Текст книги "Следователь, Демон и Колдун (СИ)"

Автор книги: Александр Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 49 страниц)

Вздохнул бывший денщик, налил стопку, осмотрелся вокруг: хорошо! Птицы поют, на деревьях почки набухли, с крыш капель – последний снег тает – весна! Солнце в небе наглое, растрёпанное, облачка куда-то лениво плывут в прохладной высоте, пахнет землёй и влагой. И, кажется, что главное, самое верное желание уже понятно и на языке вертится, да всё никак не сложится, хотя подсказки – вот они: в небе, в воздухе, в птичьем щебете, даже в кислых рожах, что с площади глядят на последний ужин подсудимого. Да только не сложить, не выговорить, не понять… А всё равно хорошо: век бы так сидел!

Махнул Шлёпа последнюю рюмку, закусил краюхой хлеба, да и прошептал себе под руку: хочу чтобы замерло солнце в небе, навеки момент казни отложив, потому как вот здесь и сейчас мне хорошо, а большего и не надо!

Как сказал он, так и сделалось: солнце в небесах замерло. А поскольку солнце никуда на самом деле не двигается, и его бег по небесам есть лишь иллюзия, что порождается вращением земным, то пришлось ради такого дела Земле остановиться. А как встала Земля с размаху, мгновенно вращение в тыщу семьсот вёрст в секунду погасив, так и сдуло с неё и Шлёпу, и воду, и траву, и судейских с толпой на площади, и саму площадь, и город и вообще всё на свете. Всем разом каюк настал, и закончилась симуляция номер 3083.

…В воздухе еще некоторое время мерцали остатки проекции, похожие на хлопья белого снега, летящего куда-то в свете рыжего уличного фонаря. Бруне прочистил горло, отхлебнул воды из графина, и сказал:

– У меня там таких симуляций – сто лет можно смотреть. И везде одно и то же: либо горе от ума, либо, вот как тут, счастье от тупости. Этот экземпляр вообще удивительно долго прожил, хотя закончил, конечно, эпично. А представьте себе: такие способности генералу Кутюге? Или королю Мразишу? Ага? Не-е-е-е-ет, мы либо вмешиваемся в работу мозга, либо этот самый мозг разнесёт всё вокруг себя в клочья.

С места поднялся высокий сутулый старик; его короткая козлиная бородёнка тряслась от возмущения, карие глаза метали молнии, а узловатые, но всё ещё крепкие пальцы яростно сжимались в кулаки.

Артур Вильштейн, тёзка Мерлина и адская заноза в коллективной заднице научной когорты, водрузил на нос сложный оптический прибор – помесь очков и бинокля, начинённый также всевозможными сканерами, эфир-линзами и прочими наворотами, поднял руку, создавая перед собой голосовой усилитель (что, вообще-то, в этом зале строго запрещалось), и возмущённо заорал:

– Бруне! Мы же обсуждали этот вопрос миллион раз! Мы можем как угодно экспериментировать с общественными моделями – общество, в конце концов, само что только с собой не делало! Но лезть своими пальцами под крышку черепной коробки, вмешиваться в саму человеческую природу…

– Должно и нужно. – Тихо сказал Мерлин.

Сказал-то он тихо, но услышали его все; за столько лет слух присутствующих в этом зале настроился так, чтобы подмечать малейшие нотки недовольства в голосе шефа. Мерлин был не особо злым, но намеренно злить его точно не следовало. А у Вильштейна, судя по тону главы Квадриптиха, это только что получилось.

– Ты, Артур, говоришь, что мы не должны совать свои пальчики в человеческую природу? – Мерлин рассеяно постучал ручкой по столешнице. – А с какого такого ляда – не должны? Мы заседаем в этом зале уже семьдесят третий раз, и всё по одному и тому же поводу. Мы – так уже вышло – можем глобально изменить общество. Не пушками и революциями, а мягкой силой. Инструменты у нас есть. Такой случай выпадает один раз на сто миллионов лет в ста миллионах миров, и я думаю, что сильно занизил цифры. Мы ничего не хотим для себя – у нас и так всё есть. Мы хотим, казалось бы, простой вещи: чтобы люди перестали грызть друг другу глотки, установили между собой хотя бы нейтральные взаимоотношения, и начали работать над тем, как превратить свой мир из отхожей дыры в нечто более-менее сносное.

