Текст книги ""Фантастика 2024-42". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Яна Алексеева

Соавторы: Михаил Зайцев,Дмитрий Суслин,Владимир Перемолотов,Андрей Раевский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 281 (всего у книги 351 страниц)

Глава 24

Человек, сидевший у ствола большого раскидистого дуба, не слышал ни пения птиц, ни лёгкого шороха колеблемой ветром листвы, ни тихого фырканья и топтания привязанного неподалёку коня. Его мощная фигура застыла в строго выпрямленной посадке на скрещенных ногах и была издали похожа на статую.

Медитация Велвирта длилась уже два часа. В прошлый раз образ наставника явился с особой явственностью. И тогда, Велвирт готов был в этом поклясться, это был истинный образ учителя. Без всяких посторонних сил, которые так долго отягощали дух монаха-воина мучительными сомнениями. Ответ учителя был и ясен и непонятен одновременно. «Найди Сфагама, и место вашей встречи само даст тебе последний ответ» Как бы то ни было, ближайшие цели были теперь ясны. Однако настроиться на тонкий образ противника и определить его местонахождение почему-то не удавалось. Какая-то сила мешала этому. У Сфагама вполне хватило бы мастерства запутать свои следы в тонком мире. Но он никогда не стал бы этого делать. В этом Велвирт был глубоко убеждён. Ему препятствовала другая сила, такая же непонятная и неодолимая, как та, что овладела волей наставника, но преследующая, похоже, противоположные цели. На мгновение Велвирт даже увидел образ этой силы в виде огромного красного попугая с ослиной головой. Но пурпурное оперенье тотчас же яркими осколками рассыпалось в воздухе, померкло и растаяло, а тонкий образ Сфагама, вроде бы вот-вот уловленный, вновь скрылся за экраном пустоты сознания.

Знак был понят. Велвирт решил не возобновлять попыток. Оставалось попробовать окольный путь. Несколько глубоких вдохов – и сознание вышло из транса. Встряхнув широкими плечами, монах поднялся и несколько раз в задумчивости обошёл вокруг дерева. Начинать вторую глубокую медитацию сразу после первой было рискованно. И, тем не менее, через несколько минут он вновь сел на то же место. Тёплая волна, исходящая от буро-зелёной поверхности мощного ствола, действовала благотворно. Велвирт слегка поднял свою белокурую голову и вновь сделал глубокий вдох.

Сфагам был по-прежнему скрыт непроницаемым экраном, но образы людей, связанных с ним нитями тонкого мира, обрисовались достаточно чётко. Дорога… Знакомая дорога к югу от Амтасы. Неспешно едущая повозка и всадники возле неё. Среди них две женщины. Одну из них, темноволосую, Велвирт помнил прекрасно. Другая, с золотистыми волосами, была незнакома. Она одна из всех была не вооружена. Ясновидящее сознание продолжало погружаться в открывшуюся картину.

– Так что, ты говоришь, он рассказал тебе в последний день? – услышались обрывки фразы черноволосой.

– …история для нас обеих. – Ответ второй женщины был плохо различим.

– Хм, и когда он успел… Расскажи…

Велвирт сделал глубокий вдох и стал, как всегда, с безошибочной неспешностью выходить из глубокой медитации. Того, что он увидел и понял, было вполне достаточно. Он знал, куда и зачем ехать.

Мощный, как и сам всадник, конь нёс своего хозяина по большой просёлочной дороге. Скрылись и дерево, и поляна с высокой травой, где монах задавал свои вопросы тонкому миру. Но сознание его всё ещё находилось будто бы в оцепенении. Главный вопрос, нерешённый вопрос тяжким грузом лежал на душе.

Всю свою жизнь, общаясь с образами тонкого мира и поднимаясь по ступеням мастерства, Велвирт был бессознательно убеждён в существовании некоей стоящей за ними всеми единой основы. Это была правильная сила. Правильная всегда и при всех обстоятельствах. Он не представлял себе эту силу и даже внутренне боялся этого, ибо это умалило бы её бесконечность и всеохватность. Служение этой силе, слияние и растворение в ней должно было обеспечить бессмертие его, Велвирта, духовной сущности. Нет, здесь не было ни гордыни, ни эгоизма. Была та тяга к бессмертию в тонком мире, в истинном и единственно подлинном мире, на которую имеет право всякий, чья душа пробудилась для совершенства.

