Текст книги ""Фантастика 2024-42". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Яна Алексеева

Соавторы: Михаил Зайцев,Дмитрий Суслин,Владимир Перемолотов,Андрей Раевский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 351 страниц)

Глава 9

САСШ. Вашингтон. Май 1931 года.

…Президент чистил ножом яблоко и слушал, что говорили гости.

Его гостями в это утро были старый знакомый мистер Вандербильт и госсекретарь. Давние спорщики и тут нашли повод сцепиться. Один оппонировал другому. Президент в спор не вмешивался, пока только слушал, и лента яблочной кожуры становилась все длиннее и длиннее. Он молча поглядывал на пикировавшихся гостей.

– Да, господин Президент. Дела наши очень плохи. Слишком многое поставлено на карту. Связи с нашим кораблем пока нет и мы должны готовиться к самому худшему. Шансы наши – четыре против одного… Сами понимаете…

У госсекретаря на лице появилась гримаса, словно он ест кислое яблоко.

– Большевики могут появиться на Земле с таким огромным грузом золота, что он, если они пустят его в ход, может обрушить всю финансовую систему.

– Вы снова начали заниматься предсказаниями? – все-таки не выдержал мистер Стимонс. Миллионер отмахнулся от него одной фразой.

– Чтоб понять для чего большевикам золото не нужно большого ума. Маленького, впрочем, тоже. Это очевидно.

– Вы говорите об очевидности… Хотелось бы знать, почему ваши информаторы не сказали вам о такой очевидной вещи, что у большевиков четыре корабля? Четыре, а не один? Почему об этом мы должны узнавать от астрономов?

– Ответ прост. Я – частное лицо и у меня возможности частного лица. А вот почему вы об этом узнали только от астрономов, я сказать не могу. Скорее это я, как налогоплательщик, содержащий Госдеп, должен задать вам это вопрос. Почему?

Президент бросил нож на стол, оборвав дискуссию.

– Прекратите… Сейчас нет смысла посыпать голову пеплом. Если уж вы не можете не спорить, то спорьте не о том, кто виноват, а о том, что необходимо делать… У нас есть выбор?

Госсекретарь молчал, понимая, что не его спрашивают. Миллионер кивнул.

– Есть, но из очень невыгодных вариантов. Если мы допустим большевистские корабли на Землю, золото обесценится и случится крах мировой экономической системы. Большевики этим обязательно воспользуются и развяжут войну. Если мы собьем корабли большевиков – то почти наверняка это тоже означает войну.

– Третий вариант?

– Третий вариант, это если сработают наши военные, там, на Луне…

– Если? – желчно спросил госсекретарь.

– Четыре против одного… – напомнил миллионер. – На кого бы вы поставили при таких шансах?

– На своих…

– Вам предлагалось сделать это еще два года назад!

Президент постучал ножом по столу, обрывая грозящую вновь вспыхнуть пикировку.

– У нас есть техническая возможность помешать большевикам доставить груз на Землю?

– Есть.

Госсекретарь втиснулся в разговор.

– Я предлагаю рассмотреть сперва первый вариант. Их замысел понятен – но в этом случае они в первую очередь займутся Европой и надолго в ней увязнут. Думаю, что Европа этого безусловно заслужила!

– Это несправедливо! Европа – колыбель христианской цивилизации.

– Это как раз справедливо. Европа породила Маркса. Тот родил коммунистов. Коммунисты родили Сталина…

– Вы, господин Госсекретарь, выражаетесь как библейский пророк. «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова…»

Президент только голову поворачивал от одного к другому. Молчал.

– Как бы там ни было, Европа своим вольнодумством заслужила такого конца.

– Вы видите только половину беды. Это будет не просто конец Европы. Это конец нашей Европы и начало Европы новой, социалистической. Вряд ли нам там оставят место. Что тогда делать? Лететь на Марс?

– Да хотя бы и так, – в запальчивости ответил Госсекретарь. – Пусть Европа сама выкручивается… Может быть это её судьба?

Мистер Вандербильт поднялся и перегнулся через стол к Госсекретарю.

– Напрасно вы думаете, что оставляете её на произвол Судьбы. На самом деле вы оставляете её на произвол большевиков!

