа: став посмертным зятем Феодосия Великого, он хотел сделаться законным защитником Империи, – вопреки Гонорию.

«Сперва он хотел стереть совсем римское имя, сделать так, чтобы то, что было римским, стало готским, сделаться самому тем, чем были некогда Цезарь и Август. Но опыт научил его, что необузданное варварство готов не может подчиниться законам, а что без законов невозможно государство. Потому-то он стал мечтать о славе восстановителя Империи, блеска римского имени, с помощью готских сил… Потому-то он стал воздерживаться от войны и стремиться к миру, сочетав со своей силой живой ум Плацидии»^[311].

Так эти германские короли склонялись перед римским величием. Как ни пали римские учреждения, они не могли представить себе их исчезновения. Впрочем, словам не всегда соответствовали поступки. «Необузданное варварство готов» не всегда смирялось дисциплиной, которую навязывали вожди. Эти последние, вопреки собственной политике, нередко увлекались силой варварских страстей.

Гонорий не давал согласия на брак с Плацидией. Разъяренный готский царь снова облек в пурпур Аттала. Его положение стало опасным. Ему пришлось бороться с Констанцием, одним из лучших полководцев Гонория. Тогда он решил искать счастья в Испании, и по пути туда в Аквитании осадил Базас. Обстоятельства этой осады бросают свет на социальные отношения эпохи: в городе восстали рабы, готовясь к избиению знати. Базас не был взят. Но осада его осталась памятной, и еще в VI веке рассказывали о чудесном видении, вызвавшем отступление варваров.

Атаульф был убит в Барселоне. Против его политики поднялась яростная реакция со стороны варваров. Плацидия, наравне с другими пленниками, должна была двенадцать миль идти перед колесницей нового короля Сигриха. Он был в свою очередь убит. Наконец, король Валлия заключил договор с Гонорием, вернул Плацидию, которая вышла за Констанция. Снова признанные союзниками, готы в 419 году опять появились в Галлии. Император дал им Аквитанию 2-ю и соседние города от Тулузы до Океана, а также утвердил за ними Бордо, Ажан, Ангулем, Сент, Пуатье, Периге, Ош, Базас, Лектур. При Теодорихе I (419–451) они вместе с римскими вождями сражались то против вандалов, то против разных узурпаторов императорской власти.

Бургунды, увлеченные движением 406 года, осели на северо-востоке. В 413 году, говорит хронист, «они получили часть Галлии, по соседству с Рейном», очевидно, часть Верхней Германии с Вормсом. Здесь «Песнь о Нибелунгах» – вероятно, эхо верной традиции – помещает резиденцию их королей. Часть их осталась на правом берегу Рейна.

Аламанны разлились по будущему Эльзасу, по долине Дуба, в Швейцарии и в долине Мозеля. Восточные, впоследствии «рипуарские», франки заняли в 413 году Трир и засели там. Потом они добрались до Мааса и Самбры, распространяясь вместе с тем к югу. Изучение нынешних границ немецкой и французской речи помогает определить, где гуще всего было германское заселение^[312].

Северные франки заняли Белгику. Король Хлодион жил в Диспарге, на границе Токсандрии, расположенной на левом берегу Рейна (ближе определить ее невозможно). Франкская иммиграция свободно разливалась на севере Угольного Леса (Foret Charbonnière), тянувшегося в южной части Белгики до Арденн. Это была дикая, пустынная местность, куда едва проникли римляне. Здесь часты имена на hem, ghem, ghien, ain, sala, seele, zele, означающие жилище, также hof-hove – ферма, burg-bourg – укрепление, forth-furt-woorde – брод, loo – лес, dal – долина. С юго-восточной стороны распространение франков задержало большое римское шоссе Бове-Кельн, охраняемое многочисленными крепостями.

Когда при Хлодионе франки двинулись в эту страну и завоевали ее, они не поселились в ней большими массами. Франкские имена редки в Камбрэ и южном Артуа. «Угольный Лес» является южной границей страны, занятой франками. Так объясняется образование этой фламандской области – германской по происхождению, по расе и языку, которая вклинивается в северо-восток Франции^[313].