Эта сила не воплощалась полностью ни в каких образах, но долгие годы как бы от её имени говорил наставник Братства. Но теперь… Одним из тех искусств, которыми Велвирт так и не овладел в совершенстве, было умение полагаться на судьбу. Он мог заставить себя смириться с обстоятельствами, но двигаться вместе с текучим и прихотливым потоком скрытого течения жизни было не в его природе. Подтверждение правильности пути должно было прийти в виде ответа на его самоактивные действия. Если бы не врождённая тяга к созерцанию и углублённому постижению мира, то, живя в миру, Велвирт наверняка взялся бы его исправлять и переделывать. Он мог бы стать удачливым полководцем-завоевателем, устанавливающим новый жизненный порядок в соответствии с внушениями той великой силы, которой он служил, сметая на своём пути всё ложное и неправильное. Но, видимо не случайно, скрытое течение жизни, изгибы которого, рано или поздно, обнаруживают свою мудрость, направило Велвирта путём монаха.

Несущийся галопом конь обогнал крестьянскую телегу. Серо-стальные глаза всадника скользнули по грубой запылённой одежде и загорелым обветренным лицам.

– Во, красавец! – хмыкнула пожилая крестьянка, отмахивая от лица пыль, взбитую копытами унёсшегося вперёд коня.

– Видать не из простых, – подхватила другая, – навроде офицера, а на городских военных не похож…

– Точно, Городские, что при положении, все с гонором смотрят. А этот…

– А этот, будто с завистью, – удивляясь собственным словам, закончил старик в тёмном суконном плаще, стегнув лошадь и надвинув на лицо старую бесформенную шляпу.

* * *

– Так что, ты говоришь, он рассказал тебе в последний день? – спросила Гембра, стараясь придать голосу беззаботную непринуждённость.

Женщины ехали чуть поодаль от остальных всадников, которые что-то оживлённо обсуждали с правившим повозкой Лутимасом, громко при этом смеясь.

– Эта история, пожалуй, довольно печальна для нас обеих, – задумчиво ответила Ламисса.

– Хм, и когда ты успела в последний день с ним наговориться… Но расскажи, всё таки…

– Он рассказал про один случай. Давний… Он как-то совершал медитацию на берегу моря. А когда собрался уходить – видит неподалёку на песке следы. Женские следы идут прямо, без остановок. А рядом – мужские. То слева, то справа, то вперёд забегут, то отстанут чуть-чуть. А в каждом женском следе – кусочек янтаря лежит. И тянутся следы далеко-далеко. По всему берегу. И конца не видно.

– И что же здесь для нас грустного?

– Сфагам сказал, что понимает того мужчину. Но сам он другой и никогда бы так не сделал, потому что, любя женщину, он никогда не стал бы её обожать и превозносить, как богиню. Он сказал, что там, где начинается обожание, там кончается свобода и уважение и для мужчины и для женщины. Остаются только предустановленные роли и жадность обладания идолом. Так он и сказал…

– Может, он и прав. Хотя женщина всё видит по-своему…

– Может быть, наша правота когда-нибудь соединится с его правотой.

– И зачем боги так всё запутали! – хмыкнула Гембра с шутливым раздражением.

– Я всё хотела тебя спросить, почему ты выбрала такое неженское ремесло? – продолжила разговор Ламисса, немного помолчав.

– Да я и не выбирала. Само так получилось. А что, мне нравится!

– Чего же ты ищешь в жизни?

– Не знаю… Когда денег нет, то денег. Когда деньги есть, даже много, – всё равно надолго не хватает. Всё уходит куда-то… И опять – за дело. Главное – жить интересно. Всё время что-то новое. Новые люди, новые места. Сама себе хозяйка, опять же. Если чего, сама и сдачи дам. А так что? Дом, кухня, хозяйство, дети. Или в огороде копаться. Каждый день одно и то же. Тоска!… И всё при муже… Хоть и надоест, а никуда не денешься. Только и останется, что с соседками собачиться. У мужа из-за спины. Это разве жизнь?

– Значит, детей не любишь?