Глядя на миллионера снизу вверх, чиновник огрызнулся.

– А давайте сразу договоримся, что обойдемся без сопливого альтруизма! Европа далеко и может сама о себе позаботиться. В первую очередь мы должны подумать о себе…

– Ваш эгоизм – это отступление. Отдать им Землю? Отдав им Европу, мы своими руками подпишем себе смертный приговор.

– Мы можем устроить из САСШ неприступный бастион частного предпринимательства!

Президент оборвал их дискуссию самым простым способом. Он принял решение.

– Корабли надо сбить. Что бы мы не сделали, в итоге начнется война. Если её не начнем мы сейчас, её начнут большевики чуть позже. Только в этом случае у нас не будет союзников. А иного союзника, чем Европа у нас нет, и быть не может. Помните Макиавелли? «Союз со слабым против сильного…». В этом случае мы сможем сражаться на Европейской земле. Европа – щит для американской цивилизации.

САСШ. Аламагордо. Май 1931 года.

…В это утро он ощутил себя немцем раньше, чем проснулся. Выплывая из сна, чувствовал на губах вкус светлого пива, колбасок и тушеной капусты. Открыв глаза, Ульрих Федорович несколько мгновений смотрел в окно, вспоминая вкус, и только потом полез за запиской. Он чувствовал, что в письме есть что-то важное и не ошибся. Писало его, его второе, русское, я.

«Милостивый государь!

Думаю, что выражу наше общее мнение о текущем положении вещей, сказав, что оно плавно переходит в неуправляемую шизофрению. Кем бы вы не ощущали себя в этом теле, хозяином или гостем, надеюсь, что вы понимаете, что это состояние не может быть вечным. Когда-то следует положить этому конец, не важно каким он будет, но любой конец предпочтительней нынешнего хаоса.

У меня есть предложение: в Париже есть человек, мы оба его знаем, профессор психологии. Он и никто другой в состоянии решить эту проблему, так как именно он сделал нас такими, какие мы есть.

Не готов предсказать, что из этого получится в итоге – смешение личностей или один из нас пропадет, словно жертва обряда изгнания дьявола, но появится определенность, которая позволит нам или одному из нас жить дальше. Надеюсь, что вы разделяете мое мнение, и это письмо станет первым шагом к примирению…»

Профессор задумался. Странно, что этот ход не пришел ему в голову раньше. Русский прав. Позиция буриданова осла ничем хорошим никогда не кончалась… Даже если в этом состоянии он вернется в Россию, это ничего не изменит. Его второе я будет недовольно таким поступком так же, как он недоволен теперешним положением. Да это еще и большой вопрос поверят ли в СССР его объяснениям. И что сейчас с Дегтем и Малюковым? Решено. Теперь они будут действовать заодно!

Он вернулся к письму.

«…. Предлагаю вам приготовиться к отъезду в Окичоби. Насколько я в курсе нас тут ничего не держит. Через двое суток мы окажемся во Флориде. Там стоит аппарат, на котором мы прилетели сюда. На нем мы доберемся до Европы. Так же прошу вас, любезный друг, безотлагательно позвонить в Париж и объяснить ситуацию нашему другу….»

Откладывать звонок Ульрих Федорович не стал. Прикинув, что в Париже сейчас день поворачивает к вечеру, он по трансатлантической линии заказал Париж. Два часа спустя он уже разговаривал с неведомым другом своей второй ипостаси.

– Апполинарий Петрович?

– Да, – донеслось из-за океана. – С кем имею честь?

– Я звоню вам по поручению профессора Кравченко.

– Кто говорит? – насторожился русский.

– Я профессор Вохербрум.

Париж надолго замолчал.

– Вы слышите меня?

– Повторите кто вы?

– Я профессор Вохербрум. – раздраженно ответил немец. – Сейчас. Но вчера я был профессором Кравченко. И возможно буду им завтра.

Трубка молчала.

– Его, как я полагаю, вы знаете лучше. У нас несчастье. Мы меняемся. Ежедневно. Сегодня я – это я, а завтра я – это он. Нам нужна ваша помощь…

– Где вы сейчас? – наконец прозвучало из-за океана.

– В Северной Америке.

