Текст книги ""Фантастика 2024-42". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Яна Алексеева

Соавторы: Михаил Зайцев,Дмитрий Суслин,Владимир Перемолотов,Андрей Раевский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 351 страниц)

Триплан вновь ринулся к дирижаблю. Теперь беду видели все.

Женщина взвизгнула, но ее голос заглушил близкий механический рев. Это был новый звук. Могучий, словно пароходный гудок, вой перекрыл все шумы, оставив их без ушей.

Деготь открывал рот, но Федосей не понимал, чего он хочет. Тогда тот, ухватив товарища за плечо, пригнул его к иллюминатору. Федосей посмотрел вверх и оторопел.

Это походило на… Да ни на что это не походило! Ближе всего по эволюционной лестнице к этой конструкции стояло обычное яйцо, к трем четвертям которого прикреплены что-то вроде нескольких сплющенных труб, из которых било фиолетово-оранжевое пламя. Из яйца торчали чьи-то ноги в ботинках модного апельсинового цвета. Точнее, не чьи-то, а определенно профессорские. Желая прибыть в СССР при полном параде, он настоял на них, как ни противились посланцы Сталина.

Ульрих Федорович сидел внутри аппарата, изрыгавшего шумное пламя, загораживая собой гибнущий дирижабль.

Щенок дворняги против бульдога. Котенок против тигра.

Странный аппарат снижался чуть медленнее дирижабля, и от этого казалось, что ничего страшного вроде бы не происходит, но земля приближалась неумолимо, как и аэроплан. Пассажиры ничего не могли поделать, но сидеть сложа руки не позволяли характеры. Зная, что ничего не найдет, Деготь зашарил по карманам. Так ничего и не найдя там, тоскливо пробормотал:

– Хоть бы наган!

Шанс, что профессор попадет в летчика одной пулей из семи, был минимален. И хорошему стрелку понадобилась бы для этого удача, сбереженная за половину жизни, но все-таки какой-никакой шанс был. Дохлый-дохлый, но был, а вот нагана у профессора не было.

Но это никак не повлияло на то, что случилось. У Судьбы крепкая рука!

Все произошло у них на глазах.

Дождавшись момента, профессор бросился вперед, наперерез аэроплану.

Избегая столкновения, триплан взмыл вверх и перелетел через баллон, но достойный немец, не довольствуясь этим, развернувшись, бросился за ним. Теперь роли сменились. Щенок гнался за тигром. Отшвырнув кого-то плечом, Малюков бросился к иллюминаторам левого борта.

Федосей ахнул. Он лучше других представлял себе скорость аэроплана, но бескрылое яйцо моментально догнало триплан и, соизмерив свою скорость с атакующей машиной, зависло над ее хвостом.

В потустороннюю жизнь Федосей не очень-то верил, но фиолетово-оранжевое пламя наверняка было родом из самых глубин ада. Оно только слегка коснулось фанеры и перкаля, как те вспыхнули. В секунду сбившись с рокового курса, аэроплан клюнул носом вниз и, разматывая нитку жирного черного дыма, кувыркнулся к земле. Профессор нырнул следом. Деготь в голос охнул, но Федосей мог поклясться в том, что маневр этот был не вынужденным, а свободным. Маневр рыбы в воде или птицы в воздухе. Провожая падение самолета, его взгляд натолкнулся на близкую землю. Руки сами собой вцепились в обивку.

– Всем держаться!!!

Теперь-то его послушались все.

Твердь летела навстречу, прорастая деревьями и холмами. Мелькнул в иллюминаторе дым, потом там же мелькнула береговая черта и пенящиеся валы морской воды, бьющие в берег.

Моторы ревели, пытаясь удержать многотонную махину в воздухе, но только отсрочивали падение.

Женщина, не в силах сдержать страх, завизжала.

Визг прервался, когда дирижабль ударился о землю. Удар подбросил кабину вверх, а через мгновение ее сотряс новый удар. Федосея, вцепившегося в диван, оторвало от мягкого плюша и стальных пружин и швырнуло о стену. Один из диванов явно был заодно с летчиком-убийцей. Обманчиво-мягким углом он въехал чекисту в солнечное сплетение, выбив из Малюкова дух и возможность двигаться. Несколько секунд он боролся с болью, с мычанием втягивая в себя воздух. Пытаясь разогнуться, Федосей всем телом чувствовал дрожь рушащихся стен.

И вдруг все стихло.

После грохота ломающегося железа нарастающий шелест опадающей оболочки не казался громким.

Люди поднимались, не понимая живы или нет. Кабину сплющило, пол покрывал слой битого стекла и покореженной мебели.

Пастор вертел головой, соображая, на что это все похоже. На ад или на чистилище… Мысли о рае разбитая кабина никак не вызывала.