– Да не то чтобы не люблю… Связывают они… Так только за себя отвечаешь, а с детьми…

– А продление рода? А как же старость?

– Если боги нас призвали к продлению рода, так значит, они сами и устроят всё как надо. Чему быть, то и будет. Если что, то я и не против. Было б от кого… А до старости ещё дожить надо…

– Ты знаешь, – продолжила Гембра после паузы, – с тех пор, как мне петлю нагадали, я больше судьбу не пытала. А вот сейчас почему-то захотелось. Чувствую, меняется что-то, как его встретила. Хочешь со мной? Вот, держи. – Гембра вынула из дорожной сумки небольшую глиняную вазу.

– Скоро мостик проедем, за ним дорога опять через лес пойдёт. Как остатки большой стены увидишь, значит до брошенного города доехали. Там ребята пусть отдохнут, а мы по тропинке налево съедем. Храм есть в лесу, старый. Туда раньше со всей провинции съезжались по осколкам гадать. И сейчас ещё приезжают иногда. Хотя там уж и нет никого. А вазы я ещё из Амтасы захватила. Тоже из храма, чтоб не совсем простые.

Ламисса внимательно осмотрела грубоватую, базарной работы, вазу и осторожно уложила её в сумку.

* * *

– Всё. Кончилась тропинка – слезаем! – скомандовала Гембра.

– С тобой я скоро много чему научусь, – весело сказала Ламисса, пытаясь подражать ловким движениям подруги, привязывающей коня к стволу дерева.

– А то! Скоро мечом махать будешь!

– Ну, уж нет! Это не по мне!

Изумрудные заросли встретили их прохладой и полумраком торжественной тишины.

– Вот видишь, водовод старый? – Гембра вскочила на выступающий из буйной зелени каменный блок. Вот, сначала по жёлобу и пойдём.

Ламисса задумчиво провела рукой по тёплому белёсому камню.

– А давно отсюда люди ушли?

– Не знаю. Может, лет пятьсот. А может, и тысячу. Одни боги знают.

– Мне кажется, что они только что были здесь. Или даже сейчас где-то рядом. – Ламисса огляделась, глубоко вдыхая воздух. – Интересно, как они ходили, как говорили… Наверно, не так, как мы…

– Какая разница? Пошли…Чего стоять-то?

– Погоди… Как будто перед занавешенной дверью стоишь… Что-то там виднеется, что-то происходит. Понимаешь? Вроде вот-вот шагнёшь и там окажешься. Так близко… А войти нельзя.

– Нн-у? – Гембра упёрла руки в бока, криво ухмыляясь.

– А может быть, эти люди уже вернулись и живут среди нас? Ведь оттуда возвращаются в другую жизнь через много лет. Вот помнишь, в «Книге видений»?

 
Я вернусь оттуда, где нет счёта дням,
Я вернусь всё помня и ничего не зная,
Я вернусь с глазами, видящими свет,
Я вернусь вкусить боль этого света,
Я вернусь насладиться краткостью мгновений,
Я вернусь, чтобы снова уйти…
 

По лицу Гембры пробежала тень. Ей вспомнилась та жуткая ночь в доме оборотня. Но даже не это воспоминание тупой занозой кольнуло её сердце.

– Давай за мной, – буркнула она, и, тряхнув головой, не оборачиваясь, зашагала по узкому жёлобу, устланному ломкой и хрустящей высохшей листвой.

Но та самая мысль-заноза всё же догнала её. «Они подходят друг другу» – громко и отчётливо сказал кто-то внутри. Усилием воли Гембра мгновенно подавила волну жгучей обиды, но лёгкое настроение вернулось не сразу. Было ещё что-то и в самих этих строчках…

– А ты здесь раньше бывала? – спросила Ламисса.

– Купец один гадать ходил. Без охраны-то страшно! А охрана кто? Я! В храм, правда, не заходила. При гадании никого быть не должно. Ну, кроме жрецов, конечно…

Некоторое время они шли молча. Ламисса всё время немного отставала, разглядывая торчащие из земли стволы и капители колонн, узорчатые плиты, полуразрушенные стены домов и ведущие в никуда лестницы.

– Смотри, в воду не свались! – наставляла Гембра.

Действительно, внизу, полускрытый сводом густо сплетённых веток, сиял мозаикой текучих отражений неглубокий извилистый ручей.

