Текст книги "Следователь, Демон и Колдун (СИ)"

Автор книги: Александр Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 49 страниц)

– У вас такое лицо, будто вы думаете о чём-то другом. Более грустном и глобальном.

– Да нет... Я просто смотрю, как мы несёмся через темноту куда-то в неясность, и думаю, что жизнь, в сущности, мало чем отличается от этой нашей поездки: впереди темнота, позади воспоминания и ни хрена не понятно, в какой момент всё это закончится. Но что если всё не так плохо? Что если я просто столько времени пялился на снег за окном, что вообразил себя снежинкой, которую ветер несёт из ниоткуда в никуда? Что если нужно просто перестать ею быть? Вон, Мерлину вообще хватило наглости и хитрости победить смерть и капать нам на мозги через сотни лет после того, как Квадриптих приказал долго жить. И ничего, не отчаивается. У меня, конечно, такой энергии нет – характер не тот. Но будь я проклят, если по пути на кладбище не попытаюсь вставить костлявой старухе пару палок в колёса. Да и что меня держит, если уж так посмотреть? Жены у меня нет. Мой сын – великовозрастный болван на хлебном месте в провинциальном городке, и это его вполне устраивает. Вот женится скоро на дочери фабриканта Форинта, да и уедет в Столицу. Будет там в салонах читать свои дурацкие стишки. Так что руки, в общем, у меня развязаны.

– Вы это... того... Самовольно покинули пост.

– Не «самовольно покинул», – инквизитор пригрозил следователю пальцем, – а «временно передал управление заместителю на время своего пребывания на ответственном секретном задании». Вы, Фигаро, как вчера родились.

– Так нет же никакого задания. Ваше ведомство проверит это на раз-два.

– Пока оно проверит, – махнул рукой Френн, – пока поймёт, что никто из Оливковой Ветви меня никуда не отправлял – а случится это нескоро, потому что у нас страсть как боятся задавать вопросы вышестоящему начальству – пока начнут посылать запросы в смежные ведомства, вроде ОСП, пока там соизволят ответить... Фигаро, да я к тому времени на пенсию выйду. Ну, или мир накроется медным тазом, это уж как повезёт...

– Приехали, добрые господа! Ваша хатка на горизонте! – прокричал жизнерадостно шофер в переговорную трубу. – Вещи ваши в багажнике, через минутку затормозим и доброй ночки!

– Эм-м-м-м... Простите, любезный, это ж с какой скоростью мы ехали-то?

– Сто десять километров в час, господин инквизитор! Вот чтоб мне провалиться! Иногда даже быстрее, там, где с горки!

– Хм... Не силён я в метрах-километрах, если честно...

– Это почти как верста, господин Френн. Чутка больше, но разницей можно пренебречь, если вы не расчёт для баллистики делаете.

– Ого! Ого-го! А если мы, пардон, на такой скорости во что-нибудь вляпаемся?!

Шофёр задумчиво поскрёб рукой в краге макушку шлемофона.

– Не знаю, судари, не проверял! Да и куда тут вляпаешься: снег кругом один! Но, думаю, что если, скажем, об дерево приложимся, то и костей не соберёшь!

– Спасибо, – Френн изобразил на лице облегчение, – вы не представляете, как вы меня успокоили. Я-то думал, что придётся помучиться.

– Никак нет, вашсиятельство! Однозначно сразу в лепёшку, так что не извольте беспокоиться! Позвольте я вашу поклажу до крылечка-то доволоку…

– Нет, Фигаро, вы, всё же, спите.

– Не-а. У меня, похоже, после сегодняшнего дня нервная трясучка. Ссыльные колдуны, Харт, божественные львы... Для меня чересчур много.

– Я тоже что-то заснуть не могу. Может, по сто пятьдесят? Нам князь бутылку с собой дал.

– Френн, я с самого приезда на Хлябь только тем и занимаюсь, что пью. Может, стоит дать организму передышку? Старшему следователю ДДД, конечно, положена страховка, но она такие нагрузки на здоровье не покрывает.

– Так что, не будете?