Деготь пришел в себя первым. Они остались в живых, но самое страшное не кончилось. Самое страшное только спряталось… Достаточно одной искры, и сомнений у пастора не останется. Все это превратится в огненный ад.

Придерживая одной рукой другую, агент Коминтерна скомандовал:

– Что вытаращились? Бегом! Бегом отсюда! Марш, марш!!!

Он забросил на плечо все еще хватавшего ртом воздух товарища и, подавая пример, побежал к выходу.

Германия. Побережье Балтийского моря
Июнь 1928 года

Судьба пока была на их стороне. Дверь на их счастье не заклинило, а выбило наружу.

– Дыхание… – прохрипел с плеча товарищ. – Не дыши…

Деготь послушался, задержал дыхание и припустил в сторону ближнего холма.

Десять шагов, двадцать… Чекист позволил себе вдохнуть, хотя водорода в этом воздухе было куда больше, чем кислорода. Тридцать, пятьдесят… Чувствуя, что задыхается, он все-таки прибавил. Аппараты легче воздуха имели дурное свойство – взрываться после аварии, и наблюдать за этим было бы лучше издалека.

Кряхтя и качаясь, Деготь забрался на вершину и только там остановился. Федосей сполз с плеча и, так и не сумев разогнуться, оставаясь на корточках, восстанавливал дыхание. С перекошенным страдальческой гримасой лицом он смотрел то в небо, то на оседающий дирижабль.

Движение он заметил не в небе – из развалин, не прошло и пяти секунд, выскочили коммерсанты с саквояжами. Пилоты вытащили пастора и даму. Последним, таща чемодан, воздушный корабль покинул молодожен.

Вытянувшись короткой цепочкой, беглецы рванули в сторону леса.

Федосей, сидя на корточках, смотрел на эту гонку, гадая, повезет ли попутчикам.

– Видишь его?

Отдышавшийся чекист, гадая, не их ли чемодан спасают, отозвался.

– Да вон они бегут…

Косо глянув на бегущих, Деготь раздраженно проворчал:

– Да черт с ними. Профессор где?

Федосей не успел ничего сказать. Впереди грохнуло.

Оседающие в себя развалины небесного левиафана подбросило выше деревьев. Сереющий вечерний воздух вокруг окрасился оранжевым, и остатки гордого покорителя небес снова взмыли к облакам, но всего лишь для того, чтоб огненным дождем пролиться на лес.

Оранжевый шар раздулся, затмевая собой все, и в секунду словно бы потемнел. Вверх потянулись языки пламени. Огненные столбы протуберанцами жадно рванулись в разные стороны. Волна жара сбила их с ног и прокатилась над головами. Несколько деревьев впереди вспыхнули, но это стало последним бедствием. Груда металла и прорезиненной ткани превратились в огромный костер, выбросивший в небо высокий черно-красный хвост дыма. Внутри него еще что-то взрывалось, но с первым ударом это уже было не сравнить. Уши, только что словно набитые ватой, вновь обрели возможность слышать, и к реву пожиравшего останки небесного гиганта пламени добавился ритмичный шум за спиной. С трудом отрывая себя от грандиозного зрелища гибнущего дирижабля, Федосей посмотрел назад.

Холм, за которым они укрылись, оказался дюной. В сотне шагов позади советских шпионов жило своей жизнью Балтийское море. А там…

Прямо по воде, нелепый в своем костюме, галстуке и апельсиновых ботинках из моря выходил профессор. Он оглядывался, словно его кто-то преследовал, а может быть, просто запоминал место.

– Живой! – обрадовался Федосей и тронул рукой товарища. – Смотри – живой!

Профессор шел прямо. Набегавшие сзади волны били его по икрам, но он, не сбиваясь с курса, шел к людям. Не шатаясь и не торопясь. Федосей хотел было его окликнуть, поторопить, но остановился. Профессор был прав. Все самые важные дела они уже сделали – спаслись. Куда еще теперь торопиться?

Не говоря ни слова, герр Вохербрум прошел мимо них (они только разошлись, не решаясь предложить помощь) и, выбрав место, где вода не достигала песка, уселся там, с отвращением глядя на мокрые брюки.

– Вы не ранены, Ульрих Федорович? – осторожно спросил Деготь, не представляя, что могло произойти с профессором в воздухе.

– Я? Нет… – тот тряхнул головой. – Но как же я расстроен!

Немец сердито принялся сдирать с себя мокрую одежду, поглядывая на жирный дымный хвост в небе над дюнами. Он пытался делать это спокойно, но чувства переполняли его и в сердцах, не сдержавшись, хлестнул пиджаком по песку.

– Да как они только посмели! Мирное время! Гражданский аппарат!