Идти пришлось недолго. Храм, а вернее, его развалины, стояли на открытом месте, где полупрозрачное зелёное кружево не преграждало путь солнечному свету, который после сумрака леса казался ослепительным. Нагнувшись, Ламисса стала с интересом рассматривать разбросанные среди голой земли обломки напольной мозаики, изображавшей фантастических рыб и животных. Одна из хорошо сохранившихся мозаичных змей была изображена с таким искусством, что, казалось, вот-вот уползёт в ближайшие кусты. Ламисса не могла оторвать от неё глаз. А валяющийся рядом камень оказался головой много веков назад изваянного бога.

– Слушай, а правда, что древние боги становятся потом демонами при молодых богах или при богах новых пришлых народов?

– Сюда иди, учёная ты моя! – послышался слегка насмешливый голос Гембры.

Они вошли в небольшой круглый зал с полуразрушенным куполом на изящных витых колонках. Белизна камня спорила яркостью с льющимся со всех сторон светом. Глаза невольно опускались вниз. Среди мраморных плит пола были вкраплены мозаичные вставки. На них в трёх местах неподалёку друг от друга были выложены гадательные диаграммы. Каждая из них представляла собой сложное сочетание геометрических фигур, вписанное в большой, разбитый на сегменты круг. Каждый из сегментов был отмечен буквой или цифрой. Линии сегментов распускались дальше, пронизывая ещё три концентрических круга, также испещрённых буквами и цифрами.

– Надо разбить вазу прямо в центре, – почему-то шёпотом пояснила Гембра. А дальше – смотреть, как осколки лягут. Видишь, тут даже трое одновременно гадать могут. Доставай вазу. Давай, ты здесь, я там…

– Готова? Ну, давай. Представь, что ты сама внутри сидишь.

Две падающие вазы одновременно стукнули о камень. Осколки звонко разлетелись по магической карте.

– Во, видела?

– Что?

– Дымок такой синенький. Ну, когда разбились.

– Вроде, видела.

– Это значит, куда надо пошло! – Гембра деловито склонилась над черепками.

– Чего-то я не пойму, – задумчиво протянула она после некоторой паузы.

– И я тоже не пойму. – Неожиданный мужской голос заставил женщин вздрогнуть.

В полуразрушенном проёме на широком карнизе стоял старик в длинном тёмно-зелёном плаще с большим жреческим медальоном, висящим на массивной бронзовой цепи. В ярких лучах солнца его фигура смотрелась почти чёрной, но было видно, что его глаза прикованы к разбросанным на полу осколкам. С несвойственной его возрасту лёгкостью старик спрыгнул вниз и, не отрывая глаз от пола, подошёл ближе.

– Я последний из жрецов храма, – пояснил он. – Те, кто приходит сюда гадать, обычно обращаются ко мне.

– А мы думали здесь уже никто не живёт, – сказала Гембра.

– Когда я умру, так и будет. – Старик склонился над черепками и осторожно приподнял один из них, приоткрыв скрытую под ним букву. Затем он так же осторожно положил осколок на место и стал задумчиво теребить бороду, которая, видимо, была когда-то рыжей, а теперь из-за седины стала неопределённого цвета.

– Мы, наверное, должны заплатить за гадание? – робко спросила Ламисса, нерешительно берясь за висевший на поясе кошелёк.

– В разговоре с судьбой деньги не участвуют. Не все хотят это признавать. Но вы-то понимаете… – С этими словами старик впервые поднял голову. и стало видно, что один его глаз был чёрным как уголь, а другой – зелёным. Он снова склонился над осколками.

– Ваши судьбы были изначально предначертаны по-разному, но теперь сошлись очень близко. Здесь голос вашей природы совпал с чьей-то сторонней волей. Не той, что определяла вашу жизнь прежде. Но дальнейший рисунок мне неясен. У вас один путь и у пути, кажется, один конец. А дальше… Похоже… Не знаю, как это понять, но после тех фигур, которые означают смерть, я вижу развилку. Она говорит о неясной возможности продолжения пути после его завершения. Может быть, а может и не быть… Но так не бывает… Линия жизни и линия судьбы совпадают. Должны совпадать… А у вас… И у обеих этот рисунок совершенно одинаков… – жрец в задумчивости присел на камень, сжав бороду в кулак и глядя куда-то поверх голов растерянно притихших женщин. Пауза длилась долго.

