Текст книги "Поздний эллинизм"

Автор книги: Алексей Лосев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 76 страниц)

Наконец, "четвертый момент" суждения вкуса (по модальности) утверждает:

"Прекрасно то, что познается без [посредства] понятия, как предмет необходимого удовольствия" (§22){50}.

Это определение также вполне соответствует плотиновскому учению о необходимости ума в отличие от текучего непостоянства чувственности.

Таким образом, аналитика прекрасного у Канта есть субъективистически-трансцендентальный дублет к учению Плотина об умной красоте, подобно тому как рассудок, разум и способность суждения есть дублет неоплатонической интеллигибельной триады.

3. Плотин и Кант о гении

За интеллигибельной триадой в неоплатонизме следует переход к душе, а душа, по Плотину, есть живое творчество космоса и всего, что в нем. Что же мы находим вместо этого у Канта? Тут нам предстоит точно так же столкнуться с весьма интересными вещами, переходя, как это и естественно, от аналитики прекрасного к "дедукции чистых эстетических суждений".

а) Если аналитика вскрывает основные понятия, категории прекрасного, то дальше следует вывод суждений прекрасного, то есть возникает вопрос о природе с точки зрения приложимости к ней эстетической способности человека. Когда речь идет только о суждении относительно прекрасных предметов, то мы находимся всецело в сфере вкуса, то есть в сфере эстетических оценок. Природа еще и творима нами в эстетическом смысле. Конечно, речь идет не о каком-нибудь вещественном или субстанциальном творчестве, но все еще о творчестве прекрасных представлений относительно вещей. Однако мы можем так переставить, скомбинировать и изменить вещи мира, что они станут объектами не наших логических операций или моральных поступков, но именно объектами прекрасных представлений, то есть для художественного творчества. Тут уже мало одного вкуса, одних оценок. Должна быть такая особая способность души, которая не оценивает, а создает прекрасные предметы. Эту способность Кант и называет гением (§ 48){51}.

Уже сейчас, на первых же порах, мы ясно ощущаем единство направления мысли Канта и Плотина. Плотин от ума переходит к его осуществлению, к душе. И Кант переходит от прекрасного вообще к прекрасному в природе и искусстве. Плотин называет душой способность осуществлять умную сферу в природе. И Кант ищет ту всеобщую сферу, которая приводит от прекрасного вообще к прекрасным вещам в природе и искусстве. Оба философа с одного и того же пункта системы начинают говорить о гении. Если припомним, гений у Плотина как раз и есть сфера творчества души в космосе, анализ трактата III 5), когда душа берется не сама по себе, но именно с точки зрения своих творческих функций в телесном. То же самое у Канта.

б) Но присмотримся ближе к этому учению Канта о гении. Мы найдем здесь массу мыслей, способных быть отличными комментариями к плотиновскому учению о гении.

"Гений, – пишет Кант (§46), – это талант (природное дарование), который дает правило искусству. А так как талант, как прирожденная продуктивная способность художника, сам относится к природе, то можно было бы выразиться и так, что гений – это художественное свойство души (ingenium), через которое природа дает искусству правила".

Следовательно, чтобы образовался гений, необходим переход от прекрасного вообще, в частности от сферы вкуса, в сферу природы. Надо, чтобы эстетическая оценка стала природной силой, чтобы она действовала так, как действует вообще все живое, чтобы она творила вещественно. Не иное мы находим в учении Плотина об Эросе как гении. Эрос этот должен был покинуть интеллигибельные и чисто душевные сферы и родиться заново от Пороса и Пении, то есть стать природно-творящей силой. Потому он есть теперь уже не бог, а только гений. Однако природно-творящая сила Эроса-гения заключается отнюдь не в творчестве самих вещей, самих субстанций. Все это творится не гениями, а только самими, богами. Эрос-гений творит только прекрасное в вещах, прекрасные вещи. Тут, однако, начинается то, что разделяет Канта и Плотина непроходимой бездной. Для Плотина прекрасное есть объективное (хотя и не вещественное, а только умное, смысловое) свойство бытия; по Канту же, прекрасное даже в природе (не говоря уже об искусстве) есть только специфический трансцендентальный принцип рассматривать вещи именно так, а не иначе.

