Текст книги ""Фантастика 2024-42". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Яна Алексеева

– А можно перейти из одной формы в другую?

– Это самый трудный вопрос. Чем совершеннее форма, тем больше у её духовной сущности сил для выхода за свои пределы. Отдельному человеку, достигшему высот освобождения духа, это иногда бывает под силу. Целому народу – нет. К тому же во времена камеланцев и само время текло слишком медленно. Гораздо медленнее, чем сейчас.

– Неизвестно, что ещё хуже – растерянность от быстрых перемен или сон бесконечной рутины, когда изменений даже не замечаешь, – попытался Олкрин завершить мудрёное рассуждение, ещё раз заставив учителя улыбнуться в ответ на его книжный слог.

Между тем уже почти стемнело, и бледная ущербная луна ярко засияла сквозь чистый и разреженный горный воздух. Древний город обступил путников со всех сторон. Капители огромных шестигранных колонн, изображающие бутоны цветов, нависали над их головами. Стены, сложенные из больших, гладко отполированных блоков, местами были смяты в мелкую каменную крошку, а массивные гранитные и базальтовые плиты повалены и разбросаны, словно рукой великана-разрушителя. Здесь и там зияли бездонные провалы – следы землетрясения, обрушившего вниз целые кварталы. Их глубина уже не просматривалась в вечерней темноте. Снизу из пропасти, струясь, поднимался седой туман. Ночь вступала в свои права. Холодный зелёный свет луны и чёрные ночные тени преобразили и без того фантасмагорический пейзаж. Олкрин то и дело останавливался, не в силах оторвать глаз от огромных статуй камеланских богов. Они часто имели головы животных – быков, леопардов, птиц, змей, оленей. В их величественной застылости угадывалась скрытая дремлющая мощь, внушающая непреодолимый страх и трепет. Даже слова застывали на устах, боясь нарушить священное безмолвие.

Полупрозрачное облачко тумана поднялось снизу из бездонного провала и проплыло прямо перед путниками. Неподалёку впереди был мост, построенный уже после землетрясения и соединявший уцелевшие части города.

– Пойдём, Олкрин. Лучше бы здесь не задерживаться. – Сфагам зашагал вперёд и скрылся в тени, срывающей мост.

– Сейчас…

Как завороженный, юноша рассматривал полуразрушенную статую сидящего бога с головой мухи. Лунный свет скользил по огромным филигранно выделанным мушиным глазам, заставляя серый гранит играть живыми зелёноватыми бликами. Вдруг рядом что-то заскребло и зашуршало. Олкрин вздрогнул. Мимо него, с деловитым видом, прокатилась полубесплотной тенью небольшая белая собака. Не обратив на человека никакого внимания, она исчезла в той же рваной чёрной тени перед мостом. Кроны редких деревьев по краям дороги издали глухой шёпот под дуновением ночного ветра. Олкрин облегчённо вздохнул и направился вперёд. «Откуда здесь собака?» И тут будто ледяная рука сжала его изнутри: белая собака – знак смерти! С бешено бьющимся сердцем он почти вбежал в объятья черного тоннеля. Здесь пугало всё, даже звуки собственных шагов. Он позвал учителя, но ответа не последовало. Сжав рукоятку меча, Олкрин ещё более ускорил шаг.

Проклятый мост, казалось, никогда не кончится. Но вот светлая полоска впереди стала видна отчётливей. Там, на свету, за мостом была уже различима застывшая в ожидании фигура. От сердца отлегло. Но с каждым шагом фигура Сфагама казалась всё более странной – застывшей и неестественно сутулой. Решив больше не подавать голоса, Олкрин почти пробежал последние несколько шагов. Теперь было совершенно ясно – это был не учитель! Тяжело дыша, парень выскочил, наконец, на ярко освещённую луной полоску земли и почти столкнулся нос к носу с незнакомцем. Ежик редких, вздыбленных торчком волос, оттопыренные уши, маленькие, близко посаженные глазки и ящериный рот на чёрно-синем лице, растянутый в мёртвой улыбке.

– Ты кто?! – голос Олкрина срывался, и слова, натыкаясь друг на друга, не хотели вылетать наружу.

