Текст книги "Поздний эллинизм"

Автор книги: Алексей Лосев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 76 страниц)

Можно спросить себя: если подобное разнообразное закрепощение населения в позднем Риме не было явлением случайным и искусственным, но закономерно вытекало из последних глубин социальной жизни, могло ли оно остаться чем-то изолированным и могло ли оно никак не влиять на жизнь духа вообще и в частности на тогдашнюю идеологию? Разумеется, такое глубокое и широкое социальное явление приучало людей мыслить и чувствовать соответствующим образом также и в области идеологии, то есть оно создавало и укрепляло также и внутри человека сознание вечной прикованности его духа к земле, получавшей при этом квалификацию духовной тюрьмы, какой-то могилы для свободного человеческого духа. Чем дальше, тем больше люди приучались чувствовать антагонизм духовной свободы и земной материи, понимать жизнь духа как невместимую в рамки земной материи, а земную материю как злую текучесть, разрушающую все внутреннее и духовное и потому являющуюся для него темницей, оковами и могилой.

Выше мы уже встретились с весьма отрицательной оценкой материи и материального мира в классическом платонизме. Но там мы объясняли это ограниченностью рабовладельческого сознания, понимавшего человеческую личность как вещь или, в крайнем случае, как домашнее животное и тем более неспособного находить в материи что-нибудь живое в человеческом смысле или какую-нибудь социальную полноту. Такая расценка земного человека и земной материи в классический период рабовладельческой формации была явлением вполне естественным, и иному представлению о человеке там вообще неоткуда было получиться.

Однако мы уже столкнулись с фактом поразительной скороспелости и кратковременности периода классики рабовладения; и уже V в. до н.э. есть и его кульминация и начало его глубокого распада. Поэтому Платон в IV в. до н.э. уже вполне мог отражать черты нового представления о человеке и уже мог квалифицировать его жизнь на земле как мучительную тюрьму для его духа. Это новое представление о человеке, когда человек начинал мыслиться уже не как вещь и животное, но как свободная и разумная личность, – причем от классического рабовладения тут оставалось сознание прикованности свободного духа к темной и злой земле, – такое представление о человеке в последние века Римской империи, согласно всему вышесказанному, могло только развиваться и укрепляться; и вместе с универсальным фактом феодализации Римской империи оно здесь составляло теперь нечто единое и неразрывное, подготовляя собою всю основную социологию и идеологию средневекового феодализма. Духовное рабство человека у темной и злой материи отныне считалось уже фактом противоестественным, хотя и необходимым, ибо теперь уже никто не считал, что человек может быть рабом по одному своему рождению или рабом по самому своему внутреннему существу; теперь уже все начинали думать, что решительно всякий человек по своему внутреннему существу духовен и свободен и только в результате какой-то противоестественной необходимости он находится в рабском подчинении у темной и злой материи.

Это и создавало как для неоплатонизма, так и для последующей феодальной идеологии черты некоторого своеобразного романтизма, чуждого художественному материализму классической Греции, и заставляло неоплатоников, с одной стороны, учить о пребывании и всякой отдельной души и общей души всего мира в оковах злой материи, а с другой стороны, постоянно проповедовать выход из подобной тюрьмы путем личных и чисто духовных усилий. Отсюда и получалась у неоплатоников та низшая ступень бытия, которая в нашем анализе еще оставалась незаполненной, а именно темная, неопределенная, вечно текучая и злая материя, а также и весь материальный мир, космос как тюрьма и оковы для вечно живой и вечно жаждущей свободного бытия Мировой Души. Правда, имея в виду указанный у нас выше иерархизм бытия у неоплатоников, мы должны даже и материальный космос неоплатоников рассматривать как целую лестницу разного рода ступеней, наверху которой находится бесплотное и светлое небо, а внизу – тяжелая, неподвижная и темная земля. Но это уже детали, а принципиально низшая ступень бытия, по учению неоплатоников, все равно остается темной и злой материей, из-под власти которой дух постоянно стремится освободиться.

8. Эстетика античного неоплатонизма в ее отличии от монотеистических и романтических концепций

При установлении этого факта, антитезы свободного и стремящегося ввысь духа, с одной стороны, и косной, тянущей вниз темной материи, с другой стороны, нужно, однако, избегать тех антиисторических преувеличений, которыми полна вся буржуазная история философии. А именно: неоплатонизм в этом отношении ни в каком случае нельзя христианизировать, ни в средневековом смысле слова, ни в смысле европейского романтизма. И средневековый монотеизм (между прочим, не только христианский) и европейский романтизм исходят из опыта абсолютно неповторимой личности, для которого в греко-римском мире не было совершенно никаких социальных оснований.