–…

–…

В темноте комнаты, едва подсвечиваемой оранжевым дрожанием угольев в печи, послышалась возня, и за столом у окна появились два тёмных силуэта: высокий угловатый и низенький толстенький. Разделся звон посуды, хлопнула пробка. Взвыл за окном ветер, дёрнул ставни, и, сердитый, улетел прочь, петь над ночными равнинами. В комнате было тихо-тихо: мышей недавно выгоняли отсюда морозом, новые пока не набежали, домовой давным-давно дрых в своём голбце и лишь печка тихонько потрескивала, да гудела тяга в широкой трубе.

– …Ну, давайте. На сон грядущий.

– М-м-м-м, хорошо!.. Держите, кстати: у меня тут пара галет.

– Спасибо... А вы что, правда в войну артиллеристом были?

– Сперва связистом. Но меня оттуда попёрли. Наш ротмистр – дядька суровейшего нраву, но не без юмора – ржал как сивый мерин и говорил: «Фигаро этот ну вот просто уникальная личность, чтоб мне провалиться! Нужно, понимаешь, провод тянуть вперёд, а как только снаряд бахнет, так он его взад тянет! Словно по волшебству на месте разворачивается, и здрасте!» А я что? Я ничего, всё так и было. Молодой был, зелёный. Взрывов боялся до одури. Оно, вроде, и не хочешь, а всё равно на пузе назад ползёшь. В общем, отправили меня в артиллерию: мол, привыкай к «бабахам». И вот там я, неожиданно для себя, прижился. Пушки, снаряды, расчёты – как-то вот мне сразу оно по душе легло. Воевали так: так: пальнёшь по координатам, залезешь в блиндаж и ждёшь, пока немецкая контрбатарейка отработает. Чаю выпьешь – ага, стихло! – и наружу. Пушки, значит, раскапывать. Королевские орудия какие были? Ого какие! Рядом с таким фугас рванёт, а ему хоть бы хны – только землёй закидает, главное, ящики снарядные в укрытии держать. Не служба, а песня!.. А вам, Артур, пора бы и появиться. Сколько можно делать вид, что вас здесь нет.

В темноте слабо засветился ещё один силуэт: полупрозрачный и бородатый.

– Вы, Фигаро, прекрасно знаете, что я никоим образом не могу покинуть Орб на вашем пальце. Даже когда я, так сказать, в отъезде, то я всё равно тут. И прежде чем вы начнёте полоскать мне голову своими претензиями по поводу Лудо, я сразу скажу, что сам факт того, что Луи де Фрикассо действительно был, так сказать, продуктом старых разработок Квадриптиха ровным счётом ничего не меняет. Это не важно, если коротко.

– Если это не важно, то тем более могли бы рассказать. И хватит уже использовать слово «Квадриптих». А то у вас если мир спасли, то это Артур-Зигфрид, а если почти угробили, так это Квадриптих. Размазываете ответственность.

– Не «размазываете», а «размываете». Но вы правы. – В темноте послышался вздох. – Не стану оправдываться – не дождётесь, скажу лишь, что работа планетарным завхозом накладывает на психику свой отпечаток. Вот поуправляете миром сотню-другую лет, а там поговорим.

– Но про Лудо вы же расскажете?

– А куда деваться? Вы же у меня теперь с ушей не слезете, пока не расскажу… Вот князь, вот прохвост! Свистнул, значит, документы из Белой Башни. А те придурки их, конечно же, не уничтожили. Ну да, можно было догадаться... Но князь! Уважаю! Может, нам в своё время так и стоило поступить: забраться в какую-нибудь глушь, заниматься наукой, а управление передать тем, кто этого хотел. Они бы там, в Башне, плели интриги, строили заговоры, я бы этих деятелей вешал по паре штук в год, и все были бы счастливы... Нет, господа, никогда, повторяю: никогда не связывайтесь с управлением миром. И святый Эфир вас упаси начать внедрять какие-нибудь социальные программы. Я был уже не молод, но всё ещё глуп; в те далёкие ностальгические времена возраст пришёл ко мне один, а не в компании мозгов, увы... Э-э-эх! Лудо из Локсли... Даже не знаю, с чего начать... Наверное, с тех золотых времён, когда ваш покорный слуга сотоварищи уже не надеялся построить утопию, но ещё планировал что-то изменить к лучшему, а моя научная когорта не боялась смотреть на вещи широко. Во время одного довольно скучного заседания – все интересные истории начинаются скучно, иначе им бы просто не дали стать интересными – мне пришла в голову одна идея. Точнее, даже не так: у меня наконец-то получилось чётко сформулировать ряд идей, вертевшихся в моей башке уже довольно давно...