Из Франции долетел вздох разочарования. Видно этот русский расстроился оттого, что не мог немедленно засунуть свои пальцы ему под черепушку.

– Когда вы сможете прибыть в Европу?

– Думаем дней через пять.

– Я уже жду.

Он замолчал, а потом добавил уже каким-то другим голосом.

– Передавайте профессору Кравченко, что я все понял, и мы ждем вас обоих.

Голос потеплел еще больше.

– Не волнуйтесь, герр профессор. Все будет хорошо. Я обещаю…

Луна. Кратер Риччоли. Май 1931 года.

Посадить «Лунник» совсем рядом с «Вигвамом» не представлялось возможным и они прилунились метрах в пятистах от американского корабля. Американцам осталось преодолеть это расстояние своими ногами. На это понадобилось бы не более двадцати минут и кое кто из самых рисковых, сообразив, что одного баллона воздуха вполне для этого хватит, попробовали избавиться от второго и забить оставшееся место золотом, но бригадный генерал, до сих пор смотревший на все это молча, тем смельчакам, кто менял воздух на золото, коротко пригрозил трибуналом по возвращению на Землю.

Тут-то все и призадумались. Что будет дальше?

Если б золото было трофеем еще туда-сюда… Вернуться из боя с трофеями – это нормально, но у генерала явно другая точка зрения. Да может быть и не только у него. Большой вопрос как к этому отнесутся на Земле в САСШ. Том запоздало подумал, что надо бы у большевиков какую-нибудь справку попросить для адвокатов, так, на всякий случай, чтоб объяснить, что заработано золотишко-то, а не получено за какую-нибудь антиамериканскую деятельность. Будущее показалось ему настолько туманным, что Порридж даже подумал, не вернуться ли на Землю вместе с большевиками, но вовремя сообразил, что в этом случае он золота вовсе не получит. Возьмут большевики его личное, заработанное и отольют, как рассказывал генерал огромный нужник… Нет, не желал он для своего золота такой судьбы.

Большевики так и не вышли к ним… Том их понимал – мало ли что может прийти в голову обиженному генералу. По громкой связи они объявили, что корабль произвел посадку и пожелали им спокойного пути до Земли.

И они пошли…

Луна. «Лунник-1». Май 1931 года.

Из рубки исход американцев смотрелся несколько комично. Они уходили не ставшими уже привычными короткими прыжками, а неуклюже ковыляя… Луна, конечно же, осталась Луной, но набитые золотом люди шли еле переставляя ноги.

– Как копилки, – сказал Федосей. Он помахал рукой, и кто-то из цепочки ответил взмахом.

– Нет. Это денежные мешки – весело откликнулся Деготь. – Не прогадали мы с нашей щедростью?

– Да нет… Мы тут дважды выиграли…

Он загнул палец.

– От нас не убудет, а впечатления у них от советских людей самое положительное осталось, да и золота в системе прибавится. Они ведь его не в землю закопают, а в ход пустят.

– Это если его им оставят.

Малюков согласно покивал.

– Да. Это, пожалуй, третье. Кто дал – хороший. Кто отобрал – плохой. Мы – дали, мы – хорошие.

На их глазах цепочка астронавтов добралась до корабля и исчезла за стенами.

На всякий случай они простояли почти полчаса – мало ли какие проблемы могли возникнуть у пешеходов, да и на самом корабле. Деготь посмотрел на часы.

– Ну и что… Попрощаемся с Луной? Мы от своих уже на четыре часа отстали. Теперь догнать бы…

Орбита Земли. Май 1931 года.

…Что просто смотреть на Землю, что в бинокль – ничего путного там ни увидишь. Через оптику, конечно, можно было различить что-нибудь большое, вроде городка или, по крайней мере, корабля, но не случилось под ними ни того, ни другого. Городов – потому что летели они над океаном, а кораблей – просто оттого, что не плавали те в этих местах. Перелет заканчивался. Они уже пролетели сотни тысяч километров сквозь пустоту, и теперь от земли их отделяло не больше двух десятков километров прозрачного воздуха.