Та личность, о которой учили пифагорейцы, орфики, платоники и неоплатоники, хотя и трактуется как бессмертная, но она тут вполне повторима и представляет собою, в конце концов, все же типичное явление природы, как оно и должно быть в обеих начальных общественных формациях человечества, безусловно сходящихся, при всех своих расхождениях в трактовке человека как чего-то внеличного, то есть природного и, в конце концов, вещественного. Самым ярким показателем этого природного, вполне астрономического представления о человеческой личности и ее судьбе является общее орфико-пифагорейское, платоническо-неоплатоническое учение о мировом круговороте душ и их перевоплощениях, учение, вполне аналогичное тоже общеантичному учению (и прежде всего у Гераклита и стоиков) о круговороте вещества в природе. Души ниспадают с неба на землю и опять восходят туда же совершенно так же, как происходит круговорот дождя и обратного испарения и как происходит движение светил, то есть вполне метеорологически и астрономически. И вот эта-то антиисторическая история души, сущность каковой заключается только в круговороте природных процессов, она-то и есть печать рабовладельческого понимания человека как вещи, и она вносит ничем не устранимый корректив в указанное у нас выше "романтическое" представление о человеке. Будем всегда помнить, что это еще не феодализм, но только феодализация рабовладельческого Рима; и потому при всех возможных совпадениях с духовными устремлениями средневековья и новоевропейского романтизма здесь всегда залегала непроходимая пропасть; только полное невнимание к этим проблемам было причиной существенного сближения этого античного романтизма с позднейшими типами романтизма.

Поэтому в неоплатонизме нет ни мистики грехопадения, ни слез раскаяния и покаяния падших душ, ни страстной воли к борьбе с грехом и злом, ни жажды искупления, ни ужаса перед вечной гибелью, вытекающего из неповторимости земного существования, ни блаженной надежды на вечное спасение. Здесь вечная гибель не страшна и вечное спасение не блаженно, потому что вообще не существует ни того, ни другого; а не существует их здесь потому, что всегда возможно переселение и перевоплощение человеческой души в другом месте мира и в другом теле, а это перевоплощение всегда может разрушить и ужас дурного и блаженство благого существования по неисповедимому "закону Адрастии" (Plat. Phaedr. 248 с). Здесь каждый человек вполне повторим; и в его судьбе нет ничего безвозвратного и невосстановимого. Человек много раз, а может быть и бесконечное число раз, перевоплощается; это вносит в учение о душе тот спокойный и недраматический, эпический характер, который превращает всю эту мистику и все эти порывы в нечто как бы беспорывное и холодное и в такой же мере естественное, как движение светил. Недаром уже Платон объяснял судьбу душ исключительно астрономически, что мы находим и в "Федре", и в "Государстве", и в "Критии", и в "Тимее".

С другой стороны, если отдать себе точный отчет в идеологии неоплатонизма, то станет вполне понятным и все отличие его мистики от новоевропейского романтизма. В ней нет ни аффектации, ни экзальтации; в ней нет никакой нервозности и фантастики; нет никакой декадентской взвинченности и духовного приключенчества. Нет никакой тоски отчаяния и нет никакой отчаянной тоски. Эта мистика горит абсолютно ровным светом; в ней нет ничего, что связано с новоевропейским индивидуализмом и субъективизмом, с культом изолированной личности, презирающей толпу и все общественное только из-за собственной гордости, своеволия и титанизма.

Можно сказать, что неоплатонизм есть не только очень консервативная система в социальном смысле и не только весьма реакционный образ мыслей в отношении политическом, но и мистически это есть удивительным образом бесперспективная позиция. У неоплатоника нет никакого будущего; и неизвестно, к чему он, собственно, стремится. Все наилучшее будущее, которое он только может представить, весьма шатко и ненадежно, ибо самое "умное" и "заумное" состояние мира не гарантирует от новых распадений, ниспадений и всякого рода катастроф. Несмотря на огромный аппарат мысли и чувства, отличающий неоплатоников от до-сократиков, все же, в конце концов, неоплатоники никуда не ушли дальше учения Гераклита о периодическом воспламенении вселенной или учения Эмпедокла о космических периодах Любви и Вражды, подобно тому как Гераклит и Эмпедокл в основном никуда не ушли дальше Гомера в его знаменитом сравнении человеческой жизни с вечным расцветом и увяданием древесной листвы (II VI 146). У неоплатоников эта внутренняя и тонкая печаль вечного возвращения ввиду их огромного культурного аппарата оказывается только более заметной и еще более безысходной. Неоплатоники рассказывают о своих мистических восхождениях так, как астрономы рассказывают о восходе солнца или ботаники о цветении растений.