Из вышеприведенного определения гения Кант выводит (в том же §46) его всегдашнюю оригинальность (так как он создает то, для чего не может быть никаких правил), его образцовость (так как он не есть подражание другому, но, наоборот, сам является образцом для всяких подражаний), его природность, в силу которой нельзя даже и описать и указать научным образом, как гений создает свой продукт, и сам гений не знает, как появляются в нем соответствующие идеи и как осуществляются, по каким правилам их можно создавать или передавать другим. Все это – только комментарий на Plot. III 5, 4-10.

в) Особенно близко (в конструктивном смысле) к неоплатонизму подходит Кант в §49 своей "Критики способности суждения", где говорится "о способности души, которая создает гения". Здесь он прямо говорит о духе (Geist), имея в виду очевиднейший, но мало кем из эстетиков умело разъясняемый эстетический феномен. Стихотворение, говорит Кант, может быть очень милым (что касается вкуса), но совершенно лишенным всякого духа. "Духом в эстетическом значении называют оживляющий принцип в душе (Gemuth). То, через что этот принцип оживляет душу, то есть материал, которым он для этого пользуется, эта то, что приводит душевные силы в целесообразное движение, то есть в такую игру, которая поддерживается сама собой и даже увеличивает наши силы". Точно так же, как Плотин переходит от интеллигибельной сферы к "душевной", делая неподвижный ум живым, одушевленным, так и Кант, кроме "силы суждения" в форме "вкуса", требует в эстетическом сознании еще наличие "духа", мы бы сказали, лучше, именно души. Но мы помним, что переход в душевность у Плотина имел не только смысл выхода за пределы ума (чтобы оживлять умное), но это было равносильно также усложнению и самого ума. "Ум души" вбирал в себя всю оживляющую деятельность "души", но вбирал ее умно же, чтобы остаться самим собою и не уйти в душевное, а потом и в физическое становление. Это, однако, заново перекраивало ум, делало его пластически выразительным, и его эйдосы становились напряженно-набухшими энергийными мифами. Что же Кант? Кант додумался и до этих категорий, хотя, конечно, они имеют у него, как всегда, совсем не платонический, но чисто кантианский, субъективистически-трансцендентальный характер.

Именно – о своем выше упомянутом принципе оживления он говорит (в том же §49): "Я утверждаю, что этот принцип есть не что иное, как способность воображения эстетических идей". Тут кое-что требует разъяснения, но после разъяснения становится ясным как на ладони все конструктивное тождество кантианства и неоплатонизма в этой проблеме.

Что такое "воображение" и что такое "эстетическая идея" по Канту? Из "Критики чистого разума" известно, что такое – "идея разума". Это те понятия, которые претендуют на цельность и завершенность знания, но не имеют под собой никакой интуиции. Это нисколько не мешает их необходимости, но только необходимость эта регулятивная, а не конститутивная. Когда они мыслятся как объективные принципы, они трансцендентны; когда же они "относятся к созерцанию только по субъективному принципу соответствия познавательных способностей одна с другой (воображения и рассудка), они оказываются эстетическими" (прим. 1 к §57 "Кр. с. сужд."). Другими словами, эстетическая идея есть своеобразный синтез "рассудка" и "воображения". Что же такое "воображение"? Воображение создает как бы "вторую природу" на основании материалов объективной природы, хотя и без ее обычных связей. "Посредством воображения, которое по следам разума стремится достигнуть все большего и большего, он [поэт] пытается во всей полноте дать чувственный образ того, для чего в природе нет примера" (Кант, §49). Следовательно, для воображения существенно то, что в нем берется идея разума и демонстрируется чувственно. Но ведь чувственность оформляется категориями рассудка. Значит, в воображении рассудок и разум приходят к некому объединению (как это, впрочем, и требуется общим характером всей сферы "способности суждения"), но это объединение дано, мы бы сказали, внутренне-ощутительно.

Отсюда (там же)

"эстетическая идея есть представление воображения, соединенное с данным понятием, – которое связано в своей свободной деятельности с таким разнообразием частичных представлений, что для этого разнообразия нельзя найти ни одного выражения, которое обозначило бы определенное понятие и, следовательно, позволяло бы мысленно прибавить к этому понятию много неназываемого, ощущение чего оживляет познавательную способность и с словом, только как с буквою, соединяет дух".