– А я никуда и не прятался.

– Что… что тебе надо?

– А ты наступил на мою тень.

Кривой рот пополз куда-то в сторону, искажая лицо до совершенно немыслимой формы. Лунный свет скользнул по уродливой гримасе. Стало видно, что белки глаз у незнакомца зелёного цвета. Олкрин отшатнулся, выхватив меч.

– Тише! Крысу раздавишь!

Олкрин машинально посмотрел под ноги и, тотчас же подняв глаза, уже никого перед собой не увидел. Он растеряно кружился на одном месте с обнажённым мечом, ища глазами незнакомца, но тот как сквозь землю провалился. Лишь мёртвые и безмолвные, освещённые луной развалины окружали его. Ещё хватало выдержки подавить ледяную волну ужаса и паники, но душевные силы были на пределе.

– Эй, ты где? Выйди, слышишь! – выкрикивал Олкрин, чувствуя, как звуки собственного голоса отдаются внутри болезненным эхом.

– Давай ещё раз попробуем, – прозвучал над самым ухом знакомый уже ехидно-сдавленный голос.

Олкрин резко развернулся. Незнакомец стоял прямо за его спиной и, продолжая уродливо ухмыляться, нелепо вскинул руки в ответ на замах меча. И всё исчезло, смахнулось, пролистнулось, как картинка сна. Олкрин вновь стоял у входа на мост. Неподалёку – статуя с мушиной головой, впереди – та самая уже запомнившаяся рваная чёрная тень. Сбоку – те же струйки белёсого тумана, плавно ползущие из провала. В голове всё спуталось и перемешалось: казалось, всё это происходит не с ним. Все дальнейшие действия Олкрин совершал уже совершенно бездумно, повинуясь безотчётным внутренним командам. Он снова бросился вперёд по мосту – и вновь его объяла чернота, изредка прорезаемая узкими клиньями лунного света, вновь показалась светлая полоска впереди. Но теперь в конце моста его никто не ждал. Парень растерянно ходил по узкому залитому лунным светом пятачку, пытаясь угомонить паническую разноголосицу мыслей. «Может быть, учитель ушел вперёд?» Он сделал несколько неуверенных шагов дальше по дороге. Нет. Здесь не было и НЕ МОГЛО БЫТЬ ни одной живой души. Олкрин вернулся назад. Только теперь он догадался сбросить с плеч дорожную сумку. «Делать! Что-то делать! Не стоять!»

– Олкрин, ты здесь? – раздался голос из темноты моста.

Это был голос Сфагама! Парень бросился навстречу, и привыкшие к темноте глаза уже почти различили во тьме фигуру учителя. Уже слышались и его шаги, которые Олкрин узнал бы везде и всегда.

Дальнейшее было кошмаром внутри кошмара. Незнакомец выскочил прямо из-за спины Олкрина и, непонятным образом перепрыгнув его, тремя неестественными прыжками вырвался вперёд и нырнул в тень. На бегу услышал Олкрин звуки борьбы, и стук осыпающихся камней, и уже совсем рядом, в объятьях темноты, глухой удаляющийся вскрик – дерущиеся сорвались вниз. Это было очевидно, но Олкрин долго стоял на месте схватки, вглядываясь в чёрный провал, не в силах осознать случившегося. Он не верил и не мог примириться с произошедшим. Всё внутри восставало, и крик ужаса и отчаяния рвался наружу. Даже тогда, когда случались гораздо более мелкие неприятности, что-то внутри в первый момент пребывало в уверенности, что всё можно поправить, стоит только вернуться немножко назад во времени. Ведь это же так просто, это же совсем рядом! Ну подумаешь, чуть-чуть назад! И всё было бы по-другому. И теперь сознание не верило, что учителя больше нет. Ну, немножко назад! Это ведь так просто. Ну, совсем чуть-чуть! Всё завертелось в голове в обратном порядке. Дорога, их разговор, статуи, мост и этот проклятый… Где? Где этот зазор во времени, где та точка, в которую можно вернуться? Нет! Всё это прошлое, а вот реальность! Вот эти неподвижные камни, вот эта освещённая луной стена галереи в конце моста, вот эта пустота, вот эта тишина! Вот это – реальность. А учителя больше нет! И никогда не будет! Нет! Назад, назад, назад!… Олкрин бросился вперёд к началу проклятого моста, не сознавая, куда и зачем он идёт и что будет делать дальше. Он то бежал, то вновь сбивался на лихорадочный быстрый шаг. В горле застрял тяжёлый горький ком, и прерывистое дыхание сплелось с рыданием. Ничего не видя, не слыша и не понимая, Олкрин метался среди развалин. Всё окружающее воспринималось уже не в обычной последовательности, а как произвольно склеенные кусочки страшного сна, где из одной точки мгновенно переносишься в другую. Вот опять статуя с мушиной головой, а вот уже дальний конец моста и стена галереи… Учителя больше нет! Но должно же что-то произойти! Не может же так всё остаться! Где-то рядом должно быть что-то такое, что может всё изменить! Слёзы застилали глаза. Воспоминания хлынули потоком, тесня и перебивая друг друга. И каждое отзывалось саднящей душевной болью. Каждый взгляд учителя, каждый жест, каждое слово в их долгих разговорах – всё это из бесконечно длящегося «теперь» провалилось в недостижимое прошлое, которого никогда больше не будет.