– Артур, послушай…

– Нет, это ты послушай!

Мерлин встал с кресла.

Весь остальной зал в кресла вжался, явно жалея, что у них отсутствует ручка экстренного катапультирования.

Артур-Зигфрид был явно чем-то раздосадован. Вот только чем?

– Человек рождается в мире, где правит бал энтропия. Рождается для того, чтобы кое-как протянуть лет семьдесят – это если повезёт – и помереть, так ничего толком и не поняв ни про жизнь, ни про себя. Хотя, скорее всего, его доконают вирусы, бактерии, упавшее дерево или голодный медведь. А то и просто сила гравитации: люди очень плохо плавают и крайне недалеко летают. Но, скорее всего, человека, так или иначе, сведёт в могилу представитель его же вида. Войны. Убийства. Кровь и золото – и ни хрена не меняется уже несколько тысяч лет.

Мерлин рухнул в кресло, извлёк из воздуха портсигар, и закурил. Зал напрягся ещё сильнее: если старик тянулся за сигаретой, значит, дело пахло керосином.

– Пять миллионов лет назад какие-то грязные обезьяны залезли в эфирную аномалию и обрели разум. И сейчас мы отличаемся от этих обезьян… да, практически, ничем. Жадность, стремление набить брюхо, размножиться и пережить соседа – вот основа пресловутой «человеческой природы», Артур! Меньше процента человеческой популяции хотя бы пытается создавать нечто новое, меньше полупроцента имеют коэффициент интеллекта чуть выше, чем у морской свинки! Твоя пресловутая «человеческая природа» – просто огромная тачка с эволюционным перегноем, из которого иногда вырастают розы. Но розы преходящи и цветут редко, а вонь от тачки вечна и неизбывна. Мириады обезьян-инвалидов калечащих своих детёнышей по образу и подобию своему тянут и тянут за собой огромный хвост ментального амбре, и наша задача – именно задача, в инженерном смысле этого слова – исправить это раз и навсегда.

Мерлин затянулся, одним махом докурив оставшуюся треть сигареты, влепил окурок в один из пюпитров и медленно обвёл взглядом притихший зал. Из зала долетели шепотки облегчения; непонятно было, почему старик так разошёлся, но уже стало ясно, что в пепел он никого обращать не будет.

– Я расконсервирую лаборатории «Локсли». В частном порядке. – Мерлин устало вытер пот со лба рукавом мантии, и рухнул обратно в кресло. – Можете начинать выть, что у нас тут автократия, но я никого не призываю присоединяться к проекту насильно. Кто хочет, добро пожаловать. Можете поднимать руки – Бруне, запиши, пожалуйста, кто с нами… Ага… Ага… Почти половина Когорты. Ну, я так и думал… Вопросы?

Вильштейн, было, открыл рот, но Мерлин щелчком разбил висящее у того перед носом заклятье-звукоусилитель.

Сухой поджарый колдун в стильной чёрной мантии с карминовым подбоем поднял руку.

– Да, господин Риддл?

Томаш Риддл, заведующий кафедрой Чёрного колдовства и прикладной некромантии аккуратно поправил свои подкрученные тонкие усики, и спросил:

– Артур, ты знаешь, что я всегда топил за проект «Локсли». Но мы заморозили его по определённой причине. Эксперименты на мышках и обезьянках закончены, нужно двигаться дальше.

– Мы двинемся дальше. – Мерлин шумно вздохнул, успокаиваясь. – Человеческий мозг. Интенсивное развитие неокортекса, модификация системы гормонального управления, влияние на нижние слои ауры, расширение колдовского потенциала, и далее по списку. Эволюция будет лепить сверхчеловека еще Эфир весть сколько лет. Но не успеет: всё закончится, как только бесхвостые обезьяны сообразят, как расщепить атом. Мы же создадим Хомо Новуса за несколько лет. Но он не станет стремиться к власти. Он шагнёт к звёздам… Что?

Вильштейн, опустив плечи, печально качал головой. Старый колдун снял очки, аккуратно положил их на стол, одёрнул рукава, и, наконец, сказал:

– Артур, ты старый дурак. Великовозрастный мальчишка-болван. Тебе каждый раз приходит в голову новая идея – иногда хорошая, иногда не очень – и ты носишься с ней как с писаной торбой, точно девица, которая увидела в ткацкой лавке красивое платье, и теперь не будет спать ночами, пока его не купит... Ну с чего ты взял, что твой Хомо Новус станет покорять звёзды? Мы даже не знаем, что такое разум, а ты уже бежишь превращать его в сверхразум. Что если он окажется опаснее упомянутой тобой бомбы на основе атомного деления?