Стало быть, "эстетическая идея" Канта есть "идея разума", перешедшая в чувственность и ее оформившая, но отразившая и на себе эту чувственность и потому ставшая внешне выражением и внутренне воображением, в котором, однако, никогда невозможно исчерпать образовавшееся здесь созерцание никаким логическим понятием. Понятие "эстетической идеи" делает более конкретным и выше приведенное определение гения. Гений, по Канту, есть "способность эстетических идей" (прим. 1 к §57).

4. Эманация у Плотина и продуктивная способность воображения у Канта

а) Учение Канта о гении представляет собою огромный интерес для сравнительных историко-эстетических целей. Мы тут убеждаемся как в огромном сходстве, так и в огромном расхождении платонизма и кантианства, то есть в том их взаимоосвещении, которое дает возможность глубже понять и то и другое. Если мы кантовский "рассудок" (и ублюдочный, ибо, по Канту, ни на чем не основанный, "разум") сопоставляли с "умом" Плотина, причем наиболее конкретной формой в первом случае была "способность суждения", а во втором ум-первообраз, то теперь, перейдя в сферу "души", "жизни", "творчества" и разыскивая соответствующую модификацию разумной сферы, мы наталкиваемся в первом случае на "эстетическую идею", во втором – на энергийно-выразительный эйдос, что и является уже, там и здесь, сферою гения. Но в то время как у Плотина его энергийно-выразительный (или "душевный") эйдос есть принцип космический (что, как мы знаем, не мешает его умности, а только мешает его субъективности) и есть предмет интеллектуальной интуиции, у Канта это по-прежнему остается только принципом субъективных способностей человека, и притом лишенным интуитивного обоснования. Правда, в последнем пункте Канту довольно трудновато провести абсолютную неинтуитивность "эстетических идей", после того как он сам же ввел чувственность в эти идеи в виде "воображения". И потому Канту приходится здесь выворачиваться. Он пишет (в прим. 1 к §57): "Эстетическая идея не может быть познанием, ибо она есть созерцание (воображение), для которого никогда нельзя найти адекватного понятия. Идея разума не может быть познанием, ибо она заключает в себе понятие (о сверхчувственном), которому никогда нельзя придать соответствующего созерцания". Можно думать, что эстетическую идею можно назвать неизъяснимым представлением воображения, а идею разума недоказуемым понятием разума. Это противопоставление имело бы смысл, если бы тут была параллель с противоположением рассудка и чувственности. Ведь Кант правильно утверждает в "Критике чистого разума", что понятия без чувственных представлений пусты, а представления без понятий слепы. Однако "эстетическую идею" никак нельзя считать "слепотой". Она ведь уже вместила в себя рассудок и вместила определенным образом сформированную чувственность (без чего она и не была бы воображением). Следовательно, она вполне зрячая идея; в ней есть смысл и в ней есть материал, который не есть абсолютная алогичность, как животная чувственность, но есть смысловой материал. А это и значит, что если не "идея разума" (где о предметах сверхчувственного опыта начался бы длинный разговор), то, во всяком случае, "эстетическая идея" есть вид самой настоящей интеллектуальной интуиции. Чтобы не допускать вообще никакой интеллектуальной интуиции, Канту приходится из "эстетической идеи" выбрасывать всякую интеллектуальность (тогда – почему она – идея?) и тем самым обезвреживать ее интуитивность. Но это равносильно исключению чувственности из воображения.

Вот что дает понять в Канте его сопоставление с Плотином.

б) Но так же во многом углубляется и наше понимание Плотина, когда мы начинаем сопоставлять последнего с Кантом. Именно – все, что у Канта носит характер "критики разума", то есть все, что имеет своею целью выведение трансцендентальных принципов a priori, все это у Плотина носит чисто онтологический, хотя от этого нисколько не менее априорный характер философии. Мы знаем, как излагается Кант в терминах Плотина. Но как излагается Плотин в терминах Канта? Ответив на этот вопрос, мы поймем Плотина в свете Канта, так как понимать, это и значит выражать что-нибудь при помощи нового материала.