«Назад! Назад!» – с обречённым отчаянием повторял внутренний голос, словно колоколом ударяя изнутри по идущей кругом голове. Фактом своего рождения, фактом своего существования на этой земле, неслучайностью и действительностью всей своей жизни Олкрин оправдывал право внутреннего голоса хоть раз быть услышанным всемогущими высшими силами.

Но что это? Искажённая слезами картина? Нет… Нет! Он опять там стоит!

Действительно, на освещённом пяточке в конце моста, вызывая мучительные чувства повторения уже увиденного и пережитого, вновь стояла, в той же самой позе, знакомая сутулая фигура.

– Ты… ты! – задыхаясь, выдавил из себя Олкрин, совсем не владея голосом.

Кривой ящериный рот снова пополз в сторону.

– А ведь это ты убил учителя. Ты. – Зелёные белки ядовито блеснули, задетые лунным бликом.

«Луна в другой части неба. Время идёт», – пронеслась в голове Олкрина тоскливая и обжигающе трезвая мысль. «В другой, но не в той… Кажется…» – ответила ей другая.

Незнакомец не подошёл, а будто одним движением придвинулся вперёд. Его чёрно-синее лицо оказалось совсем рядом.

– Это ты убил учителя. Вот не ходил бы по моей тени… Но ты меня понял. – Не меняя выражения лица с застывшей ухмылкой, незнакомец часто закивал.

– Давай-ка ещё раз. Посмотрим, что теперь выйдет.

Всё вновь смахнулось и исчезло. Опять начало моста… Опять знакомая рваная тень. И чернота впереди. Деревья зашелестели от ветра. Но теперь в шелесте листьев угадывался и другой звук. Когда порыв ветра стих, звук стал слышен яснее. Это был плач ребёнка, доносившейся с дальнего конца моста. Уже в который раз за эту безумную ночь проходя по чёрному тоннелю, Олкрин пытался понять, откуда именно доносится плач. Но чем ближе становились звуки, тем более казалось, что место, откуда они исходят, всё время меняется. Вот и тот самый освещённый луной пятачок. Вот и брошенная сумка. А вот и стена галереи. Тихий плач доносился, вроде бы, из-за стены. Но там никого не было, а приглушённые звуки раздавались теперь из за соседних развалин. Но и там – никого. С безумной одержимостью Олкрин носился среди полуразрушенных стен, в безотчётной уверенности, что, в конце концов, должно произойти то, что остановит весь этот кошмар. В погоне за звуками детского голоса он выскочил на главную дорогу. На ту дорогу, по которой они должны были продолжать идти вместе. Вместе с учителем. Это была та дорога, на которой не было не души и которая до того отпугнула его зловещей тишью и мёртвой пустотой. Звуки плача совсем стихли, и Олкрин в растерянности остановился. На миг все мысли исчезли – не было больше сил ни думать, ни чувствовать, ни переживать. Но прострация длилась недолго.