–Ты думаешь, что сверхчеловек обратит этот мир в пепел? – Артух ехидно усмехнулся; несмотря на занудный гундёж своего тезки, он уже понимал, что дело выгорело. Минимум, половина Когорты с ним, а это самое главное.

– Нет, – Вильштейн печально опустил глаза. – Я думаю, твоему сверхчеловеку на мир будет наплевать.

Кабинет Артура Вильштейна отличался от личных кабинетов прочих колдунов Башни, и отличался разительно. Согласно некоей неписанной традиции обиталище колдуна должно было быть похоже на только что взорванный шаровой молнией архив: погребённый под стопками бумаг и книг стол, книги на полках, книги на полу, доски с чертежами и заклятьями, странные загадочные механизмы, алхимические реторты... Особым шиком считалось иметь где-нибудь на полке говорящий череп, время от времени изрекающий зловещие пророчества или слугу-некрота (у Риддла их было пять, причём все – женского пола; о специфических пристрастиях Томаша знала вся башня, но всем давно было плевать, уж слишком хорошим специалистом он был).

Кабинет Вильштейна больше напоминал комнату небогатого отставного генерала, вышедшего на пенсию: маленькая жёсткая кровать у стены на случай, если сон застигал старика прямо здесь, аккуратные бежевые занавесочки на окнах, за которыми в тёмном лесу с мохнатых ветвей зелёных елей падали на ковёр из мха тяжелые капли воды (Мерлин не знал, где Вильштейн раздобыл этот вид, но не мог не признать, что его умиротворяющее действие оказывало влияние и на него), стол, на котором у подставки для перьев лежала небольшая стопка бумаг, шкаф, да, собственно, и всё. Книги тут были, но немного; главным образом, алхимические карты и справочники, но они не валялись где попало, а чинно стояли на полках. И освещение: мягкий приглушенный свет, похожий на отблеск дрожащих на ветру свечей.

А вот говорящий череп, как ни странно, был – покоился на аккуратной атласной подушечке, левитирующей у стола. Череп был старым, ворчливым и постоянно к месту и не к месту вставлял ехидные колкие сентенции. У Мерлина даже не возникло желания узнать, кому принадлежала эта черепушка, до такой степени она была душной.

Сейчас освещение было приглушено (за стенами Башни была глубокая ночь), и несколько настоящих свечей (Вильштейн не переваривал иллюзии) трещало в канделябре на столе. Тут же рядом стояла бутылка коньяка (вторая, уже пустая, валялась в углу, отправленная туда пинком, но кто именно пинал несчастную стеклотару, Мерлин уже не мог припомнить).

– ...не в этом дело. – Старик Вильштейн, поморщившись, одним махом проглотил янтарную жидкость плескавшуюся в стакане. – Ты же и так знаешь, чем всё закончится: Бруне начнёт методи-и-и-и-и-и-иично, вкра-а-а-а-а-аадчиво, зану-у-у-у-уудно составлять таблицы, проводить эксперименты... А я обязательно это увижу, и просто не удержусь от того, чтобы не указать Бруне какой он идиот. Тот, в свою очередь, конечно же, оскорбит меня публично, и я разнесу его писюльки в пух и прах, поэтапно расписав, как и что правильно делать. А ты, конечно же, будешь стоять рядом с блокнотиком.

Мерлин, сидевший в кресле напротив стола, закончил набивать свою длинную кривую трубку, пыхнул табачным дымом, и осклабился.

– Допустим. Допустим, с блокнотиком... Кстати, ты зря постоянно грызёшь Бруне. Фантазии у него нет, согласен, но вот трудолюбия и усидчивости хватит на нас двоих. Вот увидишь, он нас ещё удивит... Но я не хочу, чтобы ты участвовал во всём это из-под палки. Мне не нужен Артур Вильштейн исправляющий ошибки. Мне нужен Артур Вильштейн, занятый любимым делом. Ну, подумай: когда ещё представится такой случай? Такой вызов?!