** * **

-… и, таким образом, общий показатель успешных транзакций в сети составил, примерно, ноль-сорок три, что меньше ожидаемого, но больше прогнозируемого нашими специалистами…

Мерлин кивнул, и с умным видом нарисовал в блокноте чёртика. Он не злился на докладчика: отчёты Отдела статистики и не должны быть интересными, но сам по себе отчёт предназначался, скорее, для остальных сидящих в зале. Сам он прочтёт все это потом – тезисно, собранное в аккуратной папочке.

Он щелкнул плунжером авторучки, глубоко вдохнул свежий прохладный воздух и прикрыл от удовольствия глаза. Мерлин любил Башню, любил её стерильные белые стены, мягкий свет, приглушенное сияние острых углов и блеск невидимых потолков, казалось, улетающих в бесконечную высоту, а особенно – предупредительную услужливость этого сложного устройства. Вот, например, Зал совета: при необходимости он без труда вмещал в себя всех двухсот дармоедов – первых колдунов Высшего совета Квадриптиха, а мог, вот как сейчас, сжаться до небольшой аудитории на тридцать человек Научной когорты. Здесь не нужно было повышать голос: докладчика без труда слышали все, от местных кресел не болела спина, а широкие диванчики с левитирующими перед ними пюпитрами для бумаг создавали ощущение какого-то совершенно домашнего уюта.

Мерлин покосился на Седрика Бруне, который, жуя пончик, сосредоточенно водил пальцем по строчкам огромного фолианта «Теоретической квазиматематики» и тихонько поцокал языком: старый трудяга не обращал никакого внимания на происходящее в зале. С Бруне они поговорили ещё вчера вечером; Первый Зам хмыкнул, кивнул и тут же принялся задавать вопросы: сколько, чего, когда, где и так далее. Моральные дилеммы Седрика никогда не волновали; ему было важно знать, какие ресурсы будут выделены под проект.

«Мне бы троих таких, как Бруне… А лучше четверых. Но я зарёкся копировать людей после того случая с Морганой... Так что, увы, придется мыть мозги Когорте. Уилсон? Да, определённо да. Поартачится, поноет, но согласится. Уорден? Дохлый номер. Впрочем, его заменит Бруне, тому не впервой работать за двоих. Да, он не силён в эфирном скрининге, но я ему помогу. А вот Вильштейн… Тут будут проблемы. Впрочем, плевать. Я слишком гоню лошадей. Как всегда: пришла в голову идея, которая кажется гениальной, и всё, попал старый дурак. Успокойся, расслабься. Ты уже давно не подросток»

– Ладно, – Мерлин постучал ручкой по столу, – спасибо, Луиджи. Общая картина понятна. Что у нас там у Отдела социального моделирования?

– О, – Антон Карнеги встал с кресла и церемонно поклонился, – у нас много чего. Разрешите?

– Валяй. – Мерлин вздохнул. – Антон был нормальным парнем, но с тяжёлым канцелярским заскоком; не было никакой возможности приучить его зачитывать доклад сидя, или начинать без отмашки. – Мы все внимательно слушаем.

– Благодарю. – Низенький колдун аккуратно расправил пушистое жабо на шее, прилизал пальцем непослушную прядку (единственную на лысеющей голове), послюнил палец и зашелестел страницами. – Итак, по проекту «Ты мне, я тебе» всё то же самое.

– Никакого прогресса?

– Ну, смотря что считать прогрессом. Изначально идея, как вы помните, казалась перспективной: общество, в котором работает принцип мгновенной возвратной связи. Ударь ближнего по голове, и у тебя у самого выскочит шишка. Застрели его, и сам упадёшь замертво. И наоборот: положительные эмоции возвращаются дарителю двукратно усиленные. Мазохистов, которые получали бы удовольствие от причинения ближнему боли мы убрали сразу же. Не потому что они как-то влияли на выборку, а потому что логический распределяющий блок начинало глючить.