Неожиданно недалеко перед собой Олкрин увидел собаку. Ту самую белую собаку. В зубах она аккуратно держала завернутого в пелёнки младенца. Положив свою ношу на землю, она внимательно посмотрела на человека, затем снова подхватила ребёнка и бесшумно скрылась в тени. Олкрин кинулся вдогонку, но тихий шорох собачьих лап вскоре стал неразличим, и он снова оказался один среди чересполосицы теней, бликов, световых клиньев и полуосвещённых пространств. Парень продолжал по инерции идти вперёд, почти бесцельно озираясь по сторонам. Обломок стены с грубой кладкой, полуразрушенная арка, кривое дерево, а рядом… Рядом виднелось что-то напоминающее полулежащую человеческую фигуру. Сердце вновь бешено заколотилось. Олкрин ускорил шаг, боясь поверить своим ощущениям. Да! Это был Сфагам. Он лежал без движения в неестественной позе, среди больших камней возле пролома в стене. В руке его был меч, походные сумки валялись рядом.

Олкрин припал к груди учителя. Жив! С неизвестно откуда взявшейся силой, юноша подхватил бесчувственное тело учителя и осторожно пристроил его на ровное место, отшвырнув в сторону мешавшие камни. Дрожащими от возбуждения руками стал он сражаться с застёжкой сумки. Вырвав, наконец, из кожаного плена флягу с водой, он смочил прохладной влагой бледное лицо учителя. Ученик знал, как привести человека в сознание, – ни усталость, ни возбуждение не могли заставить его забыть усвоенные до автоматизма лекарские навыки.

Сзади послышался шорох. Белая собака, громко дыша и высунув язык, всё с тем же деловым видом трусила обратно к мосту.

Сфагам открыл глаза. Олкрин прижал голову учителя к груди, не в силах произнести ни слова. Слёзы счастья душили его. Но в душе ещё змеились тревога и страх. Не видение ли это?

– Где мы? – Взгляд Сфагама был мутным и болезненным, а голос хриплым и почти чужим. Не слыша сбивчивых объяснений ученика, Сфагам снова закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, начиная концентрацию. Олкрин замолк. Мешать было нельзя. Боясь даже на миг оторвать взгляд от учителя, юноша присел на ближайший камень. Ощущение времени исчезло полностью. Прошла минута, а может быть, и час. Олкрин продолжал неподвижно сидеть, не отрывая глаз от учителя, прислушиваясь к его глубокому дыханию.

– Ты спас меня, Олкрин. Спас ещё до того, как нашёл меня здесь. Почему это так – я не знаю.

Голос Сфагама вывел юношу из оцепенения. Это был прежний знакомый голос, и новая волна радостного возбуждения охватила душу ученика. Сфагам поднялся на ноги, первым делом убрав в ножны меч. Бледность лица почти исчезла, но, сделав пару неуверенных шагов, Сфагам присел на камень.

– Голова ещё кружится… Ничего, сейчас пройдёт.

– А я думал, ты погиб. Там на мосту… Вы ведь вместе вниз сорвались. Я же сам видел…

– На мосту? Не помню. На меня напал человек… если, конечно, человек. Но не на мосту… и, кажется, не здесь. Он всё время менялся. Он был похож на человека с головой кабана, который снился мне много лет назад. Я ему нанёс ударов пятьдесят, а он только отскакивал и опять нападал. А потом – яркая вспышка и чернота. Больше ничего не помню…А дальше ты пришёл. Что-то очень важное происходило с тобой, нет, с нами обоими, пока я был в этой черноте.

– Учитель! Ты жив! Боги помогли нам! Но кто же тогда упал с моста?

– Нечистое здесь место. Я это сразу понял, поэтому и торопил тебя всё время. Пойдём, вернёмся за твоей сумкой и – поскорей отсюда.

– Позволь, я возьму твои сумки.

– Нет, я сам. Мне уже лучше.

Действительно, походка Сфагама стала теперь по-прежнему твёрдой, и затаённый страх Олкрина, что в каждый момент может произойти нечто страшное и неожиданное, понемногу отступил.