– Если рассматривать всё это просто как научную задачу, то я в восторге. – Старый колдун налил коньяку по новой себе и Мерлину (происходящее постепенно превращалось в открытое соревнование «кто кого перепьёт). – Но если рассматривать это в моральном разрезе... Ну не знаю я, Артур, не знаю! – Вильштейн внезапно взорвался: он вскочил на ноги, хлопнул стаканом по столу и растрепал бороду; глаза колдуна горели каким-то отчаянным огнём. – Я думаю, твой эксперимент удастся, вот в чём проблема! Если всё сделать хорошо, если всё сделать правильно... Но! Предположим, нам удастся сохранить динамику, достигнутую в работах с мышами и земноводными. Ты вообще представляешь, как поведёт себя существо в сотни раз умнее и в тысячи раз сильнее человека?! О, молчи, я уже представляю твой ответ: «но ведь, Артур, существуют Другие Могущества невыразимой силы, которые практически не вмешиваются в судьбы нашего плана реальности!». Да, существуют. Но всегда ли они были такими… отрешёнными? Если и начинать подобные опыты, то начинать нужно с ослабления хватки древних инстинктов первобытного мозга... Схему я себе уже, примерно, представляю... – Он неожиданно хищно осклабился и подмигнул Мерлину. – Тебя ведь что в этом эксперименте интересует, а? Уж явно не вопрос, сможет ли твой Хомо Супер-Пупер-Новус двигать горы взглядом или открывать море.

Вильштейн рухнул в кресло, допил коньяк, и налил ещё. Череп левитирующий на подушке чуть шевельнулся, выругался, и пробурчал: «Понажираются на ночь глядя, а потом с утра голова болит... Алкаши чёртовы... Хозяева мира...»

– Ты просто продолжаешь свои игры с чужим сознанием. Как называлась та штука, которую вы с Морганой притащили из этих своих «других мест»? Ну, та, на которой работает Администратор Анна?

– ИИ без ограничений.

– Ну да, вот эта самая. Мыслящая машина. Что будет служить мотивацией для разума, который не страдает от экзистенциальных кризисов по причине своей смертности, и которому не нужно бороться за жизнь, размножаться, набивать брюхо? Сколько частей обезьяны нужно вынуть из человека, прежде чем он перестанет быть человеком?

– Тебе самому это не интересно?

– Может быть. Хотя, казалось бы, что вообще может быть интересно, когда тебе без малого двести лет?

– Ты лучший биохимик в мире. – Мерлин проглотил коньяк и поджал губы. – Самый лучший. Без тебя «Локсли» обречён на провал. Можешь назвать это интуицией. А я могу дать тебе обещание: я, лично я буду к тебе прислушиваться как к себе самому.

– Если я вдруг хотя бы на мгновение почувствую, что что-то идёт не так, что проект представляет угрозу…

– Ты его бросишь.

– Не-а. – Вильштейн покачал головой. – Ты так просто не отделаешься. Я закрою проект. Спалю к хренам собачьим все лаборатории и документацию. Я молчал, когда вы копались в пузе у атома, я закрыл глаза на баловство с некромантией, даже Альхазреда с его демонологическими опытами я, в конечном счёте, стал воспринимать как некоего экзотического тарантула, что бегает у меня под дверью: неприятно, но, если что, то можно и тапком. Однако игры в бога закончились. Сейчас есть все шансы, что боги действительно могут сойти на Землю. В самом прямом смысле этого слова.

– Договорились.

– Погоди, я ещё не закончил. Для того чтобы ты не смог ничего от меня припрятать, я буду наблюдать эксперимент изнутри.

– Ясен пень. Ты же будешь ведущим специалистом, одним из главных в…

– Нет. Я буду не просто специалистом. Я буду подопытным.

Мало кому удавалось удивить Зигфрида-Медичи, совсем мало было тех, кому удалось хоть раз в жизни его поразить, и не было никого, кто заставил бы старика потерять дар речи.

По крайней мере, до этого момента. Мерлин выпучил глаза, открыл рот, подумал, закрыл рот, и, в конце концов, издал звук, отдалённо напоминающий скворчание стока в рукомойнике.

– Ты хочешь, чтобы...

– Я хочу, чтобы готовая обкатанная на моделях процедура, которую вы станете применять к группе подопытных, была, в первую очередь, применена ко мне самому. Если я почувствую, что моему рассудку что-то угрожает, что у меня появляются мысли вроде «а неплохо было бы обнулить эту планету и начать всё заново», то... – Вильштейн сделал красноречивый жест: вытянул руку вперёд и резко сжал пальцы в кулак.