Это накладывает на весь неоплатонизм неизгладимую печать бесстрастия, эпической уравновешенности и спокойной, уже достигнутой гармонии, о каких бы восхождениях они ни рассказывали, хотя гармония эта есть у них не что иное, как примирение с необходимостью вечного возвращения. И разгадка этого – во внеличной основе двух общественных формаций, на которых выросла эта неоплатоническая мистика и из которых одна внелична своим первобытным и стихийным коллективизмом, а другая своей производственно-вещевой эксплуатацией человека (а следовательно, и таким же его пониманием).

Это – та же внеличная и внесоциальная печать, которую мы выше находили и в учении неоплатоников об Едином и в учении всего античного платонизма об идеях.

С достижением этого последнего пункта мы сейчас получаем возможность дать уже в систематическом виде философское миросозерцание неоплатонизма, как оно появилось на основе социальной истории последних трех или четырех веков Римской империи, уходя своими корнями в весьма отдаленные эпохи рабовладельческой и даже общинно-родовой формации и являясь небывалой по силе реставрацией этих последних.

§3. Общее содержание и разделение неоплатонизма

Неоплатонизм как философская система сводится к учению об иерархическом строении бытия и к конструированию таких нисходящих его ступеней, эманирующих путем постепенного ослабления из первой ступени: Единое, Числа, Ум, Душа, Космос, Материя.

1. Единое (hen)

Наивысшей ступенью и последним завершением всего бытия является Единое. Оно представляет собою охват всего существующего в одной неделимой точке, которая настолько полно и всесторонне охватывает все сущее, что кроме него уже больше ничего не остается другого, так что нет ничего такого, от чего оно чем-нибудь отличалось бы. Это значит, что оно вообще не может быть чем-нибудь, то есть ему не свойственно никакое качество, никакое количество, оно ускользает от всякого мышления и познания, оно выше всякого бытия и сущности, оно не есть какое-нибудь понятие или категория, и оно выше всякого имени и названия. Концепцию этого Единого неоплатоники разрабатывали на основе 20-й главы платоновского "Парменида" (137 с – 142 а) и учения о солнце бытия в VI книге платоновского "Государства" (508 а – 509 с).

2. Числа

Единое не есть какая-нибудь форма, ибо оно есть источник всякой формы. Будучи источником всякого оформления, оно само из себя порождает свое инобытие и тем самым расчленяется в себе. Эта первая определенность бытия, еще лишенная всякого качества, есть числа. По образцу пифагорейцев и платоников неоплатоники понимают числа не как абстрактные элементы счета, то есть не чисто арифметически, но как самостоятельные и объективные субстанции, которые ввиду своей бескачественности являются чем-то гораздо более первичным, чем само бытие и чем идеи, вследствие чего неоплатоники называют их "сверхсущными (hyperoysioi) единицами". Это общее пифагорейско-платоническое учение о числах неоплатоники продолжают ближайшим образом на основе учения Платона о соединении "беспредельного" и "предела" в "число" в "Филебе" (16 а – 17 а).

3. Ум (noys)

Если бы было только одно Единое, то ни оно само, ни что-нибудь вообще не было бы познаваемо, и ничто не было бы именуемо. А если кроме Единого были бы только одни числа, то все бытие было бы расчленено и разделено, но оно все-таки не было бы познаваемо, так как ему не хватало бы качественности и оно по этому самому все-таки еще не было бы чем-нибудь. Это "что-нибудь" образуется в результате дальнейшей эманации из чисел, подобно тому как сами числа были эманацией из Единого. Числа, вступая в синтез с окружающим их инобытием, наполняются этим инобытием и потому получают качество, становятся тем или иным "нечто", то есть впервые образуют собою бытие. Это бытие, конечно, еще очень далеко от чувственного бытия и от материи, но оно уже есть "нечто" и оно уже есть некий смысл, и притом определенным образом оформленный смысл. Конечно, нечего и говорить о том, что этот смысл у неоплатоников не имеет ничего общего с абстрактными понятиями буржуазной философии, так как этот смысл есть одновременно и объективное бытие и объективно-реальная субстанция. Кроме того, этому осмысленному бытию свойственно и адекватное ему сознание, так как оно само себя же самого и с самим же собой соотносит. Это значит, что такой оформленный и бытийный смысл есть идея, которая по этому самому опять-таки не имеет ничего общего с абстрактными понятиями буржуазной философии, но мыслится у Платона и неоплатоников как объективно-реальное бытие, лежащее в основе всякого другого бытия. Все идеи, взятые вместе, или мир идей, и есть то, что неоплатоники называют умом. Он есть первообраз всех вещей. Его концепцию неоплатоники развивали на основе Анаксагора и XII книги "Метафизики" Аристотеля. Что же касается основных категорий этого Ума, то неоплатоники развивали их главным образом на основе 21-й главы платоновского "Парменида" (142 b – 157 b).