– Это ещё почему?

– Ну, смотрите: мазохист причиняет боль другому человеку и сам при этом испытывает боль, но интерпретирует её как нечто позитивное. Программа считает, что жертва мазохиста сделала тому нечто хорошее, и дополнительно поощряет насильника, что в свою очередь… В общем, всё валится с ошибкой. Мы пока прописали там заглушку, но не думаю, что это направление станет перспективным.

Антон прочистил горло, достал из кармана платок, трубно высморкался и продолжил:

– Во-первых, очень быстро широкое распространение получило так называемое Движение Вредоносников. По сути, это бизнес, задачей которого стало косвенное причинение вреда: заказчик приходит в контору, оставляет данные своего врага и в деталях описывает, что он хотел бы совершить с обидчиком. Далее следует обсуждение суммы гонорара – там весьма витиевата шкала. Например, – Антон поправил очки и поднёс бумаги к самому носу, – например, «побиение палкой с гвоздями по конечностям верхним без ломания костей» стоит сто двадцать монет, а вот «размозжение кости ножной железным ломом весом в сорок фунтов выше коленной чашечки ведущее к закрытому перелому» – уже две тысячи пятьсот монет. Сама контора берёт себе десять процентов от суммы заказа, с чего, кстати, живёт весьма недурно, имея также на своём содержании льготные клиники для скорейшего выздоровления сотрудников, которых они называют «причинятелями». Но это ещё полбеды. Изменениям подверглись услуги местной церкви: теперь туда идут для того чтобы совершить добро над специальными «ангелами» – монахами обученными испытывать чувство бесконечной благодарности за милостыню, похвалы и раскаяние прихожан. Система, понятно, усиливает положительные эмоции и отправляет их обратно благодетелям, а монахи после отдают церкви немалый процент с барыша. А поскольку отдать процент с раскаяния довольно сложно, то вы можете понять, в каком направлении двигаются местная религия и мораль... Продолжать, или и так всё ясно?

– Дальше. – Мерлин вздохнул. – Что там по «Обратимой судьбе»?

– Как и предполагалось, возможность вернуться в выбранную точку прошлого и начать жизнь с неё, сделав в определённым момент другой выбор, сама по себе не является ни плохой, ни хорошей. Проблема в том, что она используется постоянно. Испытуемые поначалу считали возможность темпорального шифта чуть ли не панацеей, поэтому использовали её везде, где надо и где не надо, а под конец полностью разочаровывались, начиная подозревать саму жизнь в заговоре против себя, либо возвращаясь к моменту рождения, чтобы забыть всё, начав жизнь с абсолютно чистого листа. То есть, фактически, в этом моменте мы частично повторили эксперимент «Сансара». Тесты мы, ясное дело, гоняли на ускорении один к ста тысячам, иначе…

– Да ясно, ясно. – Мерлин раздражённо помахал рукой. – А что там, кстати, с обессмерчиванием?

– Да ничего нового. Бессмертие для личности – нормальная штука, если, конечно, не используется во вред. А вот бессмертие для группы – тут начинаются проблемы: избранные тут же становятся объектом остракизма, поклонения или сами начинают считать себя избранными, и, как следствие... Ну, вы знаете, что потом бывает.

– А бессмертие для всех сразу?

– Если отбросить проблему остановки общества в развитии, то и без этого возникают довольно неприятные коллизии. Если бессмертны все абсолютно, то все моральные каркасы тут же начинают расплываться: убить нельзя, но можно бесконечно подвергать мучениям, угнетать и тому подобное. К тому же разрушаются основы экономических взаимосвязей: бессмертным не нужна пища или лекарства, поэтому их тяжелее контролировать. Возникают новые виды общественных благ, за которые ведётся конкуренция, тем более жестокая, что стоящие во главе общества правители также обдают смещёнными моральными границами. Ну, вот, например: запрет на посещение особых рекреационных зон, вроде парков, пляжей и горных заповедников – там всё только для элиты – или запрет иметь детей... кстати, добавлю, что в обществе, где никто не умирает вопрос перенаселения остаётся открытым. Все наказания сводятся к определённому сроку в мучильнях, откуда, как правило, выходят частично или полностью повредившись рассудком.