Поскольку "ум" есть "способность суждения", а "эйдос" есть "эстетическая идея" и "энергия" есть "воображение", мы должны теперь сказать так. У Плотина само бытие выходит из собственных недр и начинает оформляться. Оно оформляется так, что порождает из себя разум. Этот разум может быть теоретическим и практическим. Наиболее зрелая форма его наступает тогда, когда он, вбирая в себя всякое возможное инобытие, становится "способностью суждения", а именно, как сказал бы Кант, "рефлектирующей способностью суждения", то есть когда рассудок не судит о частном с точки зрения общего, но когда частное (инобытие) дано, а общего еще нет и его еще надо найти. Находя это новое общее, уже на основе рефлексии под инобытием, разум бытия обогащается и усложняется, он становится эстетическим. Но вот, мало и этого. Выйдя из своих недр и оформив себя в эстетическую идею, бытие, по Плотину, начинает и творить по этим идеям, то есть творить самого себя, но уже в виде произведения искусства. Бытие становится гением, а его продукты – воображением. Но его продукты есть ведь не что иное, как оно же само. Следовательно, само бытие переходит на ту стадию, где оно становится воображением. Софийный ум есть гений, а выразительно-энергийный ум есть выражение и, значит, воображение самого бытия, само бытие как воображение. Энергии, эманации Единого и суть воображение, исходящее из Единого, когда Единое – не объект воображения, а его единственный и абсолютный субъект, носитель. Единое начинает воображать; это значит, что оно изливается в инобытие бесконечно-мощными и вечными эманациями. Это значит, что существует космос, единственное, подлинное и абсолютное произведение искусства. Когда Плотин говорит о гении, то это – не тот маленький человеческий гений, о котором так гениально рассказал нам Кант. Это – космический принцип, принцип организации бытия; тут само бытие есть гений. И когда Плотин говорит об эманации, то это не те натуралистические, вещественные истечения, в свете которых всегда "понимался" неоплатонизм просветительской метафизикой. Это – чисто смысловые сущности, текучие сущности, синтез сущности и становления, когда из неподвижной сущность делается творящей и вечно играющей, но пребывая по-прежнему в сфере чисто умных потенций. Таким образом, если с чем сравнивать неоплатонические эманации Единого, io не с каким-нибудь извержением вулкана или водным источником, но именно с продуктивной способностью воображения у Канта, учитывая, конечно, всю опытную и стилистическую несравнимость обеих философских систем.

Вот чему учит нас сопоставление Плотина с Кантом. В этих странных и современному сознанию уже не понятных философских образах Плотина мы начинаем узнавать довольно обычные трансцендентальные схемы кантианства, а через это и вся система Плотина оказывается вполне переводимой на язык западноевропейской философии. Не какая-то вздорная и нелепая слепота и каприз темного невежества заставляли Плотина разрабатывать его учение об уме, об эйдосах, об эманациях, об Эросе и о гениях. Это делалось им в силу непреодолимой общечеловеческой потребности осознать бытие в смысловых (а не грубо вещественных) понятиях, и делалось им так же четко и зорко, как и у знаменитого европейского профессора, но часто и гораздо глубже, складнее и проще. Однако это не значит, что Плотин должен быть немцем конца XVIII в. Он – эллин, эллин самой глубокой, самой зрелой, самой сознательной эпохи античного мира. И вот почему у него – не гений, но космический Эрос, не эстетическая идея, но софийный ум, не воображение, но эманация, не вещь-в-себе, но абсолютный свет Первоединого и не произведение искусства как проекция субъективного представления, но вечный, блаженный в себе и прекрасный космос.

5. Телеология у Плотина и Канта

После всего предложенного взаимоосвещения Плотина и Канта всякий, изучавший "Критику способности суждения", несомненно, задаст следующий вопрос. Если Плотин учит об объективной космической красоте, а не о субъективных принципах ее a priori, то почему мы для сопоставления с ним берем у Канта критику эстетической силы суждения, а не телеологической силы суждения? Как известно, Кант делит критику силы суждения на эти две части, причем "под первой понимается способность судить о формальной целесообразности (иначе называемой субъективною) на основании чувства удовольствия и неудовольствия, а под второю – способность судить о реальной целесообразности (объективной) природы путем рассудка и разума" (Введ. VIII). Казалось бы, при чем тут "эстетическая" способность суждения, когда "телеологическая" способность суждения есть прямой дублет плотиновской объективной целесообразности? Этот вопрос, однако, не так прост, и его специальным разрешением мы и закончим наше сопоставление Плотина с Кантом.