– Прошлое ваше мне известно, но вы его и сами знаете. А вот будущее… осколки легли чётко, но их рисунок я не могу разгадать. Да… такой рисунок я вижу первый раз в жизни и объяснить его не могу. Похоже, что в течение вашей судьбы вмешались какие-то непонятные силы, которые ещё сами не решили, чего они от вас хотят и что с вами делать. – Голос старика звучал неуверенно, будто он сам пугался своих слов. В этот момент будто ледяная рука скользнула по его внутренностям, и волны знойного воздуха соткались в перетекающий полупрозрачный лик. Собственно, лик лишь смутно угадывался, но тёмные звёздчатые зрачки вперили в него буравящий взгляд. Никто из богов и духов, которых старик-жрец научился вызывать за долгие годы, не являлся с такой пугающей отчётливостью.

– Что-то ты разговорился, – прогудел тяжёлый глухой бас где-то внутри сознания. – Не пора ли твоему языку отдохнуть?

– Уже лет пятьдесят, как он повадился заглядывать, куда не надо. И нет чтоб помолчать! Всё разболтать норовит! – Это был уже другой голос – резкий и стрекочущий, заставляющий всё внутри болезненно вибрировать.

– Всё! Ни слова больше! Я и так слишком много вам сказал! Подумайте над моими словами. – Продолжая смотреть в пространство рассеянно-испуганным взглядом, старик встал с камня.

– Спасибо тебе. Без тебя мы бы ничего не поняли. Мы теперь подумаем… – сбивчиво поблагодарила Ламисса.

– Я и сам ничего не понял, – проворчал старик, – но не всё можно понять. Да и нужно ли…

Женщины нерешительно направились к выходу.

– Вот так-то! И смотри, впредь не увлекайся! – снова бухнул внутри тяжёлый бас.

– А то, не ровён час онемеешь, – каркнул второй голос.

– Или ослепнешь, – добавил первый.

– А то и вообще помрёшь. Долго ли… Вот пойдёшь сегодня в деревню по верхней дорожке, а там как раз сегодня змеи выползли погреться… Не выползли, так выползут.

Старик в отчаянии сжал голову руками.

– Ладно, живи, сколько тебе ещё осталось, – примирительно завершил бас, – но лишнего не болтай. – Эта последняя фраза растаяла вдалеке. Страшные гости исчезли – это старик почувствовал явственно. Слегка пошатываясь, он сделал несколько шагов вперёд и долго, как заворожённый смотрел в спину удаляющимся посетительницам. Их фигуры уже скрылись из виду, нырнув в густые заросли, а старик всё ещё стоял, не в силах выйти из оцепенения.

* * *

– Ну, наконец-то! А мы уж думаем, не съесть ли ваш обед? – Тифард, молодой охранник, вскочил навстречу выезжающим из леса всадницам.

– Я тебе съем! – шутливо пригрозила Гембра, но в голосе её не было обычной лёгкости.

Тифард был славным парнем с лёгким весёлым нравом. Его постоянные шутливые заигрывания с Гемброй были той бессмысленной забавой, которая скрашивала утомительное однообразие дороги. По оттенкам интонаций, как по открытой книге, читал он её настроения и теперь сразу же уловил нотки тревожной озабоченности.

– Давай, вытаскивай, что вы ещё там не успели слопать, – распорядилась Гембра, соскакивая с коня. – И вино не забудь!

Она неожиданно замолкла, подняла голову к небу, затем как-то странно посмотрела на Ламиссу и, что было ей не свойственно, тяжело вздохнула.

– Мясо подогреть?

– Не надо. Гасите костёр. Быстро поедим и поехали. Нечего здесь особо торчать.