Земля была уже рядом. Если отключить двигатель и упасть, могло получиться очень быстро, но таких глупостей никто делать не собирался. На посадку они заходили по скручивающейся спирали. С каждым витком, гася космическую скорость, они теряли высоту километров на десять, и через пару оборотов кривая должна была упереться в Землю в районе Свердловска.

Чуть ниже их и впереди тремя точками плыли корабли Второй экспедиции. Они опережали их почти на виток. Деготь с удовольствием наблюдал за коллегами. Вот она мощь Страны Советов! Вот они три золотых гвоздя в гробовую крышку Капитализма!

Корабли шли уступом. Казалось, что они плывут рядом друг с другом, но между ними было, по крайней мере, полкилометра. Море весело взблескивало золотым солнечным блеском, словно предлагая поделиться скрытым в глубинах драгоценностями. Владимир Иванович покачал головой. Наверняка немало всякого собрало у себя море, но только на Луне золота все одно больше, да и собирать его там не в пример легче.

Впереди лежала Азия.

Заходящее над САСШ солнце тянулось лучами к Японии и советскому Дальнему Востоку. Не то солнце, к которому за эти несколько недель они уже привыкли – огромному пышущему жаром клубку пламени, а земное, ласковое, растворенное в атмосфере. Тут, наверху светило уже во всю облизывало корабли, и его ласковость не могли сдержать редкие облака, закрывавшие горизонт. Федосей, сидя за пультом, рассматривал отчетливо закругляющийся горизонт и думал о погоде в Свердловске.

Почти три недели лунных приключений остались в прошлом. С чистой совестью, с чувством выполненного долга они вели свои корабли на Родину, чтоб ссыпать в её копилку несколько сотен тонн драгоценного металла. Того металла, что так любили господа капиталисты выжимать из своих рабочих. Ничего. Теперь они в этом золоте захлебнутся…. Федосей вспомнил читанную в детстве сказку про индийского раджу, антилопу и честного мальчика и засмеялся.

– Следующий корабль попрошу, чтоб назвали «Золотая антилопа»…

– Смотри!

С самого края горизонта протянулась тонкая линия. В бинокль видно было, что начинается она где-то за кисеёй облаков. Но главное случилось не там, где она начиналась, а там, где оканчивалась. Головной корабль, в который уперлась эта невесомая туманная ниточка вдруг распался на две части и обломки, кувыркаясь, скользнули вниз…

Федосей не стал гадать что это.

Он уже видел такую же «нитку» в воздухе. Эта, как и та, в турецком небе, появилось внезапно и руки, вперед головы, сообразившие, что надо делать, начали действовать самостоятельно.

– В кресло! Быстро!

Федосей знал, что это такое.

Эта тонкая ниточка могла привести их в покойницкую, а, скорее всего даже не туда, а на дно морское. Она была предложением, от которого нужно было во что бы то ни стало отказаться. Неуклюжие в атмосфере корабли Лунной экспедиции представлялись легкой добычей для тех, кто располагал ЛС-установкой. Инерция и размер делали их беспомощными.

А люди, сидевшие у ЛС-установки, знали, что делали и готовы были идти до конца.

Второй корабль постигла участь первого… Выбрасывая из себя облака пепла, куски железа неслись к воде. Что произошло с третьим, они не увидели. Любопытство могло стоить им жизни. Скорее всего, в этот момент обломки и третьего корабля уже летели в воды Желтого моря, щедро рассыпая лунное золото.

Маршевый двигатель поперхнулся и смолк, отдав «Лунник» в неласковые руки тяготения и атмосферы.

Рисковали они оправдано – спасти их могло только чудо, но чудес в этом мире было так мало, что надеяться, что одно из них бродит где-то рядом, не стоило.

А вот у них шанс еще был. Маленький – но был!

Корабль клюнул носом, уклоняясь от смертельной встречи. Началось соревнование – в скорости, увертливости, удачливости…

Планета рванулась навстречу. Носовой иллюминатор заволокло облаками, сделавшими все вокруг зыбким, словно мираж. Сквозь них на горизонте проглянула коричневая полоска земли.

Она приблизилась, закрутилась.

За спиной вскрикнул Деготь. Федосей не отреагировал – спасая корабль, он спасал и его тоже. Пара царапин небольшая цена за целую голову.