Сумка, валявшаяся на том же месте, где её бросил Олкрин, была видна издали. Чувствуя невыносимую сухость во рту, парень оторвался немного вперёд и подбежал к ней, желая поскорей добраться до своей фляги с водой. Не глядя схватив сумку, он стал шарить по ней, ища узелок шнурка. Но тут он почувствовал, что его рука сжимает не знакомые на ощупь кожаные складки, а огромное волосатое ухо. Глухо вскрикнув, Олкрин разжал руку и отшатнулся назад. На земле перед ним лежала огромная голова полукабана-получеловека с оскаленным клыкастым ртом и неподвижно уставившимися в лунное небо налитыми кровью глазками. Олкрину показалось, что ухо, за которое он схватился, слабо дёрнулось.

Подошёл Сфагам. Слабым движением руки Олкрин указал на голову, не в силах вымолвить ни слова, лишь только беззвучно открыв рот.

– А сумка-то у тебя за плечами.

Олкрин вздрогнул и, хлопнув себя по спине и встряхнув плечами, убедился, что сумка действительно там.

– Может, ты её и не снимал?

– Я… да нет, как же…

– Пойдём отсюда. Поскорей. Попей из моей фляги и пошли.

Ни на миг не теряя из виду учителя, Олкрин ещё долго оборачивался, высматривая валявшуюся на освещённой полоске голову, которая неподвижно лежала на прежнем месте, как обычный булыжник.

Дорога через развалины заняла весь остаток ночи – приходилось обходить груды камней, поваленные стены, пробираться через просевшие участки. И только к утру последние строения и остатки городских стен остались позади. Вершина перевала была пройдена. Начинался спуск – несравненно более лёгкая часть пути. Было решено добраться до ближайшего жилья и там остановиться на отдых.

А в сизой рассветной дымке с высоты гор уже виднелась просторная долина провинции Гвернесс.

Андрей Раевский
Конец игры

Глава 1

Чем меньше расстояния оставалось до перешейка, отделяющего Энмуртан от Лаганвы, тем чаще встречались на дороге такие же печальные караваны ведомых на продажу пленников. Атималинк то и дело выскакивал из своей повозки, чтобы обменяться напыщенными приветствиями со своими коллегами по разбою и работорговле, спешащими в Энмуртан за своим барышом. Пройдя перешеек, где таможенную службу нёс вместо обычных чиновников целый отряд вооружённых до зубов солдат армии Данвигарта, пленники совсем пали духом. Виды роскошных домов и богатых поместий местной элиты с их тучными стадами, пышными фруктовыми садами и сотнями рабов на латифундиях, после тоскливых пейзажей разорённой войной и грабежами Лаганвы не радовали их взора. Последние надежды на вызволенье угасали, и лица людей стали скорбны и угрюмы. Будущие рабы почти перестали друг с другом говорить. Каждый ушёл в себя, готовясь к неизбежному.

В Энмуртане Атималинк направил караван по большой и широкой дороге. Если в Лаганве разбойники чувствовали себя почётными гостями и младшими компаньонами сатрапа, то здесь они просто были у себя дома и уже совсем ничего не боялись.

Гембра и Ламисса тоже говорили мало. Всё было ясно без слов. Лишь иногда вздыхали они о судьбе Тифарда, который исчез из каравана на следующий день после происшествия. Подол длинных рубашек превратился в рваные и грязные лохмотья, зато боль в ногах почти прошла и походка выровнялась.

И вот заблестела впереди полоска моря, и предместья Гуссалима обдали путников дымом бесчисленных харчевен и постоялых дворов, запахами дорожных складов и мастерских, оглушили рёвом ослов и верблюдов, гортанными криками погонщиков. Кругом звучала иноземная речь, почти вытесняя алвиурийскую. Пёстрый водоворот смуглолицых восточных купцов, слуг, наёмных солдат, мелких армейских маркитантов, заезжих вельмож, бродячих ремесленников, шутов, базарных перекупщиков, солдат местной гвардии, явных разбойников, навьюченных рабов и многих, многих других подхватил новоприбывших и всосал в чрево города – гнездилища беззакония и порока, как говорили о нём по всей стране.