Сидоний Аполлинарий так описывает франкских воинов этой поры. Их рыжие волосы начесаны на лоб, оставляя затылок открытым. Глаза влажные, зеленоватые, лицо бритое; вместо бороды гребень встречает только жидкие усы. Телесное платье сжимает члены этих рослых воинов и оставляет нагою щиколотку. Широкий пояс стягивает худой живот. Они любят, играя, бросать издали свои франциски^[314], вращать щиты и одним прыжком наскакивать на врага ранее, чем долетел до него ими же брошенный дротик. С детства война является их страстью. Если они бывают раздавлены численностью врага, – их побеждает только смерть, но не страх.

В разных местах Белгики, особенно в области Намюра и Шарлеруа, археологические расследования открыли следы франкского заселения. Некрополи этой области (Samson, Spontin, Furfooz) дали массу ценных вещей и оружия, позволяющих восстановить облик франкского воина. Туника или sagum (сагум) застегивалась пуговицами или пряжками. Медный пояс, скрепленный широкой пряжкой, с серебряной или бронзовой резьбой, стягивал ее у талии. На нем висел длинный меч с деревянной или костяной ручкой или короткий нож – скрамасакс, в деревянных, обтянутых кожей ножнах, кинжал, костяной или деревянный гребень, ножницы, кошелек с деньгами и мелкими предметами, такими как пила, ключи. Тут же висел топор с одним острием (так называемая франциска, которым действовали вблизи и издали, бросая его в неприятеля), ангон – железный дротик с крючьями на конце, причинявшими опасные раны. Пика – фрамея, представляла деревянный ствол с плоским железным концом, иногда украшенным резьбой. Употребляли и лук (деревянные части его исчезли, но в могилах находят железные наконечники стрел). Для обороны служил деревянный щит, дощатый или плетеный из прутьев, обтянутый кожей – овальный или круглый, 50–70 см в диаметре. Внутри у него была ручка; снаружи, в центре металлический круг – umbo, который железными стержнями соединялся с железной же полосой, шедшей по окружности. Раскопки не обнаружили шлемов. Значит, голова была непокрыта. В могилах находят бронзовые кольца, украшенные буквами, насечками, гнездами для камней, женские ожерелья из жемчуга, золота, стекла и амбры, серьги, браслеты. В них наблюдается смешение варварского и римского вкуса^[315].

У берегов Галлии хозяйничали саксы.

«Для этих пиратов, – пишет Сидоний Аполлинарий, – наслаждение – бороздить Британское Море своими кожаными лодками… Когда речь идет о грабеже, все умеют повелевать и подчиняться. Сакс самый ужасный из врагов… Он играет с бурей… Прежде чем поднять паруса, саксы убивают десятого из своих пленников».

Берег Галлии, который они опустошают от устья Рейна до устья Луары, получил выразительное название «Саксонский берег». В некоторых местах: в Байе, в устье Луары, они устраивают свои пристани и отсюда движутся к югу. В биографии Вивиана, епископа Сента, рассказано, как город был спасен молитвами епископа.

III. Аэций и Аттила

Так со всех сторон Галлия наполнялась варварами. Даже те, кого Рим считал союзниками, постоянно обнаруживали готовность растягиваться за отведенные им пределы. Их послушание и верность зависели от энергии и ловкости римских вождей, на обязанности которых лежало напоминать им об уважении к договору. В течение 25 лет Аэций играл эту роль в Галлии, в то время как Плацидия управляла Империей от имени своего малолетнего сына Валентинина III.

На юго-западе готский король Теодорих был очень ненадежным союзником и неоднократно хотел проникнуть в долину Роны. Аэций несколько раз разбил его. На северо-востоке бургунды, нарушившие договор, заключенный с Римом, также были наказаны. Некоторое время спустя гунны, добравшись до Рейна, нанесли им кровавое поражение, память о котором сохранилась в «Песни о Нибелунгах»^[316]. Аэций, думая, что бургунды больше не опасны, поселил их остатки в 443 году в Савойе (Sabaudia) близ Женевы. На северо-западе в ту же пору жители Арморики изгнали римских чиновников. Аэций отдал ее аланскому королю Эохариху и его дружинам, которые 10 лет опустошали несчастную страну. Римские постройки, найденные здесь, носят следы пожаров, – очевидно, этой эпохи.