Глава 25

«Облако медленно сдвинулось с места и поплыло над горой, слегка приоткрыв бледно-матовую бирюзу неба. Потоки сырой белёсой дымки набросили на глухую тёмно-синюю массу камня текучую полупрозрачную вуаль, стекающую с вязкой кремовой шапки, накрывшей вершину горы. Гора вдохнула облако, и застывшая плоть камня размягчилась и сделалась вязкой и подвижной. Облако вдохнуло гору, и потоки сырого воздуха стали густеть и тяжелеть. На самой вершине, где встретились стихии камня, воды и воздуха, закипел водоворот форм и образов. Пробудившись, демоны стихий завели хоровод обманчивых личин, на лету меняя свой облик. Души, затаившиеся в камнях, начали безмолвный разговор со своими собратьями, растворёнными в воздушной субстанции. Облако плывёт… Бледно-золотистые светящиеся капли, кружась, невесомо парят, спускаясь от вершины вниз. Их подхватывают потоки молочного ветра. А на вершине продолжается танец форм, и мерцают полупроявленные лики. Облако плывёт. А угол неба уже подсветился снизу мягким сине-зелёным светом, и лилово-терракотовые блики поползли вниз от вершины вслед за золотыми каплями, а те, будто натыкаясь в воздухе на что-то твёрдое беззвучно лопаются, будто высвобождая заключённую внутри сущность из предустановленной природой оболочки. Облако плывёт… Я моргнул, и нет больше ни облака, ни горы, ни неба. Я просто случайно разлил краски на пергаменте. Разлил краски и получил чьё-то послание…»

Расшитая узорами сафьяновая закладка легла между страниц. Рука с книгой медленно опустилась на траву. Глазам, оторвавшимся от книжного листа, было больно в первый миг смотреть на небо.

Сфагам и Олкрин лежали на траве, отдыхая после продолжительного занятия.

– Они прячутся в ветвях, – тихо сказал Сфагам.

– Кто прячется? Духи?

– Не только. Вглядись в узор, который образуют промежутки между ветвей, и увидишь лики, а может быть, и тела. Они особенно заметны на фоне серого неба в сумерки.

– Между ветвей?

– Да. Между. Всё сокровенное находится между. Между – это связующее дыхание Единого. Подлинный смысл речи – между словами, а разговор – это то, что рождается между говорящими. Суть вещей – между вещами. Оттуда смотрят на нас прозрачные лики – посыльные тонкого мира.

– А Истина?

– А Истина обретается между жизнью и смертью. Мы ведь недавно говорили с тобой о середине.

– А быть в дороге значит постоянно находиться между? Верно?

– Верно. Помнишь историю про праведного путешественника Ланбринка?

– Помню, помню. Это, который у всех встречных спрашивал, на что похожа дорога. У охотника, у крестьянина, у купца, у солдата и у ещё у других…

– Да-да.

– Охотник сказал, что дорога похожа на верёвку, которая ведёт, изгибаясь, от одного знакомого узелка до другого. Крестьянин сказал, что дорога – это множество ровных отрезков, лежащих посреди широкого и обозримого поля, соединённых друг с другом. А вместе они складываются в круг вечного возвращения.

– А купец?

– А купец сказал, что дорога – это цепь людей, ведущая к деньгам. И цепь эта то скрывается в неизвестности, то выходит на свет.

– А дальше?

– А дальше был солдат, монах, куртизанка, чиновник и другие. И все, что интересно, говорили разное.

– Ещё бы. Но самое интересное то, что он встретил их всех на одной и той же дороге.

Ученик задумался.

– Значит, Истину можно постичь, только уйдя из жизни.

– Не то чтобы обязательно уйти, а пройдя между. Только открыв дверь, чтобы уйти, вспоминаешь, зачем пришёл.

– Так что же… О, гляди, люди какие-то. – Олкрин приподнялся на локте.

– Я их давно заметил. – Сфагам не меняя расслабленной позы, закрыл глаза – солнечный свет, лившийся сквозь неслышно колеблемое ветерком кружево ветвей, был нестерпимо ярок.

Послышался шорох приближающихся шагов. Открыв глаза, Сфагам увидел, как половина неба скрылась тёмным силуэтом склонённой над ним фигуры.

– Эй, добрые люди! Всё ли с вами в порядке?

– Откуда ты знаешь, что мы добрые? – ответил вопросом на вопрос Олкрин.

– Я вас узнал. Вы стали в Амтасе известными людьми.

– Потому и уехали. – Олкрин поднялся с травы, разминая плечи.

– Я тоже тебя узнал, – сказал Сфагам, – ты пытался помешать казни в первый день праздника.