У Гембры мелькнула мысль скрыться здесь в городской суматохе, но где там! Атималинк своё дело знал. Оцепление замкнулось в единую неразрывную цепь, отнимая последнюю слабую надежду. От обилия людей, звуков и запахов голова шла кругом. Только одна мимоходом брошенная фраза, долетевшая со стороны хозяйской повозки, саднящей занозой засела в сознании – "Завтра торг".

* * *

– Ты! – Грубая рука схватила Ламиссу за плечо и потащила из-под тёмного душного помоста наверх, где притихшая на минуту толпа ждала появления нового товара.

– Одежду снять! – на ходу командовал надсмотрщик.

– Ламисса, держись! Я тебя найду. Найду обязательно! – только и успела крикнуть Гембра, рванувшись было за подругой. Свистнула плётка, Гембра отпрянула назад, яркий свет брызнул на миг из маленькой дверцы, и снова навалилась душная вонючая полутьма, прорезаемая сверху золотыми клинышками щелей в помосте. Уже в который раз за этот нескончаемый день услышала Гембра крик толпы и скрип досок над головой. Она изо всех сил напрягла слух, пытаясь уловить шаги Ламиссы, появление которой вызвало у покупателей и зрителей явное оживление. Возбуждённые голоса перебивали распорядителя, как обычно коротко рассказывающего о достоинствах и уменьях продаваемого невольника. Ему не дали даже объявить начальную цену. Заглушая друг друга, выкрики сливались в неразличимую звуковую кашу.

– Двести сорок! – трубил чей-то бас.

– Двести семьдесят! – перекрикивал другой голос, шепелявый и надтреснутый.

Тоскливо-растерянное лицо Ламиссы, её последний беззащитный взгляд, брошенный на подругу, ранящим видением вставал перед глазами Гембры. Мысли путались. С одной стороны, ей хотелось, чтобы эта пытка унижением закончилась для Ламиссы как можно скорее. Но, с другой стороны, конец означал бы окончательное расставание. Расставание навсегда. В глубине души не верилось, что уже ничего нельзя сделать.

Один из голосов показался знакомым. Но возбуждённое сознание не в силах было спокойно вспоминать. Что-то звонко ударилось о помост, и голоса на мгновение стихли, чтобы сразу затем разразиться гулом восхищения и удивления. Кто-то из покупателей кинул на помост увесистый слиток золота, что и решило исход торга. Сверху снова донёсся скрип шагов, суетливые вопли и шум толпы. Но в нём не было больше напряжения и азарта. Ламиссу продали.

– Слышь, ты! Возьми меня! – подскочила Гембра к вновь появившемуся надсмотрщику, надеясь хоть краем глаза увидеть, куда уводят Ламиссу.

– Обождёшь! Таких красавиц подряд не торгуют! Давай ты! – подозвал он жестом немолодого уже мужчину с нездоровым цветом лица. – Одежду снять! И смотри, не сутулься там!

Опять короткая вспышка света и шум над головой. Гембра нашла место среди скорченных тел и присела возле опорного столба, обхватив голову руками. Бороться больше не было сил. Продали ещё четверых или пятерых, когда надсмотрщик ткнул в неё пальцем: "Ты!"

Искажённые гримасами азарта и любопытства лица, пёстрые одежды, белые стены домов и полоска моря вдали – всё слилось в слепящем солнечном свете. Послушно скинув рубашку, сопровождаемая хором восхищённых и заинтересованных голосов, Гембра поднялась по ступенькам и вышла на середину помоста. Казалось, всё это происходит не с ней, и бороться с этим ощущением не хотелось. Атималинк восседал на специальной высокой скамеечке среди заправил торга возле самого помоста. Но представлял товар не он. Этим занимался специальный распорядитель, манерно разодетый и речистый малый, изрядно поднаторевший в своём деле. Он долго выжидал, пока покупатели вдоволь насмотрятся на тело красивой молодой женщины. Наконец, он танцующей походкой прошёлся по помосту и остановился возле Гембры, помахивая точёным прутиком.

– Горе вашим похудевшим кошелькам, почтенные покупатели, ибо сейчас их ждёт нелёгкое испытание! Готовы ли они к нему?

Ответом был благодушный смешок.