На севере Аэций отбил нашествие франков, которые под предводительством Хлодиона овладели Турнэ, Камбрэ и дошли до Соммы. Он захватил их на берегах Канша. «На соседнем с рекою холме, – пишет Сидоний Аполлинарий, – варвары справляли гименей, плясками и песнями, по образцу скифов. Белокурая невеста сочеталась с белокурым, как она, женихом… Свадьба была разгромлена… На телегах виднелись праздничные приготовления – блюда, кушанья, полные котлы, увенчанные гирляндами… Вместе с кибитками невеста досталась во власть победителю»…

Аэций своей энергией сумел внушить варварам уважение к римской власти. Когда в середине V века гунны обрушились на Галлию, вокруг него сплотились и галло-римляне, и германцы.

Это был момент, когда Аттила вновь соединил под своей властью гуннские племена. Утвердившись между Тиссой и Дунаем, он наводил ужас на Восточную Империю. Энергичный образ действий императора Маркиана заставил его повернуть к Западу. Галлия, где Аэций боролся с народами, спорившими в свою очередь между собой, – показалась ему легкой и богатой добычей. Он просит у Валентиниана III руки его сестры Гонории и объявляет себя союзником Рима, явившимся в Галлию только затем, чтобы бороться с вестготами. Во главе огромных гуннских и германских полчищ он переходит в 451 году Рейн между Бингеном и Вормсом и направляется к Мецу, куда подходит 6 апреля. Он избивает его жителей и сжигает город. Париж находился в опасности. Жители хотели бежать, но одна дева, посвященная Господу, Женевьева, предсказала им, что город не подвергнется нападению. Действительно, Аттила направился на Орлеан, епископ которого, Аниан, поехал умолять Аэция о помощи. Последний явился из Италии. На его зов сошлись франки, часть бургундов, армориканцы, даже вестготы.

Аттила осадил Орлеан, быть может, даже проник в него, когда союзники напали на него. Возле города произошло жестокое сражение, в результате которого Аттила снял осаду. Второе сражение разыгралось у Мориака, в окрестностях Труа. Это была славная в летописях гибнувшей Галлии «Каталаунская битва». Она продолжалась три дня. Впоследствии рассказывали^[317], будто ручей, пересекавший долину, переполнившись кровью, превратился в поток. Побежденный Аттила удалился в свой лагерь, готовый поджечь его в случае нужды. Уходя, он разграбил Трир, а в следующем году бросился на Италию. Галлия была спасена, но перенесенная опасность потрясла воображение населения. Рядом с Аэцием, спасителем Галлии, слава защитников страны была присвоена епископам Ауктору Мецкому, Аниану Орлеанскому, Лупу, епископу Труа, Женевьеве Парижской. Даже города, где Аттила и не проходил, создавали свои легенды.

В 454 году погиб Аэций. «С ним, – говорит хронист, комит Марцеллин, – Западная Империя пала и с тех пор уже не поднималась»…

IV. Галло-римляне и варвары

Каково же было за истекшие полвека действительное состояние Галлии?