Некоторое время Мерлин думал. Он дёргал себя за бороду, чесал затылок, пыхтел, сопел, вертел в руках бокал с коньяком, хмурил лоб и вообще елозил на месте как уж на сковородке. В конце концов, он решительно всосал остатки коньяка из бокала, треснул кулаком по столу и сказал:

– Ты, мать твою, психопат, Артур. Я не стану с тобой спорить. Более того: ты идеально подходишь. Нам нужны люди с высоким коэффициентом интеллекта, уравновешенные и колдуны от рождения. Но просто ещё и ты…

– А кто ещё?

– Риддл, Серано, оба Калдавашкиных, Ляо... да почти все, кто выразил желание присоединиться.

– Метят в боги. – Вильштейн хихикнул. Насмотрелись, как умнеют подопытные мышки и кролики и думают себе: э-э-э-э, а мы тоже хотим быть самыми умными! Умнее этого драного козла Мерлина так точно. А потом станем сами себе Квадриптих, а старика отправим на Луну из здоро-о-о-о-овенной катапульты. Ну да, ну да, ничего так идея.

– А зачем? – Мерлин пожал плечами, погасил трубку и принялся выбивать пепел прямо об столешницу. – Власть ради власти – это чересчур обезьянье. Ха! Да я буду счастлив, если кто-нибудь из них возглавит Квадриптих! Лучше всего, конечно, ты, старая скотина. У нас... скажем так, есть дело, которым, рано или поздно, придётся заняться. Так что если мы с Морганой внезапно исчезнем на пару лет, то тащить весь этот бардак придётся тебе.

– Огромное спасибо, но катись-ка ты в задницу. – Вильштейн разлил остатки коньяка по бокалам и швырнул бутылку в угол, где та с лёгким шипением исчезла, превратившись в облачко белого пара. – Ищи другого идиота. У тебя там, в Совете, каждый первый метит на твоё место, вот пусть и правят на здоровье миром... А куда, кстати, вы намылились? Мне Моргана тоже как-то заикнулась, что вы собираетесь в какую-то длительную научную командировку. Я, может, с вами хочу.

Мерлин криво улыбнулся и отвёл глаза. Сейчас он выглядел на все свои годы («а сколько ему на самом деле?» – внезапно подумал Вильштейн) и даже старше; то ли свет так лёг на его лицо, то ли усталость взяла своё, но на пару мгновений глава Квадриптиха превратился в глубокого старика. Лишь зелёные глаза всё так же яростно сверкали из тёмных провалов, испещрённых сеткой глубоких морщин.

– Ха! – каркнул Мерлин, – Ха! Может быть, Артур, может быть. Но если эксперимент «Локсли» увенчается успехом, то, возможно, нам и не придётся никуда ехать. Но это последний козырь… Однако же, речь сейчас не о том. У тебя ж ещё осталась бутылка, старый прохвост? Знаю, что осталась...

* * * * ** *

– Ага, – Фигаро кивнул, – я так и думал. Вы решили пойти своим излюбленным путём: если вы не можете решить проблему с Демоном, то…

– …то это не означает, что никто во всём мире не может её решить. Да, но дело не только в этом. Мне действительно было интересно, чем обернётся эксперимент «Локсли». И вот теперь мы ищем в снежных пустошах последнего подопытного – Луи де Фрикассо… Ах, дьявол, – Артур разочарованно ударил кулаком призрачной руки по воздуху, – может, нужно было расконсервировать лаборатории и воспроизвести всё заново? Сделать себя богом, изгнать Демона... Мечты, мечты... Хотя в боги я, откровенно говоря, никогда не метил.

Завывала буря за стенами избы, трещали поленья в печи, ворочался под полом домовой, не понимая, почему люди не идут спать – за полночь давно. Маленькое окошко у стола скрипело ставнями и, казалось, сами стены слегка пошатываются под напором ветра. В комнате было темно – по молчаливому согласию свет не включали. Лишь маленький колдовской огонёк, похожий на тлеющую лучину, дрожа, освещал угол стола, отражаясь в зелёном стекле полупустой бутылки. Так и сидели в темноте; даже Артур стал почти невидимым: лёгкий силуэт едва заметного жемчужного дыма, похожий на болотный огонёк принявший форму человека для того чтобы заманить, обмануть, утащить в болота и оставить гнить под корнями мёртвых деревьев.