Молодой человек откинул грубый капюшон с растрёпанной черноволосой головы и поднял бледное лицо к небу.

– Мне жаль. Я думал, вы нуждаетесь в помощи, а выходит, мы нарушили ваш отдых.

– Не беда. Мы уже отдохнули. – Сфагам тоже поднялся на ноги. Сочетание плавности и быстроты в его движениях не ускользнуло от собеседника. Его взгляд из печально-рассеянного стал внимательным.

Олкрин с интересом разглядывал группу из человек двадцати, сошедших с дороги и располагавшихся на привал на соседней полянке неподалёку от них. Три лошади и четыре осла отправились щипать траву. Большинство путников двигалось пешком. Все они – и мужчины, и женщины – были одеты в почти одинаковые тусклой расцветки плащи из грубой ткани с капюшонами. Развязывая узлы и раскладывая на расстеленных на траве полотнищах свою нехитрую снедь, они переговаривались тихими смиренными голосами.

– Не хотите ли к нам присоединиться? – спросил молодой человек.

– Что ты имеешь в виду? – цепкий взгляд глубоких серых глаз Сфагама, в сочетании с его бесстрастно-мягким голосом, привёл спрашивающего в лёгкое смущение.

– Я хотел предложить вам разделить нашу трапезу. Она не богата, но ведь и вы, сдаётся мне, не те, кто ищет утешения в чревоугодии.

– Да, в еде не следует искать утешения. Ею надо просто наслаждаться, – тихонько хмыкнул Сфагам.

– Тогда скажи своё имя, – обратился Олкрин к новому знакомому. – Мы ведь должны знать, с кем…

– Да-да, – торопливо заговорил тот, – простите, я должен был с этого начать. Родители дали мне имя Анвигар, но когда я стал на путь истинной веры, сам Пророк дал мне новое имя – Станвирм.

– Станвирм – это значит «идущий прямо», – проговорил Олкрин, – неплохо!

– Теперь смысл моей жизни – оправдать имя, данное Пророком. А ваши имена нам известны. В Амтасе их теперь каждый знает.

Собеседники расселись кружком на земле. Перед ними на куске холста в окружении больших фляг с водой лежали круглые хлебы, вяленая рыба, куски сыра, и овощи.

– А зачем ты стал спорить с правителем? Разве ты не видел, что это бесполезно? – спросил Олкрин, выкладывая на импровизированный стол печёные пирожки из своей сумки. – Тебе ведь могло и влететь.

– Борьба со злом никогда не бывает бесполезной. Люди всё видели и всё слышали. И сомнение в правоте власти с её грубой силой рано или поздно перерастёт в силу, которая остановит кровавые расправы. И правители тоже это поймут. Обязательно…

Олкрин недоверчиво улыбнулся. – А палачи? А воины? Их ты тоже надеешься обратить в свою веру?

– Палач – тоже человек. Все мы люди и потому все открыты Добру – вот в чём дело. Только Добро делает нас людьми. Даже для палача путь к Добру не закрыт.

– И даже для Фриккела из Амтасы? Уж он-то…!

Станвирм напряжённо сжал губы. – Да, палачей в нашей общине ещё не было, – помолчав, сказал он. А воины есть. Вот прямо перед тобой сидит брат Ирсинк. Он всю жизнь был воином и даже имел чин сотника в коннице. А теперь он с нами.

Лысоватый старик с лицом, изборождённым многочисленными шрамами, на миг поднял на говорящих свои немного печальные глаза.

– С грубой силой всё понятно. А вот когда за этой силой стоит закон… Ты ведь тогда ничего не смог возразить правителю на этот счёт, – продолжал Олкрин.

– Их закон – земной, а истинный закон – небесный, – вступила в разговор одна из женщин, поправляя сброшенный с головы капюшон.

– Их закон служит царящей на земле грубой силе – правителям и их слугам. Закон земных царств падёт, когда сольются два источника истинного закона – в небе и в душе каждого человека, – пояснил Станвирм.

– Да. Ты правильно сделал, что не сказал ему этого, – заметил Сфагам, аккуратно разрезая яблоко маленьким ножиком.

– Я хотел сказать, но он не стал меня слушать.