– А этот ваш... как его... Возврат?

– Да, я понял, о чём вы. Нишевый опыт «Возвращение», суть которого сводилась к тому, что в обществе, где каждый бессмертен, всегда есть возможность нажать условную кнопку и возродиться в некоей исходной точке. Так, собственно, и делают там все преступники: накосячат, а потом сбрасываются к нулю. Сразу же возникает дисбаланс между теми, кто чего-то в жизни достиг и держится за накопленные блага и теми, кто обнуляется при каждом удобном случае. Если в точке возрождения, к тому же, создать для всех равные начальные условия, то будет та же фигня, что и с рождением заново.

– Отдел коррекции?

– Да, спасибо. – Пожилой полный колдун с пышной бородой и мощными щеками пыхнул трубкой и, не поднимаясь с кресла, пошелестел бумагами. – Простое снижение агрессии приводит к тому, что общество превращается в студень: никто ни к чему не стремится. Усиление доброжелательности – прекрасный катализатор кровавых войн за права угнетённых. Ради добра люди готовы убивать с гораздо большим рвением, нежели ради зла: и приятнее и совести спокойнее. Подавление животных инстинктов даёт определённый положительный эффект, однако же, большую часть общества ввергает в апатию, поскольку исчезает то, что мы называем «потребности-водители»: инстинкты самосохранения и размножения. Стимулировать их – вообще не вариант. В общем, если прямо не вмешиваться в паттерны мышления, то мы имеем либо общество состоящее из вялых слизней, либо общество гиперактивных психопатов. Подробнее: смотрите доклады с двести второго по двести тридцатый.

– А что скажет Отдел Внезапных Факторов?

– Ничего хорошего. – Бруне, не отрываясь от книги, горько хихикнул. – Общество способно объединиться, сплотившись на фоне внешней угрозы, но лишь на непродолжительное время. Либо угроза будет устранена и всё вернётся на круги своя, либо угроза станет просто фоном, к которому все начнут приспосабливаться, либо у всех поедет крыша. Мозг человеческий не может постоянно находиться в состоянии стресса: либо будет нивелирован сам фактор стресса, либо психика. Так устроен человек: даже за два дня до конца света он будет торговаться за пирожок на полустанке. И, предвосхищая ваш вопрос о проекте «Абсолютный помощник», хочу угостить присутствующих короткой презентацией.

С этими словами Бруне провёл рукой над видеокристаллом, и в центре зала, на высоте метров пяти, появилась объёмная проекция.

Расширилась проекция, заискрилась, развернулась во всю мощь свою псионическую, и вот нет уже ни зала, ни колдунов в креслах, а есть чёрный жупан с заплатами кожаными на локтях, сапоги кирзовые от которых дёгтем за весту прёт, и торчит из тех сапог в тот жупан завёрнутый Шлёпа Стромп –денщик, да не чей-нибудь, а самого генерала Кутюги, победителя Мразов и Гразов, единственного в мире полного кавалера Триединого Креста с Золотыми венками и Бриллиантовыми Оливками, в бою ратном, а не в салоне столичном звание генеральское получившего, да из рук самого Императорского Величества, и присовокуплён был к званию генеральскому чин графский – неслыханное дело!

Стоит Шлёпа, папироску смолит, да думу думает: генерал, вот, к примеру сказать, спит, уставший от докладов и подвигов ратных, а ему, денщику Шлёпе, дремать тут, в каморке своей у звонка, провод от которого в генеральские покои тянется. И не злой по натуре человек генерал Кутюга, а проспишь звонок, или, там, в отхожее место выйдешь в неурочное время – розгами тебя по всей спине, да так, что кожа месяц слазит. Грустно сидеть, скучно, кошки на душе скребут, но только не сегодня. Потому как явился третьего дня к Шлёпе заезжий колдун, и сделал подарок: говорит, мол, ежели скажешь себе под руку желание какое, то тут же всё и сбудется.