– Эта женщина не просто… – фраза оборвалась на полуслове. Лицо торгаша приобрело настороженное выражение. Гембра, внутренне запрещая себе включаться в происходящее, не сразу поняла, в чём дело. Она не заметила изменения интонаций гула толпы и лишь, когда волнение охватило и первые ряды, к ней вернулась способность переживать и думать.

– Чего язык проглотил, козёл? – тихо бросила она распорядителю. Тот ответил торопливым нервным взглядом и судорожно сглотнул, сжимая свой прутик.

– Двуединщики идут!

– Дорогу Пророку!

– Сам Пророк Света идёт!

– Это он, Айерен из Тандекара! – посыпались со всех сторон возбуждённые возгласы.

Передние ряды расступились, давая дорогу группе людей в бедных и тусклых серых одеждах. Большинство лиц, суровых и аскетичных, было скрыто капюшонами. Вслед за ними, рассекая толпу торжища, теснились городские жители.

"Где же этот Пророк"? – только успела спросить себя Гембра и сразу его увидела. Если бы приближённые Пророка не образовали вокруг него почтительного эскорта, он вряд ли привлёк бы внимание. На первый взгляд, это был самый обыкновенный человек лет пятидесяти с большой почти безволосой головой, короткой седоватой бородкой и печально опущенными усами. Он был немного сутул и выглядел почти тщедушным в своей неброской красно-коричневой с простым узором одежде и маленькой, расшитой мелким бисером шапочке. Прибывшие, не торопясь, шли вперёд, и притихшая толпа устремила всё своё внимание не Пророка. Теперь лицо его стало видно лучше. У него были очень светлые и прозрачные голубые глаза, особенно выделяющиеся на загорелом лице. Над бровями его пролегал косой вертикальный штрих – не то морщина, не то складка. От этого казалось, что Пророк всё время испытывает боль. Руки его, мягкие и немного пухлые были сжаты на груди. Плавным жестом остановив своих приближённых, Пророк подошёл к помосту, долгим и пристальным взглядом осмотрев пёструю публику покупателей. Затем он медленно поднял голову, вперив ясный немигающий взор в распорядителя. Во взгляде его не было ни злобы, ни осуждения, скорее, внимательное сострадание.

– Какую цену назначишь ты за меня? – негромко спросил он, но в замершей толпе слова его были слышны каждому.

Распорядитель замялся, не находя, что ответить.

– Уйди, прошу тебя. Не… не мешай нам, – сбиваясь, проговорил он, наконец.

– Продай меня, торговец людьми, ибо я заступлюсь без злобы за душу твою перед тем, кто говорит через меня.

– Что тебе до моей души? Мы дело делаем… – начал было возражать распорядитель.

Лицо Пророка исказилось страданием. Он почти плакал, но голос его стал громче и твёрже.

– О, как слепы вы, продавцы и покупатели людей! Не мягкие подушки и полные блюда уготовлены вам в мире неземном. Веками пить вам и не выпить до дна моря солёных слёз человеческих, вашей виной пролитых. Не будет покоя душам вашим от проклятий обиженных вами.

– Всегда рабов продавали, и ничего! – вставил кто-то из покупателей.

– Блажен, кто в неведении пребывает. Но вы же знайте, в человеке Небесный Отец созерцает отражение своё, и равны перед ним все человеки и души их, ибо в каждой душе человеческой дух Отца пребывает, и око божье отражается. И нет перед Богом ни раба, ни господина! Не спасёт вас отныне слепота ваша! И жестоко покарает вас тот, кто говорит через меня!

Голос Пророка из негромкого и смиренного превратился в гневный и раскатистый. Казалось, что говорит и в самом деле не он, а кто-то через него.

– Долой продавцов душ!

– Свободу невольникам!

– Их Бог накажет за торговлю душами, а нас за то, что смотрели и молчали!

Напирая со всех сторон, люди смяли немногочисленную охрану, разметали скамьи покупателей и стали запрыгивать на помост.

– Ломай помост, выпускай людей! – прокричал на всю площадь чей-то зычный голос.