а) Прежде всего, кантовская телеология совершенно исключает всякий намек на объективную интеллигенцию бытия. У Плотина само бытие мыслит и тем создает себя. Оно также мыслит самого себя и есть созерцание. Вся природа есть известный вид объективного самосозерцания бытия, как это мы видели в III 8. У Канта же вся интеллигенция (как и все смысловое вообще) обязательно субъективна. Поэтому, если есть где-нибудь "чувство удовольствия и неудовольствия", то только в человеческом субъекте. Его не может быть в природе. Следовательно, сопоставлять плотиновское учение об интеллигенции прекрасного можно только с "эстетической силой суждения", но не с "телеологической".

б) Далее, кантовская телеология вовсе не есть учение об абсолютной данности целесообразности, каковым является неоплатонизм. Хотя телеология и направлена на разъяснение целесообразности "в объекте", "в природе", тем не менее она и здесь остается все той же "критикой разума", то есть установлением трансцендентальных принципов a priori, или субъективных "условий возможности" мыслить объективную целесообразность. Кант это очень хорошо понимает; и надо отдать полную дань последовательности его точки зрения. В общем, он выдерживает свою позицию трансцендентализма до конца. Не только когда речь шла о суждениях вкуса, Кант четко отличал формальную целесообразность вещи без представления цели от ее объективного совершенства (Крит. с. сужд., §15), но и когда он рассуждает об "объективной целесообразности", он много трудится, чтобы не нарушить своего трансцендентализма и высказывает совершенно ясные суждения, вроде такого (§65): "Понятие о вещи как цели природы-в-себе не есть, следовательно, конструктивное понятие рассудка или разума, но может быть только регулятивным понятием для рефлектирующей способности суждения, чтобы, по отдаленной аналогии с нашей причинностью по целям вообще, вести исследование о предметах этого рода и размышлять об их высшем основании". В §72 Кант перечисляет главнейшие системы философии, разрешавшие проблему целесообразности, и всем им он резко противопоставляет свою, основанную на критике субъективных способностей. Это системы или "идеализма" (и механицизм, приписываемый Эпикуру и Демокриту, и фатализм, основателем которого считают Спинозу), или "реализма" (гилозоизм, когда целесообразность вытекает из жизни самой материи, и теизм, когда она "из первоосновы мирового целого"). Как бы ни расценивать эту классификацию Канта, ясно, что все эти философские системы хотят объяснить целесообразность из самих объектов (живых или мертвых, божественных или материальных). И только Кант хочет объяснить ее строением нашей познавательной способности. Следовательно, и с кантовской телеологией не может быть гладкого сопоставления Плотина, как и с критикой "эстетической способности суждения".

Этим, однако, ограничиться невозможно. Мы должны ощутить от наших способностей реальный результат в смысле углубленного понимания неоплатонизма. Что же мы тут получаем?

в) Важно, прежде всего, уже то, что эстетику Плотина приходится аналогизировать одинаково и с "эстетической", и с "телеологической" "способностью суждения" у Канта. Кант – субъективист; все сознательное, интеллигентное, включая гений и вооображение, он загнал в человеческого субъекта и его пределами и ограничил. Объективное совершенство природы осталось непознаваемой вещью-в-себе. Плотин, наоборот, совершенно не ценит ничего субъективно-человеческого. Его воображение – пустяки, о которых не стоит и говорить; его искусство – только суета; даже его гений имеет настоящее свое значение, когда он берется вне человека, как самостоятельное высшее существо, как космическая и даже вышекосмическая интеллигибельная потенция. Но зато у него гениально само бытие, сама природа, само Единое; целесообразна и в смысле абсолютной данности совершенна сама жизнь, мировая и премирная; и воображение – это вечный поток неиссякаемых глубин самого космоса. Вот почему эстетика Плотина есть античный дублет одинаково и к "эстетической" и к "телеологической" критике разума. От первой мы получаем в целях сравнения интеллигенцию, от второй – объективность.