Боязно с колдовством связываться – не просто ж так Святая Мать-Церковь говорит, что колдуны все сплошь погань и Лукавого записные бригадиры, да только ж и сидеть скучно – два ночных часу на башне только пробило! – и выпить охота. Прошептал Шлёпа себе под руку: хочу, мол, бутыль самогону, и чтоб чистого как слеза материнская! И тут, негаданно-нежданно, хлоп! – готово дело! Стоит перед ним пузырь ведра, эдак, на пол – горлышко кукурузным початком заткнуто. Вот чисто как дома принято, в деревне Серые Рогоза, откуда Шлёпа родом.

Тут бы денщику удивиться, да некогда удивляться – нашептал себе ещё и стакан. Не из горла же пить, как пьянчуга какой! А колдовство оно на то и колдовство, чтоб чудеса делать. И вот уже стакан на столе – веселее жизнь сделалась! Горит керосин в лампе, поёт самогон в Шлёпе, тепло стало, разморило, да нельзя спать! Вышел на крыльцо денщик, справил нужду под забор, голову поднял, а там – звёзды! Пропасть звёзд, как из подола насыпано на небесную твердь; сияет свет небесный, играет на снегу, и как-то прям в горле защемило – ввысь! Отсюда, прочь, из закоулка между дровяным сараем и забором, где запах как в полевом госпитале (оно и неудивительно, если сюда вся прислуга да охрана усадебная по нужде бегают), туда, вверх, где сияние и чистота… Чуть желание не нашептал, да вовремя спохватился: вспомнил, что еще половина бутылки на столе ждёт.

…Аж под утро звонок зазвенел, часам, эдак, к восьми. Ну да это Шлёпе как два пальца под струю; тело шкурой помнит, что бывает, когда на звонок не прибегаешь. Да и понятно, что в такой час генералу надобно: бритва, мыло и зеркало – вода-то ещё с вчера у рукомойника стоит (слава богу, генерал горячей водой отродясь не умывался, чтит, значит, военные привычки).

И, вроде, всё угадал, и всё хорошо, и успел вовремя: Кутюга только ноги с кровати свесил, и поклонился как надо – ниже пояса, и честь отдал генералу (а потом, ясное дело, портрету Императора, Наследника и Матери-Императрицы). Да только нос у Кутюги что у твоей борзой, которыми зайцев по осени загоняют: ах, так ты, говорит, подлец, сутрева пьяный?! Объяснял-объяснял Шлёпа про старый перегар – только ещё больше генерала разозлил. Говорит: «ну, засранец мелкий, я тебя за такое дело лично ремнями солёными да по всей спинушке!». Ну и поматерно в деталях смакует, что потом с денщиком сделают, когда (если) того холодной водой опосля отольют на заднем дворе.

Пригорюнился Шлёпа – всё, хана. Закончилась жизнь; в округе каждая псина знает, как Кутюга солёными ремнями порет. Ремни-то у него не простые, а с крючочками: маленькие те крючочки, а каждый – хвать! – да и вырвет шмат мяса. Туда-сюда – к вечеру горячка, сушняк хуже, чем с перепою, а наутро четверо из пяти богу душу и отдают. Наказывать так, вообще-то, запрещено, да только генерал лично Императором обласкан – кто ему слово скажет?

«А что, – вдруг думает денщик, – чему уже пропадать? Вот я и скажу. Тихонько так, себе под руку…»

И шепчет: чтоб тебя, значит, старый хрен, кондрашка прихватила. И дошептать не успел, как генерал кровью налился, глаза выпучил, по горлу пальцами заскрёб, и брык на пол! Шлёпа и ахнуть не успел: лежит Кутюга на ковре посреди комнаты и уже синеть начал.

Вот это, понимаете, номер! Денщик со страху и забыл, что это он сам, можно сказать, учинил; на двор выбежал, в рельсу кочергой стучит – лекаря! Самому генералу нездоровится!

Тут уж и лекарь прибежал, и колдун из управы, что, по счастью, чай у свояченицы в прислужьей пристройке попивал, и караул в полном составе. Заперлись в доме генеральском, и аж до самого закату чем-то там гремели, да печь топили. А на закате, когда священника позвали, стало ясно, что к чему: преставился Кутюга.

Две недели все в имении жили как между тем светом и этим: что будет? Что ж дальше-то? Один только Шлёпа ходил пьяный и довольный, да глазом подмигивал: не дрейфь! Всё пучком!