– Это, выходит, вся ваша община? – снова спросил Олкрин

– Кое-кто решил выйти из общины и остаться в городе. Остальные здесь.

– И куда же вы теперь?

– Наши братья немалого добились в южных провинциях. Сам Пророк сейчас там. Поэтому мы идём на север. Может быть, в Валфану, а может быть, в Ултрикс. Там до людей ещё не донесён свет истинного учения. Наших братьев там немного и притеснения велики… А куда едете вы?

– Тоже на север. Точнее, на северо-запад. В Гвернесс. Есть там одно интересное место…

– Не слишком ли интересное? – тихо проговорил Ирсинк. Там однажды целый полк исчез. Просто взял и исчез. Хотели дорогу сократить… Вот и сократили.

– Да, Регерт знал, как охранить свой покой, – пояснила одна из женщин.

– Не знал, а знает, – уточнил старый воин.

– Нам пока там делать нечего, но придёт время, и никакая сила перед нами не устоит. Мы пройдём сквозь любые стены и преграды, и любое оружие будет против нас бессильно. Глубины вод не скроют нас, и огонь не испепелит нас. И силы древней магии отступят перед нами. – Станвирм говорил воодушевлёно, будто по наитию извне и слова его несли настоящую силу – и Сфагам почувствовал это.

– А кто он такой, ваш Пророк? – спросил Олкрин после небольшой паузы.

– Подлинную историю жизни Пророка никто не знает. Имя, данное ему при рождении, – Айерен. Но ставшие на истинный путь называют его Фервурдом, что означает «дарующий свет», или просто Пророком, – ответил Станвирм.

– Говорят, он сын сапожника из маленькой горной провинции, – вступил в разговор седой старик с усталыми слезящимися глазами.

– Да нет, – негромко возразила женщина, – он был в молодости чиновником и имел даже шестой ранг на императорской службе. А потом стал управляющим большим имением. Так бы и занимался подсчётами коров и мешков с зерном, если бы не пришло откровение.

– Не управляющим он был, а смотрителем архива в Тандекаре. И сам он родом оттуда – все это знают. И ранг имел не шестой, а только четвёртый… А отец его торговал медной посудой и, говорят, жив ещё, – вступил в разговор ещё один последователь Пророка.

– Ничего подобного! Отец его был офицером на таможне. А сам он ещё в молодости убежал из дома и скитался с бродячими магами. И на востоке был два раза…

– Не спорьте, братья, – мягко призвал Станвирм. – Какое значение имеет земная жизнь для избранника Бога? Единственного Бога, который говорит с нами его устами.

– Так ты говоришь, он сейчас в южных провинциях? – спросил Сфагам.

– Да, теперь он там. Но он может в любой момент находиться везде, где пожелает. И это ещё не самые удивительные чудеса, которые ему под силу. Хоть он сам сейчас и далеко, но дух его всегда с нами. Мы бросили свои семьи и своих близких, и теперь мы связаны с Пророком, как дети связаны с отцом.

Сфагам облокотился на ствол дерева и поднял голову вверх. Серовато-белёсый кисель почти полностью затянул небо. Лишь кое-где проглядывали бледно-голубые лоскутки. «Дарующий свет… Не больше, не меньше. Кто бы объяснил мне, что такое свет. Да и помогут ли здесь слова? Что скажут слова о свете слепому от рождения? Свет зримый неизъясним, но свет истины, свет тонкого мира обретается не без помощи слов, хотя и сторонится их. Если слова ложны и излишни в постижении первооснов вселенной, то зачем дан нам язык? И зачем тогда свет пишет не только золотым лучом на зелени листьев, но и лучом взгляда, буквами на пергаменте?» – размышлял Сфагам, почти отключившись от разговора.

– А однажды Пророк излечил от проказы целую семью, – донёсся голос одного из беседующих. – И всё потому, что они в него верили!

– Пророк может исцелять и неверующих, ибо милость его безгранична, а сила неодолима.

– Всё равно верить надо. Без веры нельзя.

– А в другой раз один скряга пригласил Пророка с учениками в свой дом и сказал, что ему нечем их угостить, поскольку финики в его саду никак не созреют. И тогда Пророк вышел в сад и только глянул на деревья, как все финики мигом созрели, да так и попадали все на землю!