Ощущение, что в него целятся, стало таким нестерпимым, что Федосей включил маршевый двигатель. Корабль потащило в бок. Мимо, нелепо растопырив руки и ноги, пролетел Дёготь. Ни пристегнулся, зараза…

Еще маршевым, еще, еще…

В сторону..

Вниз…

Опять в сторону….

На мгновение перед иллюминатором мелькнула полоса распушенного воздуха.

Корабль содрогнулся, словно его ткнули в бок раскаленным железом, закувыркался. Малюков представил, как из распоротого бока, словно кровь льется золото, и заорал, подгоняя сам себя, корабль и неизвестно кого.

– Вниз! Вниз!

Раз уж они тянулись к ним издалека, оставалась одна надежда – спрятаться за кривизной земного шара. Теперь за стеклом крутилась, приближаясь, земля. Корабль ввинчивался в неё как штопор.

Она заполняла уже все вокруг. Цифры высотомера крутились как бешенные, приближаясь к нулю. У Федосея похолодело в груди. Теперь выбирать не приходилось. Он, опустив заслонки на иллюминаторы, сказал:

– Всегда надеялся, что никогда мне это не понадобится…

И включил систему аварийного торможения.

Первый, самый страшный удар, он принял, еще сохраняя сознание, а вот второго и третьего, когда корабль, отскочив от земли, через три километра врезался в лес, а потом в гору – уже нет.

Земля. Май 1931 года.

Федосей пришел в себя в темноте. Болело все, но плечи – особенно. Он чувствовал себя привязанным к чему-то. Покрутив руками вокруг, сообразил, что висит на ремнях, а прямо под ним – пульт. Нащупав в боковом кармане кресла фонарик, он осветил рубку. Луч пробежался по кабине, натыкаясь на разбитое оборудование. Дегтя нигде не было видно.

– Эй, – крикнул Малюков – Э-э-й!

Крика не вышло, но от этого усилия что-то щелкнуло за ушами, и темнота наполнилась звуками. Рядом что-то шуршало и совсем издалека доносился ритмичный стук.

– Стучат… – сказал Федосей автоматически.

– Кто стучит? Луна же…

У Федосея стало легче на душе. Жив товарищ! Хотя если по ответу судить, то досталось ему поболее, так что и не мудрено, что заговаривается. Но уже то хорошо, что нашелся.

Чтобы не произошло с ними перед этим – сейчас было хорошо. Они живы и «Лунник» стоит неподвижно, и эта неподвижность даёт надежду, что события уже закончились.

Неподвижность и отсутствие воды перед глазами.

Они явно стояли где-то на земле. В смысле на тверди. Конечно, теоретически они могли стоять и на морском дне, но именно что только теоретически. Если уж людям так досталось при посадке, то кораблю должно было достаться еще больше. Федосей, например, не сомневался, что дыр и трещин в корабле стало куда больше, чем до взлета, а значит будь они в воде, то тут уже плескались бы морские волны.

– Ты как там? – спросил он товарища. – Живой?

– У-у-у-у-у… – отозвался товарищ и добавил еще несколько слов. По голосу ясно было, что это не шутка, а просто больно человеку. Судя по тому, откуда доносились стоны Дегтя, его унесло за электротехнический шкаф, зажав между ним и перегородкой. Ничего не скажешь. Повезло. При тех кульбитах, с которыми они садились, если б не это – его просто размазало бы по кабине, а тут хоть и стонет, но осмысленно стонет и на слова откликается, хоть и матом.

Корабль стоял вроде бы вертикально, только не как полагалось при нормальной посадке, кормой вниз, а наоборот. Федосей представлял это так, словно видел собственными глазами. Представлялось хорошо. Вплоть до духового оркестра перед шлюзом. Он тряхнул головой.

Под продолжавшийся негромкий стук осторожно расстегнул ремень и, готовясь к боли, прыгнул на пульт. Под сапогами захрустело битое стекло, но после того, что тут случилось, жалеть было нечего.

Нет. Не вертикально стоял «Лунник», а под наклоном.