Начались потасовки. Гембра, что есть силы ударив коленкой в пах распорядителю, который, впрочем, и не пытался её удерживать, мигом спрыгнула вниз за помост и подхватила с земли сброшенную перед торгом рубашку. Оказавшийся рядом растерявшийся надсмотрщик получил от неё, между делом, такой сильный удар в челюсть, что, отлетев на добрых восемь локтей, брякнулся о деревянную стенку помоста и, выпустив плётку, медленно сполз на землю. Всю накопившуюся злость, обиду и унижение вложила Гембра в этот удар и не жалела разбитых пальцев. Толкаемая со всех сторон в нарастающей суматохе, она кое-как напялила рубашку и стала протискиваться сквозь толпу. Надо было искать Ламиссу, пока её не увезли далеко. Дорога была каждая минута. Впрочем, она готова была уделить несколько этих драгоценных минут и карлику, если он сейчас попался бы ей на глаза. Но Атималинка видно не было.

– Горе и позор тебе, Гуссалим! Горе тебе, город зла и страданий человеческих! Грядёт, грядёт кара небесная! А кара земная уж у ворот твоих! Напрасно дымят алтари храмов твоих – отвернулись боги твои и не приемлют более жертв лицемерных! – летели ей в спину раскаты голоса Пророка, перекрывая шум драки и треск ломающихся досок.

"Сначала в порт!" – думала Гембра, проталкиваясь через густой людской поток, заполняющий узкие улочки, стараясь не упускать из виду слепяще яркую синюю ленточку моря, которая то скрывалась, то вновь показывалась в просветах между тесно прижатыми друг к другу домами.

* * *

В то время, когда Гембра металась по Гуссалиму в поисках проданной подруги, на землю Лаганвы, двигаясь с северо-востока, уже вступили войска метрополии. Сметя на своём пути два небольших приграничных форта, где солдаты Данвигарта отгоняли беженцев от границы провинции, имперский гарнизон устремился вглубь территории. Под фиолетовым с золотым грифоном штандартом императорского дома и красочными полковыми знамёнами кавалерийский авангард запрудил главную дорогу. Первым ехал сам Андикиаст, лично принимая донесения высланных вперёд разведчиков. Его крепкая, приземистая, словно влитая в седло фигура – фигура непобедимого мастера конных поединков, полководца с железной волей и железной рукой – была хорошо знакома жителям Лаганвы. Здесь была его родина, и здесь он кавалерийским сотником начинал свою военную карьеру.

Едущие рядом офицеры держались чуть поодаль – никто не хотел лишний раз попадать под грозный взгляд начальника. Широкое, с большими зелёно-жёлтыми глазами навыкате, лицо стратега было почти полностью скрыто низко надвинутым шлемом, но даже едва заметное шевеление длинных завитых усов выдавало знающему глазу крайнюю степень разгневанности. Виды разорённых деревень и выжженных полей, которыми встретили полководца родные места, вызывали у него приступы тихого бешенства. И что удивительнее всего, местные жители, вместо того, чтобы, как обычно, прятать продукты от армейских фуражиров, напротив сами несли навстречу гарнизону остатки своих разграбленных припасов. Жители Лаганвы доверяли своему земляку, видя в нём освободителя от произвола и беззакония, и на пути конницы то и дело появлялись делегации деревень, посёлков и даже небольших окрестных городков, умоляя немедленно направить к ним хотя бы небольшой отряд для наведения порядка.

Андикиаст задавал короткие точные вопросы, отдавал столь же краткие приказы, внимательно прислушиваясь к рассказам местных жителей. Тактическая ситуация вырисовывалась всё яснее, а дождавшись данных глубокой разведки, можно было приступать к выработке стратегического плана. Его основные пункты полководец уже принялся обдумывать, но новые и новые картины страшных разорений и бесчинств мятежников то и дело путали его мысли. Даже ему, прошедшему огни и воды нелегко было сосредоточиться на своих мыслях, когда конь то и дело натыкался на валяющиеся на дороге трупы. Усы, из-за которых Андикиаста по всей стране знали под прозвищем "лаганвский кот", продолжали грозно шевелиться. Теперь случайно захваченных солдат мятежной армии, лишив оружия и обмундирования, уже не отправляли в обоз. За дело взялся полковой палач, которого Андикиаст обещал в ближайшее время щедро обеспечить работой.