Однако самое главное – это то, что оценка Плотина в сравнении с Кантом обнаруживает перед нами лишний раз не только произвольный догматизм, лежащий в основе кантовской философии, но и тот подлинный трансцендентализм, который свойствен Плотину. Именно дело в том, что Кант жесточайше ошибается, когда думает, что все философские системы, бывшие до него, есть только догматизм и учение об абсолютные данностях и что им не свойственно ничто трансцендентальное и априорное. Когда он "доказывает" субъективность пространства и времени, то единственным аргументом у него является то, что для суждения об отдельных пространствах и временах уже нужно иметь представление о пространстве и времени вообще. Однако этот аргумент только о том, что если есть что-нибудь частное, то должно быть и общее. Если есть пространство там и здесь, то это значит, что есть пространство вообще. Но выводить из этого субъективизм так же странно и неосновательно, как и выводить его на том основании, что если есть три рода треугольников, то, значит, есть и треугольник вообще в виде только субъективного представления. "Треугольник вообще" так же объективен и субъективен, как и отдельные виды треугольника, и разница между тем и другим вовсе не бытийственно-метафизическая, а только чисто смысловая. Поэтому Кант правильно доказывает априоризм, но это нисколько не есть доказательство субъективизма.

Плотин рассуждает сначала так же, как и Кант. Все течет, меняется; следовательно, существует нечто нетекучее и неизменное, смысл, идея. Этот смысл, или идея, объективен, как и его текучесть, хотя вид этой объективности – специфический: смысл и ум существует не как вещь, но именно как смысл и ум. Поэтому, когда у него заходит речь о целесообразности природы, то для ее обоснования как априорного принципа вовсе не надо залезать в человеческого субъекта и в нем сидеть как в тюрьме, отмахнувшись раз навсегда от живого и непосредственного бытия. А для этого надо только показать систему смысла, который бы являлся идеальным прообразом этой объективной целесообразности природы. Такая позиция и достигнута в платоническом учении об уме. Следовательно, Плотин сохраняет и объективное совершенство вещей, понимаемое как целесообразность в ее абсолютной данности и отнюдь не превращая свою систему в догматическую метафизику, и сохраняет также трансцендентально-априорное обоснование целесообразности из принципов, не впадая в субъективизм и обожествленную антропологию.

г) Важно, наконец, отметить еще и то, что общеантичные интуиции проявляются в Плотине особенно ярко в сравнении с таким западником, как Кант. Плотин, как философ всякой зрелой эпохи, прекрасно понимает, что такое искусство и каково отличие его от природы. Но так как абсолютным для него является только реально-чувственный космос, то ему приходится толковать самый космос и природу как произведения искусства. Он прекрасно различает в космосе природное от художественного, но у него нет интуиции человеческой личности, и потому все то творчество, которое так хорошо и проницательно описывает Кант, отнесено у Плотина только к самой же природе.

Отсюда мы видим, какое чудовищное непонимание Плотина и всего платонизма было и у Канта и у большинства западных философов. Думая, что всякое искусство – только человеческое, утверждали, что платонизм не понимает искусства. Думая, что все априорное обязательно субъективно, считали, что в платонизме только грубая натуралистическая метафизика. Понимая под диалектикой балет абстрактных категорий, видели в неоплатонической мифологии чудовищное нагромождение диких и фантастических образов, взятых к тому же обязательно с Востока (хотя, как мы уже видели и еще будем видеть, неоплатонизм есть философия чистейшей греческой мифологии; эти указания на Восток делаются обычно, чтобы еще больше принизить неоплатонизм и подчеркнуть его дикость). Стоит, однако, внимательно и непредубежденно изучить тексты, как мы убеждаемся, что неоплатонизм – самая обыкновенная, самая естественная и самая понятная философия, живущая, однако, не в Германии или в Англии последних трех веков, но в Греции и Риме, в античной, языческой Греции, в общеизвестном великом античном Риме. Можно проклинать самую античность. Но если стать на ее точку зрения, то неоплатонизм окажется наиболее естественной философией и наиболее зрелым плодом размышления о жизни.

6. Одно из сопоставлений Плотина с Кантом в XX в.