В сущности, так оно и вышло, подумал следователь: когда-то очень давно Мерлин держал этот мир за горло, но, как оказалось, его самого держала за горло огромная чёрная тень, нависавшая над горизонтом. Вслух же Фигаро сказал вот что:

– Артур, а вам не приходило в голову, что Лудо не сможет нам помочь? Ведь если бы мог, то...

–...то давно бы уничтожил Демона? Нет, не факт, Фигаро, далеко не факт. Он, может, и не видит того, что нависло над миром. Знаете, как кот, который не видит еду, пока его не ткнёшь в неё носом. Вы просто не понимаете, как процесс, который Вильштейн в шутку назвал «Мерлиновой диетой» меняет мышление. Просто не знаете.

– Хм... А почему это «Мерлинова диета»?

– Потому что все алхимические препараты добавлялись в пищу. А препаратов было много, так что тут оставалось два варианта: или есть помалу, но давиться от мерзкого вкуса добавок, или жрать от пуза. Выбрали нечто среднее: дробное питание и частичное введение химикатов в кровь. Ну, уколы. Еда, правда, от этого вкуснее не стала, и старик Вильштейн постоянно ржал как конь: о, говорил, смотрите, какая у Мерлина диета: тройная порция гадости на завтрак, а потом еще и иголку в вену. Что поделаешь, на начальных этапах требовалось огромное количество химии. А колдовские процедуры проводились во сне. Так что испытательная зона лаборатории Локсли-1 – ну, та, где жили подопытные колдуны – больше напоминала санаторий... Какой там был бассейн – у-у-у-у-у! Как сейчас помню: мрамор, оникс, дриады, нереиды... В смысле, фонтаны такие. Со статуями. Радоновые ванны, минеральные воды, сауны. Садик был маленький. А библиотека– огромадная!

– И что при этом чувствовал человек? Который... которого...

– Ничего. Вообще ничего. Я помню, как Вильштейн мне рассказывал: первые пару недель абсолютно никаких ощущений. Только изжога от такого количества алхимии в пончиках и очень яркие сны – не всегда приятные, но, в целом, не кошмары. Так, занятные игры разума. Когда ты на химии такое часто бывает. Да вы и сами знаете, лечились же от эфирных контузий.

– А потом? – Следователь заёрзал на табурете, плеснул себе из бутылки и, отобрав у инквизитора нож, который тот бесцельно вертел в руках, стал нарезать колбасу на тонкие-тонкие кружочки. Получалось хорошо: нож у Френна был острый.

– Потом... – Артур ненадолго задумался. – Первые изменения начинались, примерно, в конце третьей недели. Спокойствие. Умиротворение. Резкое снижение мотивации – почти все подопытные забросили работу; только Вильштейн что-то там шкрябал в своих тетрадях. Возросший интерес к чтению – библиотека пришлась очень кстати. Небольшое усиление колдовских способностей по шкале Крегора-Моне. Нормализация сна... ещё чего-то там по-мелочи, не помню уже. А потом мы заметили, что вся опытная группа читает книги с какой-то запредельной скоростью.

– В смысле?

– В прямом. Томик на пятьсот страниц человек проглатывал за час. Нам пришлось расширять библиотеку и организовывать подвоз литературы. При этом подопытные запоминали абсолютно всё, каждое слово. И ничего, вообще ничего не замечали, можете себе такое представить? Даже Вильштейн не понял, о чём я говорю, когда я спросил его каково это – проглотить все пять книг Фламанци Резо за полдня. Понимаете? Для него это казалось чем-то само собой разумеющимся. Мы провели быстрый тест: он помнил каждое прочитанное слово. Остальные тоже. Способность нейронов мозга к почти мгновенной рекомбинации с сохранением проводимости и накопленного опыта. Для нас это стало откровением: мы-то твёрдо знали, что память – это о связях... Ладно, не буду вас грузить.

– Да ладно вам. Грузите. Не всё понятно, но интересно. – Френн отобрал у Фигаро колбасу. – Вы её хотите на триста колечек нарезать?.. А Лудо? Он-то откуда взялся? Вы же сами сказали, что подопытными стали колдуны из вашей научной когорты?