На основе этого учения об идеях неоплатоники развивали и свою диалектику мифологии. Каждая идея, по их учению, отражает на себе весь мир идей целиком и является, таким образом, этим цельным миром идей, но данным с какой-нибудь специфической стороны. Такая отдельная специфическая идея и есть бог. Богов, таким образом, столько же, вообще говоря, сколько идей; и расчленение всех идей на диалектические ступени есть диалектическое расчленение всего греческого Олимпа. Каждый бог поэтому, или, как неоплатоники выражаются, каждый ум, есть первообраз для соответствующей области бытия и есть та предельная сила и то предельное оформление, которым держатся все вещи и все явления данной специфической области бытия. Поэтому каждая идея, или каждый ум, или каждый бог и весь мир идей и богов целиком является демиургом и первообразом. Учение о демиургах и первообразах неоплатоники развивали на основании платоновского "Тимея" (29 е – 47 d).

4. Мировая Душа

Мир идей в свою очередь объединяется с окружающим его инобытием и тем самым переходит в становление, но становление все еще пока не материальное и не чувственное, но смысловое и осмысляющее. Отдельные идеи или умы, переходя в такое становление, оказываются движущими и одушевляющими силами или вторичными богами, демонами; а все эти одушевляющие принципы, взятые вместе, образуют мировую душу, которая является источником одушевления и движения всего существующего.

5. Космос

Это становление Мировой Души, исчерпывая самого себя, останавливается и переходит в ставшее, которое движется уже не само от себя, но движется от другого, а именно от души. Это само по себе неподвижное ставшее, но находящееся в вечном движении от другого есть Космос. Этот Космос с неподвижной Землей в центре представляет собою ряд планетных сфер, завершающихся высшей сферой неподвижных звезд, которую неоплатоники, по примеру Аристотеля, понимали как перводвигатель, то есть как ту границу, где Ум переходит в Мировую Душу. Пространство Космоса, его время и движение, его физические качества, все это является совершенно различным в разных сферах Космоса и представляет собой иерархию физического бытия, начиная от эфирного неба неподвижных звезд с его тончайшей и легчайшей материей и кончая тяжелой, максимально плотной и неподвижной землей. Учение о Космосе у неоплатоников целиком базируется на платоновском "Тимее".

6. Материя

С переходом в Космос мы впервые получаем вместо ума и души тело. И покамест мы берем Космос в целом, включая его наружные сферы, тело все еще достаточно тонкое и светоносное. С переходом же к дальнейшему, то есть к внутрикосмическому становлению, мы уже сталкиваемся с тем новым видом инобытия, который называется чувственной материей. Неоплатоники, и опять-таки вслед за Аристотелем (Met. VII 10. 11), учили о двух видах материи. Первый тип материи-это та материя, которая заключается уже в самом Уме, ибо раз идеи суть некоторые качества, и притом определенным образом оформленные качества, то они не могут не состоять из материи и формы. Однако материя здесь, или так называемая интеллигибельная ("умная") материя, совершенно тождественна с самими идеями, подобно тому как в геометрических телах есть нечто как бы материальное, но эта материя здесь совершенно неотделима от формы и смысла тел, и она вместе с этой формой тел тоже является их сущностью.

Другое дело – чувственная материя, которая имеет место не в идеях и в уме, но за их пределами, то есть внутри Космоса, и которая всю свою сущность имеет как раз в том, что в ней нет никакой сущности, она есть чистое ничто, или она есть только восприемница возможных форм и смысла, только вечная возможность воплощения и оформления. Материя есть вечное иное, или инаковость, то есть она не есть "что-нибудь", но только иное "что-нибудь". Следовательно, если нет этого "чего-нибудь" (а "что-нибудь" это всегда есть какой-нибудь смысл и идея), то нет ничего для него и иного. Это значит, что чувственная материя, по учению неоплатоников, возможна только там, где есть распадение и рассеяние ума и души; она и есть не что иное, как принцип этого распадения и рассеяния, то есть она существует в меру угасания ума и души. Чем здоровее ум и душа, тем меньше в них чувственной материи, то есть тем больше их чувственная материя приближается к материи умной; и чем больше распадаются и рассеиваются ум и душа, тем сильнее становится чувственная материя. Таким образом, чувственная материя, взятая в чистом виде, есть точно так же предел распадения всего бытия, как и Единое есть предел его объединения и конденсации. И то и другое лишено формы. Но одно лишено этой формы потому, что оно есть источник всяких возможных форм, а другое – потому, что оно есть их распыление и смерть.