Нащупав за шкафом товарища, Малюков потащил его к себе, но тот, вместо благодарности, заорал злобно и сказал, что лучше сам как-нибудь отсюда выберется, без такой вот помощи и пусть лучше Федосей пойдет, разберется с тем, кто колотит по кораблю, пока тот, который колотит, не расколошматил его вдребезги…

Федосей последовал доброму совету и, слушая, как за спиной продолжает бушевать товарищ, пошел куда послали.

Можно было и не спрашивать, как тот себя чувствует – скверно он себя чувствует и оттого ругает все, до чего дотягивался язык – и крепость шкафа и его углы и Луну, и мерзавцев, что осмеливаются сбивать советские корабли и невесомость, что пропала, и земную тяжесть, что появилась, и свои некрепкие ребра. Досталось и Федосею и грузу золота. Вспомнив про него, Малюков прислушался.

Где-то впереди, совсем недалеко негромко гремело металлом о металл. Он почувствовал, как губы расползаются в улыбку.

Скорее всего, это именно лунное сокровище звенело, высыпаясь из трещины в стене склада.

Отбрасывая покореженные и вырванные из стен приборы, Федосей добрался до коридора и выглянул. Так и есть. Из стены, ставшей потолком, лилась струйка мелких самородков.

Тут оно! Никуда не делось!

Он машинально подставил ладонь и звук пропал. Заткнуть дыру было нечем и под продолжившийся звон и пошел к выходу. Нащупав люк, постанывая от боли, откатил его в сторону. Крышка нырнула в стену, обдав его солнечным светом и густым запахом травы и земли. После стерильного воздуха корабля запахи ударили словно молотом. В Федосеевых глазах запрыгали искры, закрутились круги и он привалился плечом к стенке… Тяжелый как наковальня наган оттягивал руку. Крепко тянула к себе земля. По-матерински.

«Тяжек воздух нам земной» – неожиданно всплыло в памяти.

Так он простоял с полминуты. Прогнав черных мух из слезящихся глаз, огляделся. Чуть в стороне, шагах в двадцати кто-то стоял. Именно там и стучали. Козырьком ладони прикрыв глаза от солнца, Федосей рассмотрел нарушителя спокойствия.

Рядом с кораблем стоял отчетливо древний старик и молча смотрел на него, продолжая постукивать палкой по стальному боку «Лунника». Очень долго Федосей соображал, что же он должен сделать, так и не сообразив, просто крикнул:

– Чего тебе надобно, старче?

Старик бросил колотить и, опираясь на палку, подошел поближе. Не дойдя до Федосея трех шагов, он остановился и принялся разглядывать незваного гостя. Что увидел старик, Федосей уже представлял. На свою меченную синяками и подсохшей кровью физиономию он успел полюбоваться в чудом уцелевшем зеркале, а вот он увидел сухого, бодрого старикашку. На плечах гостя висел изрядной ветхости халат, из-под которого снизу выглядывали коротковатые синие штаны из чего-то очень простого. Вообще старик как старик.

Что в нем было достойно особого внимания, так это очки. Малюков не сразу разглядел, что там даже не одна, а две пары. И та и другая в массивной металлической оправе, а за стеклами – вовсе не старческие, а живые, молодые глаза.

Закончив рассматривать гостя, старик певуче сказал несколько фраз. Значения слов Малюков не понял, но сообразил, по желтой коже и узким глазам, что говорят с ним скорее по-китайски или по-японски. Пытаясь узнать больше, Федосей по-русски, потом по-немецки и по-английски просил:

– Где мы? Как вас зовут?

Старик, словно птица склонил голову к плечу, вслушиваясь в слова. Безо всякой надежды на понимание Малюков добавил:

– Ленин, Россия, большевик…

Но и этого старик не понял.

– Телефон? Телеграф?

Снова молчание.

– Что тут у тебя? – раздался у него за спиной голос товарища. Федосей посторонился, выпуская Дегтя. Тот встал в проеме люка согнутый, похожий на вопросительный знак.

– Да вот старик дикий обнаружился. Пытаюсь поговорить.

В такой позе ничего кроме вопроса у товарища возникнуть не могло.

– А корабль осмотрел?

Федосей хотел, было ответить, что после такой посадки смотреть на корабль только слезами умываться, но сдержался. Плохо товарищу, вот он и нервничает.