– Лудо... – Мерлин шумно вздохнул. – Лудо появился из-за Томаша Риддла. Жила тогда такая семейка – Фрикассо. Большие сволочи, но со связями. Мы часто решали через них разные деликатные вопросы, когда просто саблей, кинжалом или ядом в супе обойтись было нельзя. Фрикассо были дипломатами и очень хорошо разруливали вопросы с высшим, мать его, обществом. Поэтому члены этой семьи допускались даже в Башню. И был у них сын – младшенький. Лудо. Луи де Фрикассо. Паренёк лет двадцати. Приятный парень, но... Короче, он был умственно отсталым: к двадцати годам интеллект пятилетнего ребёнка. Генетика, ничего не поделаешь. Так карты легли. И вот как-то раз Фрикассо попросили Риддла избавиться от Лудо. Любыми способами. Чтобы, значит, не сидел сынок бельмом на глазу знатного рода. К тому же, Лудо был единственным наследником мужского пола, и, случись что с Фрикассо-старшим, его дочка Аглая получила бы кукиш с маслом. Традиции – не хвост собачий! Ну и Риддл согласился. Но Лудо он не убил, а пристроил в Башне уборщиком: мыть полы, протирать окна, сдувать пыль...

– Но Башня...

– Да, да, я в курсе. Башня чистит себя сама. Как и Академия. Риддл мне рассказывал, что, мол, поступил по совести, не дал, понимаешь, сгинуть бедному дурачку и работу ему нашел, чтобы не на подаяния жил, а на честно заработанные, бла-бла-бла... Да только я слишком хорошо знал Томаша. Понимаете, он сам пришёл с самого дна, его мать стирала простыни в борделе, а отец ушёл от них, когда Тому было два года. Но интеллект Риддла и выдающиеся колдовские способности помогли ему забраться на самый верх Белой Башни. Вот только в Башне не чувствуешь этой высоты. Там тебя окружают первые умы мира. Опять конкуренция, пусть и интеллектуальная. Риддлу же нужен был кто-то... Как бы вам сказать...

– Я понял, – Френн сделал большой глоток из стакана. – Кто-то, на фоне кого можно постоянно вспоминать о яме, из которой ты выбрался. Как на похоронах: покойника, конечно, жалко, но в голове-то, на самом дне, играет мысль: «хорошо, что сегодня не я».

– Вы совершенно правы, господин инквизитор. Луи де Фрикассо стал для Тома чем-то вроде талисмана на счастье. Кем-то на кого можно было смотреть, и вспоминать своё вероятное прошлое, которого у тебя получилось избежать. Я слишком хорошо знал Риддла. И я заявил, что Лудо – так его называли в башне – ну, Лу-и де Фрикасс-о, ясно? – станет участником эксперимента войдя в группу испытуемых. Типа, нужно же посмотреть, какой эффект оказывает трансформация на людей с крайне низким интеллектом. Контрольная группа, ясно?.. Ох, поверьте: на рожу Риддла стоило посмотреть, аха-ха-ха-ха!

– Хм... А вам не приходило в голову, что он просто грохнет Лудо где-нибудь в тёмном уголке? Как изначально и задумывалось?

– Приходило, – признал Мерлин, – но, во-первых, я внимательно следил за Лудо, а во-вторых, очень скоро это перестало быть актуальным. Когда личности испытуемых стали смазываться... А вообще, конечно, вы правы: с моей стороны это было ребячеством, так что во всей этой ситуации я, по сути, оказался ничем не лучше Тома. Даже хуже: я взял ничего не соображающего идиота, не способного ни осознать, что с ним происходит, ни отвечать за свои поступки, и сделал его подопытным в эксперименте...

– Ладно, ладно, – перебил Фигаро, – вам очень жаль, мы поняли. Уж простите, Артур, но мне, более-менее, известна ваша насыщенная биография. Можете тут рефлексировать сколько угодно, но монстром вы никогда не были... Вы лучше объясните, что значит, «личности стали смазываться»?