Некоторые ученые утверждали, что нашествие новых поселенцев не сопровождалось особенными насилиями, что грабежи и опустошения были только отдельными фактами. Говорить так – значит, игнорировать свидетельство современников, которые изображают свою эпоху как время ужасных испытаний и потрясений. Так, ритор Клавдий Марий Виктор в письме своем от 415 года к Саломону, аббату марсельского монастыря св. Виктора, изображает варвара, кидающегося на имения, на колонов; он оплакивает «опустошения сармата (вероятно, гота), пожары вандала, грабежи быстрого алана». Оренций, епископ Оша, который пишет между 430 и 440 годами в странах, занятых вестготами, говорит, что ни леса, ни пустыни не могут защитить население от варваров. «По бургам, деревням, городам, словом, всюду свирепствует смерть, горе, разрушение, убийство, пожары, траур. Вся Галлия пылает на одном костре»… «Где теперь, – говорит один галло-римский христианин, – богатства сильных? Тот, чья сотня плугов распахивала землю, с трудом добывает волов для обработки поля; тот, кто проезжал по городам в пышных колесницах, – истомленный, проходит усталым шагом по пустынной деревне; тот, кто обладал десятью большими кораблями, качавшимися на море, – теперь сам направляет маленькую лодочку. Деревни, города – все изменило свой вид, все стремится к скорой гибели». Еще определеннее – автор поэмы «О Провидении Божием». Он пишет тогда, когда Галлия «уже десять лет находится под готским и вандальским мечом». Все опустошено, варвары избивают женщин, детей, стариков, знать и плебеев, готы занимают виллы, похищают деньги, делит драгоценности между своими женщинами. Они выпивают вино, уводят стада, жгут дома. Церкви разрушены пожарами, священные сосуды осквернены. Епископы несут те же испытания, что и паства: их бичуют, и жгут, заключают в оковы. Автор нашего трактата описывает себя «покрытого пылью, обремененного ношей, идущего с трудом среди готских повозок и оружия, рядом с епископом, изгнанным из сожженного города». Он сознает все значение этого нашествия и гибель родины. «Когда образ дымящейся родины представляется нам, и мы вспоминаем все, что погибло, – печаль крушит нас, и лица наши орошаются слезами, которых мы не можем удержать». Историк не имеет права не внимать этим горьким, все повторяющимся жалобам, которые в таком изобилии подтверждаются фактами^[318].

Когда новые пришельцы утвердились на земле Галлии, их отношения к прежнему населению приняли иной характер. Нужно было отвести им определенное место на земле и приступить к разделу. В разных местах хронисты сообщают об округах, которые отведены были варварам в Галлии, «при разделе с местными жителями». Точные документы от V века сообщают нам основания этого раздела, принятые у вестготов и бургундов^[319].

В эпоху Империи, когда отряды располагались на постоянное жительство, их расквартировывали у жителей. Это называлось «гостеприимство» (hospitalitas). Хозяин доставлял гостю пропитание и предоставлял ему треть своего дома. Это положение, которым варвары пользовались на римской службе, послужило образцом для новых разделов, но теперь оно было применено к земле. Бургунды сперва взяли ⅓ рабов и ⅔ земли. Впоследствии эти условия смягчились. Леса были разделены, также как и пахотные земли. К этому разделу применялся еще старинный термин «гостеприимства». Земля, которую получал поселенец, называлась sors, что означало просто участок, а не намекало на жеребьевку. Вестготы также получили ⅔ земель галло-римлян. Варваров ошибочно представляли в роли фермеров у прежних владельцев. Они сами распоряжались своими землями, передавали их по наследству, и даже в известных случаях могли их отчуждать. Бургундский закон означает именем consortes (совладельцы) старых и новых обитателей, выражая этим, во всяком случае, совладение, если не полное владение.

Эта частичная экспроприация облеклась в законные юридические формы. В этом смысле можно сказать, что «тут не было ни нашествия, ни завоевания», а только бедствие, похожее на то, которое обыкновенно производит нашествие и завоевание. Разделы иногда сопровождались насилием. Хроникеры сообщают, что когда Аэций отвел аланам часть земель галло-римлян, – последние воспротивились этому, и аланы выгнали их и захватили землю. Но в общем, прежнее население подчинилось разделу. Кроме того, экспроприация постигла не всех собственников. Сравнительно с прежним населением, вестготов и бургундов было немного: сперва им отвели участки из государственного домена – из пустующих земель, остальные размещались на землях крупных собственников. Они пострадали больше всего, но та треть, которую им оставили, была еще достаточно велика. По мере того, как оккупация устанавливалась, сами варварские короли стали стремиться к предупреждению эксцессов, могущих раздражать население, среди которого они жили. Павлин Пеллейский, которого вестготы изгнали из Бордо, в конце V века жил в Марселе на остатки своего состояния. Один гот прельстился его имением подле Бордо и пожелал «купить» его. Он послал Павлину сумму денег, которою тот удовольствовался, хотя она была ниже действительной стоимости имения. В V и VI веках галло-римская аристократия еще живет в своих виллах, пользуясь относительным спокойствием.