– Тебя ждал…

Дыша сквозь стиснутые зубы, Владимир Иванович сказал:

– Ну и зря… Видишь – я никакой…

Задохнувшись ветром, он обхватил себя за бока и сел на землю. Старик, хоть и с палкой в руках, не показался Федосею опасным и он, оставив его за спиной, пошел в обход «Лунника».

В который раз он мысленно похвалил свердловских рабочих за свой труд. Хорошую штуку сделали свердловчане. Прочную. Аппарат честно принял на себя большую часть неприятностей, выпавших на всех, и сейчас лежал, зарывшись в мягкую землю почти на самом краю крутого обрыва. С этой стороны его поддерживали купы низкорослых кустов, а с другой – густые заросли бамбука. Федосей как мог далеко протиснулся сквозь гибкие стволы. Нос корабля почти на треть ушел в землю. На той его стороне, что висела над склоном, он обнаружил косую царапину, блестевшую золотом. Смертельный луч только чиркнул по боку, оставив след.

Выходит, враги достали их, но не прорезали насквозь. Этого тоже хватило бы, но их спасло золото, успевшее залепить дыру.

Повезло. Ничего не скажешь.

Он одобрительно похлопал рукой по борту. Корабль, конечно уже не летун, это ясно, а значит надо что-то придумать и выбраться отсюда своими силами. Для начала хорошо бы связаться со Свердловском или с Москвой… Вот только с помощью чего? Телеграф что ли захватить или телефонную станцию?

Старик повысил голос и Федосей отвлекся.

Старик стучал палкой по «Луннику» и явно что-то спрашивая, махал руками в разные стороны: вперед, назад, вправо, влево…

– Интересуется откуда мы взялись… – объяснил Деготь. – Объясни товарищу …

Федосей попробовал пожать плечами, но передумал – болели плечи – и просто ткнул рукой в небо. Там очень кстати висел рожок убывающего месяца.

Стариковские брови поднялись вверх, и он трескуче рассмеялся, замахал руками, словно его рассмешили какой-то глупостью. Малюкова это недоверие обидело. Он похлопал по боку «Лунника».

– Ты, старик, вижу, не веришь. Зря. Пролетариат теперь у природы в фаворе. На такой вот штуковине хоть на Луну, хоть на Марс. Вот если твои внуки в партию коммунистов вступят, тогда и им, возможно, тоже на других планетах побывать выпадет. Пролетариат – это сила! Это Маркс сказал – а марксизм – это, отец, наука! Не колдовство какое-то там!

Ничего не понял старик, но веселости не потерял. Еще немного постучав по стали, он махнул рукой, словно принял решение не обращать внимание на эту странную железную штуку. Посчитал её неинтересной и ненужной для своего мира.

Перестав интересоваться кораблем, он заинтересовался Дёгтем. Палкой он его бить не стал, но, наклонившись поближе, внимательно рассмотрел и даже рукой потрогал. Удовольствия это космонавту не доставило. Он зашипел от боли и слабости.

– Но-но! – прикрикнул Малюков, загораживая друга. Старик фыркнул как кот и попытался отодвинуть его в сторону.

– Он не по злобе. – подал голос Владимир Иванович. – По-моему он нас куда-то зовет… К себе?

Федосей оглянулся на разбитый корабль. Свой долг он видел в том, чтоб доставить свой груз в СССР. Сейчас это было невозможно.

Нужна была помощь, связь… По крайней мере, следовало определиться куда их занесло…

А на кого они тут еще могли положиться кроме как на своего брата, беднейшего крестьянина?

– Пойдем, – согласился он. – Может, что дорогой выясним…

Не успели ничего они выяснить.

До стариковского дома оказалось всего-ничего. Метров 500. Но этим метры отобрали у них последние силы. Три недели лунных условий сделали из крепких людей неженок, теряющих силы, словно худые ведра воду. После первой сотни метров Деготь уселся в траву. Федосей не спрашивая, уселся рядом.

– Ох, крутит меня, – сказал сквозь зубы Деготь. – Ох, вертит…

Федосей его только по спине постучал. Самому было не легче.