Тем не менее материя, у неоплатоников вовсе не есть абсолютное ничто, так как иначе нечего было им и строить о ней какую-нибудь теорию. Она у них есть возможный принцип воплощения и оформления сверхчувственной идеи, или, как говорили платоники, эйдоса. Без этого эйдоса не могло бы возникнуть никакой чувственной красоты и, следовательно, самого космоса. Но и без материи тоже ничего не могло бы возникнуть телесного, вещественного и материального. Но только воплощение это может быть и совершенным и несовершенным. В первом случае, согласно неоплатонической эстетике, мы получаем прекрасное тело; во втором случае – тело ущербное, уродливое и безобразное. Кроме того, и в чистом Уме тоже имеется своя собственная, уже умственная материя, без которой он состоял бы только из абстрактных понятий, а он, с точки зрения неоплатоников, тоже состоит из своего рода умственных статуй или изваяний. Умственная материя и есть материал для этих умственных изваяний. Следовательно, никакая эстетика и никакая мистика не могли заставить неоплатоников отбросить материю как нечто в абсолютном смысле несуществующее. Несуществование материи у неоплатоников является только относительным и потенциальным, получающим свой полный смысл только вместе с тем или иным воплощением эйдоса. И только в этом смысле материя у неоплатоников занимает в системе бытия низшее место. Место это действительно низшее, но для телесного функционирования эйдосов, или идей, как в чувственном, так и в умственном смысле совершенно необходимое. Учение о материи как об инаковости бытия неоплатоники развивали на основе концепции "иного" в "Пармениде" (гл. 22-23, 157 b – 160 b) Платона и материи как "лишения" у Аристотеля (Phys. I 7).

7. Круговорот вещества и душ и задача человека

В космосе совершается вечная жизнь в виде ниспадения вещества из высших его сфер в низшие и обратного его восхождения. Тут мы имеем картину круговорота вещества, очень близкую к досократикам, но, конечно, досократовский одушевленный космос является здесь подчиненным более высоким областям Души, Ума и Единого, которые у досократиков намечены только в самой общей и притом вполне натуралистической форме. Точно так же совершается, по учению неоплатоников, и вечный круговорот душ с их вечными перевоплощениями. Задача человека заключается в осознании своего духовного заключения в темницу земной материи и подготовке себя к выходу из нее путем внутреннего восхождения от телесной жизни к жизни души, от души к уму и от ума к тому высшему сосредоточению всего человеческого существа, которое ведет к общению с Единым. Как на стадии физической жизни он есть только животное тело, так на стадии ума он есть только чистый ум, в котором замирают даже все душевные процессы; и точно так же на стадии высшего единства у него замирает даже ум со всеми его умозрениями, и человек превращается в единый и нерасчлененный сверх-умный экстаз.

Нужно, однако, остерегаться от впадения в колоссальную и многовековую ошибку буржуазной истории философии, видевшей в неоплатонизме только одну беспросветную мистику, только одну оголтелую фантастику, только беспредметную игру ума и чувств. Неоплатонизм всегда занимался логикой, ничуть не меньше, чем мистикой, всякого рода логическими дедукциями, определениями, расчленениями, классификациями, всякого рода математическими, астрономическими, натурфилософскими и физическими построениями, всякого рода филологическими, историческими и комментаторскими изысканиями. И эта особенность неоплатонизма развивалась в нем чем дальше, тем больше, достигая, в конце концов, степени вполне схоластической систематики всего тогдашнего философского и научного знания. Мистика и утонченнейшая логика всегда тут шли рука об руку; и все предыдущие пункты неоплатонической философии находили здесь совершенно в одинаковой степени и мистическую и логическую разработку. Так ведь нужно было этого ожидать с самого начала, потому что здесь перед нами перезрелая и престарелая античная культура, уже давным-давно изжившая свое прогрессивное социальное строительство и ушедшая в культивирование субъективных глубин индивидуально-человеческого сознания. Мистика и логика были здесь разными формами одного и того же отрешения от жизни.

Таково общее содержание неоплатонизма, если не вникать в отдельные этапы его четырехвекового развития.