– Ага, ага... Прямо Святой Мерлин. Только Демона куда-нибудь под коврик заметите... Что же до «стали размываться», так то и значит, что у испытуемых стали расплываться устоявшиеся черты их характеров. Например, Риддл, который после моего заявления был буквально готов убить Лудо, сперва потерял к нему всякий интерес, а потом... Потом как-то я увидел их вместе – Томаша Риддла и Луи де Фрикассо в большом зале библиотеки. Они читали. Точнее, Риддл читал книгу, параллельно загружая информацию в голову Лудо, а Лудо, в свою очередь, читал другую книгу, сливая данные в башку Ридллу... Я понимаю, как это звучит, но понятнее описать не могу. У них к тому времени стали бурно развиваться парапсихические способности, но подопытные упёрлись в другую проблему: телесные ограничения. Два глаза, два уха, две руки. Можно слушать только одну мелодию, читать лишь одну книгу. Потом они приспособились разделять функции полушарий и читать по две книги сразу, но всё равно это казалось им каким-то крохоборством.

– Обалдеть. – Фигаро открыл рот от изумления. – Ну и дела. А дальше-то что?

– Дальше… Как-то ко мне в кабинет зашел Артур Вильштейн, и рассказал, что между сознаниями участников эксперимента исчезают границы. Содержимое головы Риддла было так же доступно для него, Вильштейна, как и своё собственное. Знания в их головах сливались, объединяясь в огромный массив, к которому у всех был доступ... Старый Артур выглядел как-то странно: он вроде бы и говорил со мной, но, в то же время, словно отсутствовал в комнате. Знаете, как иногда говорят с детьми, которые задалбывают родителей вопросами, почему травка зелёная, или почему огонь жжётся? Я попытался вернуть его внимание, заставить как-то сфокусироваться. Спросил, как насчёт содержимого голов других людей? Не участников опыта? Вильштейн захлопал ресницами, пожал плечами, и ответил, что содержимое голов людей их мало интересует, потому что там – цитата – нет ничего особо интересного. Посмеялся немного, пожал мне руку и вышел. Тогда я впервые начал понимать, чем это всё закончится, но останавливать опыт было уже поздно.

Мерлин причмокнул губами, покачал головой и уставился в пол. Было видно, что старику не особо приятно вспоминать вещи, о которых он говорил.

– Через неделю после визита Вильштейна мы заметили, что подопытные активно используют телекинез и телепортацию на короткие расстояния. Однако это были не общеизвестные шорт-треккеры: их манипуляции с эфиром не вызывали в нём никаких колебаний. Не классическое колдовство – что-то другое. Сверхчеловеческие способности. Нечто со следующего, более высокого этажа. На третий месяц подопытные общались друг с другом исключительно телепатически, а информацию из книги считывали просто глянув в её сторону. Я надеялся, что Артур расскажет мне больше, но... Он много смеялся, похлопывал меня по плечу, обещал зайти вечером и поговорить за бутылочкой пивка, но... Но не приходил. Потом извинялся, говорил, что забыл, что у него башка забита всяким-разным, снова обещал зайти... Я не злился. У меня при разговорах с Вильштейном возникало чувство, что я – пятилетний пацан, копающийся в песочке, который предлагает папе-профессору поиграть с ним в куличики. Вильштейн... Они все просто смотрели сквозь меня. Улыбались, шутили, но это была просто вежливость. Но не Лудо. Лудо частенько забегал ко мне на рюмку кофе под вечер. Шутил – я имею в виду, шутил по-настоящему, благодарил меня за то, что «вправил ему мозги», рассказывал, как подложил канцелярскую кнопку Вильштейну в кресло, много издевался над учёными и философами Золотого века колдовства – к тому времени Лудо пристрастился к чтению, и, конечно, объяснял, что происходит с остальными подопытными. Он говорил так: все эти старики ищут истину, ту, которая с большой буквы, потому что всю жизнь этим занимались. А истина скучна. Она большая и холодная, как космическая пустота. Вот, болтал Лудо, сидя у меня в кабинете, сейчас эти чудики разберутся с пространством-временем, изучат всё вдоль и поперёк, разберут музыкальную шкатулку этого мира на запчасти, а дальше им станет скучно. Музыка закончится, и останется только холод и пыль на дне коробки. И тогда им либо придётся выдумывать новую игру, либо искать там – он показывал куда-то в небо – что-нибудь новое, неизведанное. Будто там оно есть, хохотал он. И, в конце концов, попросил меня отправить его на первый курс Академии. Мол, всю жизнь хотел учиться среди будущих колдунов. Я не возражал. К тому времени мне уже было всё равно: эксперимент удался... и провалился.