В хижине старик первым делом ощупал гостей под их оханья и подвывания. Его руки скользили по телу, трогая синяки и нажимая на какие-то точки. Деготь от этого охал и шипел не хуже гуся, а Малюков терпел. Оттого старик и начал с Владимира Ивановича.

Одобрительно, как показалось Федосею, поглядывая на его раны, старец уложил коминтерновца на лавку и стал ощупывать уже с пристрастием. Тонкие пальцы, гибкие как бамбучины пробежались от затылка вниз, кое-где останавливаясь и, словно теряя гибкость и становясь стальными, углублялись внутрь. Дёготь стонал и ругался. Словно получая от этого удовольствие, старый китаец мял его, разглаживал, время от времени ударял ребром ладони. На секунду Федосею почудилось, что его друга настраивают как расстроившийся рояль – с любовью и тщанием.

Пока Деготь кряхтел, словно худое дерево на ветру, Малюков осматривался. Без сомнения это был дом знахаря. Под соломенной крышей хижины висели пучки травы, связки веток, букеты соцветий. Вдоль одной из стен, на самодельных полках расположились горшки и стеклянные банки. За мутным стеклом угадывались какие-то несимпатичные гады… Все это живо напомнило Федосею его африканскую одиссею.

– Терпи, – сказал он товарищу, перехватив страдальческий взгляд. – Это колдун или знахарь…

– Колдунов не бывает, – охая и подвывая от стариковской заботы, возразил Деготь. Федосей спорить не стал. Есть колдуны, нет их… Какая разница? Как ни называй человека – главное чтоб польза от него была для общего дела.

– Ну, считай, что он костоправ. Видал я таких кудесников. Сейчас он нас в два счета на ноги поставит.

Но в два счета не получилось.

Пока старец занимался товарищем, Федосей пытался разобраться в себе. Все у него вроде бы было цело, но это «целое» напоминало о себе болью, стоило только неловко повернуться. Или глубоко вздохнуть. Сам он сидел прямо и старался не двигаться без нужды, и тогда было хорошо, но едва он поворачивался, чтоб что-нибудь рассмотреть, как тут же между плечом и позвоночником возникал гвоздь. Даже не гвоздь, а тупой железнодорожный костыль, которым прибивают рельсы к шпалам. Эта неподвижная железка обозначала свое присутствие болью, отдающей в левую руку. Что это было такое, он сказать не мог. Китайский дедушка может быть и сказал бы, только как его понять?

Обстучав Дегтя, старик все также приговаривая отошел за одним из своих горшков и Владимир Иванович попробовал было встать, считая, что все кончилось, но старик усмиряя протесты вернулся и походя ткнул его пальцем в шею, после кося глазами на Малюкова, начал уснащать коминтерновца иголками. Федосей уже видел что-то подобное и не удивился, и возражать не стал. В конце-то концов, старику виднее.

Высокая стариковская мудрость являлась тут во всем блеске – какие-то иголки стояли просто так, а на каких-то тлели кусочки трута. Товарищ Деготь уже не дергался, не ерзал, а с чуть блаженной улыбкой смотрел на деда сквозь прижмуренные глаза. Спал.

Закончив с Дегтем, старик полюбовался на дело рук своих и кивнул Малюкову, мол, ложись, освобождая соседнюю лавку от облезлой шкуры. Федосей не стал отнекиваться и, сунув наган в штаны, улегся.

Пройдя ритуал выстукивания и выглаживания, он и сам получил десяток игл в разные места. После этого он почувствовал себя куда лучше – как кувшин из которого сквозь проколотые костяными иглами дырки выходила боль и усталость. Сквозь циновки, что загораживали окна, били лучи света, Федосей прищурился и… провалился в сон.

Проснулись они только следующим утром. Солнце, как ни в чем не бывало, просвечивало сквозь заросли бамбука. Старик стоял спиной к ним и перебирал что-то на столе. Мельком глянув на них он вновь вернулся к своим горшкам – перебирал их, принюхивался, снимая крышки и расстроено качая головой. Чего-то ему не хватало. Разок он даже попытался что-то объяснить гостям на пальцах, показав что-то вроде прыгающей лягушки, но спохватился и рассмеялся невесело. В конце концов, достал откуда-то из-под крыши жестяную коробку.