И как в воду глядел: приехал вскоре из столицы новый хозяин имения: генерал Штефан-Микель Ле`Труа. Франт, весь из себя одет с иголочки, рукава в рюшах, сабля алмазами да рубинами искрит, на голове парик в белое крашеный. Улыбается приветливо, всё «мерси», да «мерси», а ходит точно балерун на пуантах.

Другая жизнь в имении началась: драть розгами до смерти перестали, пиры-балы чуть ли не каждый день, повозку Кутюги, страшную как смертный грех, сменила карета на рессорах, а дорожку подъездную мостить камнем стали, и домостили аж до самой деревни. Вино в подвалах вообще перестали считать: не жизнь, а сказка! Только одна беда: сбежал куда-то начальник караула, так на его место поставили бывшего денщика Шлёпу – и кто каким чёртом так решил – вообще непонятно. Однако же служивые сильно не серчали: новый начальник никого не бил, слова грубого не говорил, сидел только у себя в коморке, сапоги натирал, да водку пил – всем бы такого начальника, прямо скажем!

В общем, туда-сюда, прошло так месяца три. Как тут – война! Прёт на Империю супостат, да не какой-нибудь, а сам король Мразиш Третий. Ну да то горе – не беда, и вообще только генерала касается. И верно: закатил пир Штефан-Микель, да такой, что три дня всё имение аж тряслось от музыки да хлопков винных пробок, и на утро четвёртого дня, захватив с собой пару охранников и нового денщика, отбыл в Столицу в состоянии не особо вменяемом, зато с напудренным париком и при полном параде, не забыв захватить с собой любимую бриллиантовую табакерку и не менее любимого шпица Бубу, а на время своего отсутствия главным по безопасности имения назначил Шлёпу (что как бы само собой подразумевалось).

Может, и зря назначил, потому как пьянки-гулянки в имении после отбытия генерала продолжились. Поначалу гудели в казармах, а потом и вообще в дом генеральский переехали. Кое-кто из прислуги, кто ещё Кутюгу застал, головой качал: вот вернется генерал – всех на груше у ворот повесит! Да только Шлёпа только ухмылялся в своей манере, подмигивал, и говорил: не дрейфь! Всё путём!

Проходит месяц, другой, третий, осень к концу идёт. Вот уже поутру заморозки на земле, вот уже последний лист с вишни упал, вот и истопники из деревни прибыли – зима-то на носу! Скотину загнали под крышу, ночами волки на луну воют: красота! Шлёпа, бывало, выйдет под вечер, сядет на холме, бутылку откроет и смотрит на чернеющий лес вдалеке. Вот, думает, снегом всё засыплет, будем туда с друзьями (он уже и друзей себе завёл среди солдат из охраны) на зайца ходить, на лису, и, может, даже на медведя. Хлебнёт из бутылки – эх, хорошо! А печень заболит, так Шлёпа под руку пошепчет, и как и не было ничего.

Так бы, может, и зима прошла, да только раз, почти под самый Новый год, проснулась вся усадьба от грохота. Ничего не понятно, только слышно: бах! Бах! Ба-бах! Служивые сразу поняли – пушки. Далеко, но почему вообще? Чьи пушки? Зачем? В общем, послали в деревню паренька, сына молочницы и дали ему два червонца на извозчика, чтобы в город съездил, да выяснил что и как.

Как стемнело – вернулся парень, и ну давай рассказывать. Оказывается, завалил Штефан-Микель оборону на вверенном ему участке фронта, и подошли войска короля Мразиша прямо к столице. Самого генерала Ле`Труа зарядили в пушку и выстрелили им за столичные стены, а Император – да хранят боги его и его потомков вечно! – струсил как псина ссыкливая, да и подписал договор с Мразишем, причем договор препозорнейший: отходила почти половина Империи противнику, при этом сам противник становился уже другом на веки вечные, оставляя с барского плеча Императору и его родным жизнь и номинальное правление без возможности передачи власти наследникам, а остатки Империи обкладывались репарациями, потому как поиздержался король Мразиш во время войны.