В конце концов, установившиеся соседские отношения содействовали примирению. Соседи знакомились, начинали помогать друг другу. Суровый нрав варваров смягчался. Эти грубые люди, когда их не увлекал гнев или страсть к грабежу, не были злы. Бургунды в особенности отличались добродушием, трудолюбием, мирным нравом. Сидоний Аполлинарий принимал их в качестве «гостей». Они оскорбляют его вкусы, его галло-римское самолюбие, он смеется над «этими семифутовыми великанами, с волосами, напомаженными прогорклым маслом, пахнущими луком и чесноком», но он ограничивается жалобами, что их присутствие выгоняет муз. Правда, следует прибавить, что «хозяева» не всегда решались писать всю правду. В одном письме к друзьям тот же автор рассказывает о празднике, справлявшемся вблизи Лиона у гробницы св. Юста. Там засиделись в долгих беседах, «но не говорили ни о властях, ни о налогах. Тут не было ни удобной обстановки, чтобы откровенничать, ни предателя, чтобы вызвать на это». На юго-западе вестготы больше не пугали население. «Готский мир» имел своих сторонников. Благородные римляне поступили ко двору короля и пользовались его милостями. «Варвары, – пишет Орозий, немного времени спустя после нашествия готов, – тупят свои мечи, обращаются к плугу. Они держат себя, как союзники, как друзья римлян, земли которых они заняли; со своей стороны, многие римляне предпочитают жить среди варваров в бедности, но на свободе, чем – в тисках налогов, под опекой римских чиновников». Павлин Пеллейский дождался того, что его сыновья покинули его и вернулись в Бордо, где они, по его словам, надеялись жить свободнее, хотя там пришлось делить землю с варварами.

На севере утверждение франков имело сперва насильственный характер. Завоеватели отодвинули прежних жителей к берегам Мааса, где последние, под защитой «Угольного Леса», образовали то валлонское население, которое так сильно отличается от фламандского нравом и языком. Поселившиеся в западной Белгике франки противостояли всякому христианскому влиянию. В рейнской области франки вынудили переселение галло-римских обитателей к Вогезам и Арденнам. Страна одичала. Большинство епископств исчезло. В VI веке понадобились новые миссии, чтобы восстановить христианство в этой области.

Все эти потрясения еще больше увеличивали власть церкви над умами. Когда гибло все, что было славного и дорогого, смятенный дух искал опоры в началах, которые возвышали бы его над превратностями судьбы. Церковь воспользовалась этим нравственным кризисом; она внушала уверенность, что Бог поражает людей, чтобы их спасти, и утешала их, сравнивая их страдания со страданиями Христа. Эти чувства ярко выражены в одной поэме, которую некий христианин посвятил своей жене, чтобы убедить ее уйти вместе с ним от мира. Ни одной жалобы на бедствия, гнетущие общество. «Проходящий гость в жизни», он восхваляет тех, «которые умели не сделаться ее рабами и избегли суетной мудрости мира». Укрепленный прежними бедствиями против новых ударов судьбы, он не боится изгнания: «мир – общее жилище для всех». Вся его надежда – на Бога, сделавшего его «гражданином иного отечества». Другой защищает Провидение от ропота, который могли бы вызвать бедствия эпохи. Тому, кто оплакивает «свои невозделанные поля, покинутые фермы, сожженный дом», он отвечает, что ему больше следовало бы плакать над состоянием своей души. «Служитель Божий не теряет ничего при гибели этих благ, которые он презирает». Павлин Пеллейский, наполовину разоренный, благодарит Бога, который, лишая земных благ, научил его искать только вечных. Все это – не только общие места. Эти верования укрепляли души, но они делали их слишком безразличными к самым несчастьям. Часто удивляются, почему население, довольно еще многолюдное, не лишенное ни оружия, ни средств, так легко подчинилось шайкам, обыкновенно немногочисленным, которые занимали страну в силу часто фиктивного договора с императором, почему сопротивление было так слабо. Может быть, одну из причин такого поведения следует искать вовсе не в трусости, в которой его несправедливо обвиняли, а в наставлениях Церкви, в диктуемой ею покорности судьбе.