В заключение нашего исследования Плотина в сравнении с Кантом мы хотели бы привести одно западное исследование на ту же тему, которое в основном достаточно близко к нашему собственному анализу. Это – работа Катарины Маха{52} "О духовной красоте у Плотина (в сравнении с Кантом)". С этой работой нам пришлось ознакомиться уже после написания предыдущих страниц о Плотине и Канте. Однако, поскольку окончательные выводы этого автора в значительной мере совпадают с нашими выводами и поскольку этот автор приводит тексты из Плотина, нам хотелось бы изложить эту книгу подробнее, тем более что всякая перекличка с мировой наукой всегда оказывается делом весьма полезным. Наперед скажем, что избранный нами автор дает изложение Плотина и Канта в слишком общей форме. Из Плотина излагаются истины, которые вообще можно найти в обычных изложениях этого философа. Что же касается Канта, то и он не проанализирован у К. Маха в систематическом виде, так что проблематика Канта в его "Критике способности суждения" не изложена здесь последовательно и многие важные проблемы оказываются в тени и выступают как бы случайно. А ведь только систематическое сопоставление обоих философов может привести к явным выводам о сопоставлении эстетики того и другого философа. Посмотрим, что можно прочитать у этого автора. а) Предмет старой диссертационной работы Катарины Маха ясен. Noёtё callone, "умная", или "духовная", красота у Плотина – это всегда сам божественный первичный и всеобщий ум, который для Плотина представляет собой вполне объективную и реальную метафизическую сущность{53}. К. Маха неоднократно подчеркивает, что ум с его красотой был для Плотина не отвлеченным понятием, а непосредственно переживался как всеобъемлющая, эстетически-этически-религиозно-философская действительность{54}. Черты характера Плотина, о которых сообщает Порфирий, позволяют догадаться, каким было это переживание. Глубина мысли сочеталась у философа с непосредственностью; сосредоточенная серьезность и наклонность к мистике – с острой наблюдательностью. Не случайно Плотин по одному внешнему виду опознал среди домочадцев вора{55}. Плотин безраздельно поглощен созерцанием Первоединого и всей своей жизнью стремится к слиянию с ним. Поэтому он почти не касается сферы повседневного опыта. Но его краткие попутные замечания об этой области поражают зоркостью и точностью{56}. Иногда создается впечатление, что Плотин слишком рано приступает к построению идеального мира, задолго до того, как достаточным образом изучена эмпирическая данность. Однако в плотиновском "умопостигаемом космосе" можно при достаточном внимании проследить заложенные в основу метафизических конструкций наблюдения над практикой художественного творчества, размышления над природой света, процессов зарождения и роста. Отправной точкой для всех идеальных понятий Плотина служил в конечном итоге эмпирический мир{57}.

Красота вообще, а не красота в той или иной форме, невидима внешним зрением, и, однако, присутствует всегда и везде. Поэтому задача мыслителя сводится к тому, чтобы "увидеть-то, чем каждый, в сущности, всегда уже обладает" (I 3, 1). Таким образом, созерцание становится ключом к духовной и умной красоте. "Итак, рассмотри ум, причем ум чистый, – пишет Плотин, – и неотступно взирай на него, но только не этими телесными глазами. Тогда ты увидишь, что он – очаг бытия и никогда не затухающее пламя" (VI 2, 8, 5-7). Такое созерцание не поверхностно. "Когда мы причастны истинной науке, мы являемся тем, [что мы созерцаем], не потому, что охватываем это в себе, а потому, что пребываем в нем" (VI 5, 7, 4-6). Больше того, все существующее есть у Плотина созерцание. Это получается вот почему. Миры, порождаемые Всеединым началом, возникают не таким путем, что это начало отделяет от себя какую-то свою частицу, а потому, что, оставаясь в себе неизменным, Единое как бы размноживается в своих отражениях. Всякое бытие есть "след" Единого (V 5, 5, 12). Высшее, то есть умное, бытие есть зеркальный образ Единого (V 1, 7, 1). Оно рождено обращенностью к Единому и не представляет собою ничего, кроме созерцания. Первое возникшее обратилось к Единому и тем самым осуществилось; созерцая его, оно сделалось умом. Эта его обращенность к Единому и стала первым существованием, а именно существованием созерцания, то есть умом. Следовательно, это значит, что в уме нет ничего, кроме Единого. И созерцание им Единого есть его самосозерцание (V 2, 1, 9-13). Подобным же образом созерцание оказывается основой и сущностью всех других иерархических ступеней бытия (III 8){58}.