Жители усадьбы послушали-послушали, пожали плечами, и вернулись к своим обычным занятиям. Империю не в первый раз на куски разбирали, и, откровенно говоря, не было простому люду до неё никакого дела. На словах-то, понятно, все патриоты до мозга костей, потому как можно и на виселицу уехать, а так – один чёрт, кто там на троне сидит: Император Трубульён, король Мразиш или чёрт рогатый. «Мы как брюкву жрали, так и дальше жрать будем», сказал конюх Пырка, а прочие, подивившись его мудрости, отправились по своим делам.

Через неделю приехал в усадьбу какой-то столичный павлин в парике с буклями, а с ними десяток опричников. Выяснилось, что теперь усадьба принадлежит каком-то Мятику из Мунды, однако же даром ему не нужна, и что будет достославный Мятик сдавать усадьбу в аренду трём священникам, старшему сыну главного городового, семье ювелира и пансиону благородных девиц, и поэтому в этих целях помещения усадебные будут поделены, скотина сдана государству, а охрана усадьбы и прислуга отправлены восвояси без выходного пособия. Шлёпа от такого разговора слега припух, но не растерялся, схватил лопату, да и врезал павлину промеж буклей. Рассчитывал, видимо, ситуацию после колдовством под руку отшептать, да только сразу его схватили, скрутили, связали, а на голову мешок, да и запихнули в карету.

Разбирались что к чему уже в столице, предварительно отвесив бывшему денщику хороших тумаков, да только что Шлёпе те тумаки после розог генеральских! Думал, запихнут на пару месяцев в каменный мешок, только оказалось, что павлин с буклями, которому Шлёпа лопатой отвесил, не кто-нибудь, а какой-то там через тридцать три колена родич короля Мразиша, а, стало быть, имело место покушение на членов августейшей семьи. Потом вообще всплыло, что Шлёпа денщиком у самого Кутюги ходил; в общем, дело понятное: ярый лоялист ведёт террористическую деятельность. За такое, конечно, полагались пеньковые качели на площади, да только Шлёпа не унывал, а только похихикивал себе под руку, и жрал в камере ананасы с лососями, коньячком запивая, что, кстати, ни у кого вопросов не вызывало – элитный заключённый! Покушение На! Охрана тюремная с ним сдружилась, частенько гулянки устраивали на пол-каземата, один раз даже менестрелей пригласили, так что жилось Шлёпе в темнице чуть ли не лучше, чем в генеральской усадьбе.

Туда-сюда, судебные разбирательства, сбор доказательств – каждый судейский на таком деле себе имя заиметь хочет! – в общем, через год, наконец, вынесли приговор, и назначили казнь на утро понедельника, поелику в субботу у Его величества Мразиша был день рождения. Решили казнь провести с помпой, но не особо пышно, так как был король слегка прижимист. Идею с золотым топором отклонили сразу; решили украсить рукоять орудия казни искусственными розами и подмести городскую площадь. На том и порешили.

На рассвете вывели Шлёпу на плаху. Площадь не сказать, чтобы битком: подумаешь, головотяпство. Надоело уже, откровенно говоря. Палач вздыхает – сдружился со Шлёпой во время допросов, топор точит пригорюнившись. Оглашают приговор и спрашивают, как водится: каково последнее желание осуждённого? Шлёпа и говорит: хочу, мол, в последний раз хорошенько выпить и закусить, а поелику один не употребляю, то в собутыльники хочу палача. Поворчали судейские, что, мол, время только тянуть, однако же согласились, поскольку традициям такая просьба не противоречила. Накрыли стол, водки туда, хлеба, сыра, колбасы, ну, в общем, что под рукой нашлось. Шлёпа с палачом чокнулись, за здравие детей, за родных и близких – хорошо сидят! А Шлёпа и думает: что ж себе под руку нашептать? Какое желание загадать? От топора спастись – то понятно, да только как: чтобы все на площади кони двинули? Так есть же и неплохие люди: вон, палач так вообще мировой мужик. Или пусть Их величество ему помилование в последний момент огласят? Так в грязи валял он такие величества с их подачками, особенно с учётом того, что он, Шлёпа, может это самое величество грохнуть как таракана, просто под руку прошептав! В другом месте оказаться? Да в каком вот только? И так надоело: мыкаешься по свету, мыкаешься, то у Кутюги, то в каталажке…