Из религиозного смирения вытекало политическое. В IV веке почти все христианские писатели – патриоты. В V веке они уже не соединяют судеб христианства с судьбами Империи. Это заметно в «Историях» Орозия (писанных около 417 г.). Он считает счастьем утверждение варваров на земле Империи. «Вместо того, чтобы поступать с провинциями, как с завоеванной страной, они только просят в них убежища и готовы их защищать». Если иногда он находит вдохновенные слова для описания благ римской культуры, – все же с большей надеждой он смотрит на будущее: на новый мир, основой которого будет христианство, и который «не будет более зависеть от неподвижной скалы Капитолия». У Сальвиана, пишущего между 431–451 гг., исчез всякий римский патриотизм. Резкий и страстный, он не поддается иллюзиям, которыми его современники хотят закрыть истину. «Империя мертва или в агонии». Варвары посланы Богом, это орудия его мщения против падшего, развратного общества. Это обличение, часто несправедливое, приводит его к знаменитой параллели между римлянами и варварами и оправданию их пороков. «Римляне, – заканчивает он, – только и хотят, чтобы ничто не толкнуло их снова в римское подданство, и молят небо, чтобы оно позволило им свободно жить с варварами».

Не следует, конечно, принимать без ограничения утверждений этого страстного и одностороннего свидетеля. В рядах аристократии находились еще люди, которые, покоряясь варварам, сохраняли набожное уважение к Риму и его учреждениям. «Ты избегаешь варваров, потому что считаешь их злыми, – пишет Сидоний Аполлинарий. – Я бежал бы от них, даже если бы они были добры». Что касается массы, она мало сознавала происходящий переворот.

Аэццй был мертв. Убийство Валентиниана III положило конец династии Феодосия. Вандалы взяли Рим. Галло-римляне были предоставлены самим себе. В июле 455 года в Бокере большое собрание благородных галло-римлян избрало императором арверна Авита, прежнего префекта Галлии. Сидоний Аполлинарий, его зять, выразил их чувства. «Мы считали священным долгом приобщиться к несчастиям обветшавшей власти. Мы поддерживали тень Империи. Настал случай показать, на что способна Галлия». Итак, Галлия сама устраивала свое спасение… соединяясь с варварами: Авит был другом вестготов. Он умер в 456 году. Римский полководец Эгидий еще раз попытался бороться. Он разбил готов у Орлеана, но сам погиб в 464 году, убитый или отравленный…^[320].

V. Эйрих и Гундобальд

В конце V века в Галлии укрепляется вестготское и бургундское господство, под управлением умных и энергичных королей Эйриха и Гундобальда.

Ни один из варварских королей этой поры не мог стать наряду с Эйрихом. Быть может, он обеспечил бы вестготам власть над всей Галлией, если бы сумел привлечь на свою сторону Церковь. Вступив на престол в 466 году, сильный, «грозный своим могуществом», он сразу порвал ту фиктивную связь, которая привязывала вестготов к Риму в качестве их федератов и поставил целью завоевать южную Галлию и стать в ней независимым господином.

Он отнимает у бриттов Бурж, завоевывает Веле, Берри, Лимузен, наконец идет на Овернь. Покинутые Римом, но мужественные и смелые жители этих гор стойко защищали свою независимость. Их руководителями в борьбе были Экдиций, «магистр милиции», сын императора Авита, и новый епископ Клермона, Сидоний Аполлинарий – блестящий писатель, энергичный администратор, горячий патриот, добрый и великодушный человек. Под их руководством Овернь отстаивала себя от 471 до 474 года. Экдиций проявлял чудеса храбрости. Все было напрасно. Вместо того, чтобы поддержать героическую провинцию, один из последних императорских фантомов, Юлий Непот, постыдно торговал ею, предлагая ее Эйриху за очищение ронской долины, которую тот опустошал. Сидоний горячо протестует против этого торга. «Наше порабощение стало ценой спокойствия других. Что дали нам голод, пожары, железо, чума, мечи, напоенные кровью врагов, наши воины, исхудалые от поста?..». Пришлось уступить. Экдиций бежал к бургундам. Сидоний Аполлинарий остался на своем посту. Его взяли в плен и сослали в Ливию близ Каркассоны, где он провел два года. Потом он смирился, просил помилованья и получил его… прославив Эйриха в стихах.