Чекистов это тоже удивляло, но не так сильно.

Вряд ли это было случайностью – встреча дирижабля и самолета – убийцы дирижаблей могла быть закономерной (тут профессор абсолютно прав) в военном небе, где-нибудь над пригородами Лондона, но не через десять же лет после окончания войны и не тут, на краю Германии?

Конечно, людям свойственно преувеличивать собственную значимость, но вряд ли кто-то из пассажиров мог представлять для кого-то такую ценность, чтоб ради него устроить нападение на дирижабль. Не ради же семейной пары, парочки пьяниц или пастора кто-то решился на рискованную воздушную акробатику?

Во всяком случае, Ватикан вряд ли пошел бы на это, даже если б патер метил в новые Лютеры …Из-за них самих? Смешно…

Ответ мог быть только один: кому-то очень не хотелось, чтоб профессор добрался до СССР. А вот почему? Из-за чего?

– Кстати, что это было?

– «Это» – это что?

– Ну, то, на чем вы так ловко летали…

Профессор вздохнул.

– Это, молодые люди, называется ранцевый реактивный двигатель. Собственное изобретение. Жаль, утонуло…

Он с сожалением посмотрел на море.

– Ну да я полагаю, что лучше потерять изобретение, а не жизнь… Вы согласны?

– Натюрлих, профессор. Между прочим, очень мне ваш аппарат, профессор, одну штуку напоминает.

– Яйцо? – чуть смутился профессор.

– Да нет. Не формой. Цветом…

Немец поднял брови в недоумении. Подумав мельком, не выдаст ли своими словами какую-то тайну, Малюков продолжил:

– Приходилось мне как-то раз видеть летательный аппарат с похожим выхлопом.

– С крыльями? – неожиданно ревниво поинтересовался профессор.

– Не разобрал, – честно ответил Федосей, – издали наблюдал. И шумел он погромче вашего.

– Что ж… Может быть… – отозвался немец. – В науке такое бывает. Если кто-то из ваших конструкторов решал сходную задачу, то, возможно, он шел тем же путем, что и я.

Сообразив, что это может значить для него, он беспокойно завертел головой от Федосея к Дегтю.

– Но ведь у вас нет таких аппаратов? Или…

– Нет, нет, – успокоил его коминтерновец. – Я так такой аппарат впервые вижу.

«А я – нет!» – подумал Малюков, но высказывать свою мысль не стал.

– А запасного у вас точно нет?

– Нет, – почему-то с гордостью ответил профессор. – Эта, как вы говорите, «штука» создана в единственном экземпляре.

– А скажите, профессор, это все…

Федосей указал бы на аппарат, будь он перед глазами, но его не было, и Малюков сделал легкое движение кистью, обозначающее все, что тут только что сделал на своем аппарате гениальный немец.

– Это только на земле применимо?

– Ну, разумеется, нет. Такому аппарату самое раздолье за атмосферой, там, где нет сопротивления среды.

Федосей покачал головой, соглашаясь разом и с профессором, и с самим собой. Теперь-то ясно становилось, почему ОГПУ так интересовалось неизвестными изобретателями, что своими, что зарубежными. Из такого изобретения террор-машину делать, что микроскопом гвозди забивать. Для такого изобретения это такая малость… Тут, если прочитанного недавно Циолковского вспомнить, да свой африканский вояж, да общие настроения в народе – все очень хорошо один к одному прикладывается. Выходит за атмосферу молодая советская республика, туда, где нет ни угнетенных, ни угнетателей. Зачем? Так очевидно ведь. Из самой сути революции ответ вытекает – чтоб на всей Земле не осталось ни тех, ни других. Ни угнетателей, ни угнетенных. Как все это образуется, пока говорить рано, но наверняка образуется. Так что такого немца беречь надо. Холить и лелеять. Самое время, между прочим…

Вокруг того уже натекла лужа, и он начал постукивать зубами.

Июнь, конечно, летний месяц, но Балтийское море это все-таки Балтийское море, а никак не Черное. Не говоря ни слова, Деготь стал стаскивать с профессора мокрую одежду. Тот почти не сопротивлялся, когда Федосей набросил ему на плечи свой пиджак и принялся выжимать мокрые брюки. Ульрих Федорович пытался встать и пойти на розыски чемоданов, но Федосей остановил его.

– Боюсь, наш багаж не уцелел. Придется вам пока обойтись тем, что мы имеем.

– Вы думаете, что все так плохо? – проклацал зубами немец. Прыгая с ноги на ногу, он пытался согреться.

– Почему плохо? Напротив, все отлично!

Штанины перекрутились, из них потекла мутная балтийская вода. Озабоченно глядя на занавесивший половину неба дым, Деготь заметил:

– Мы живы – и это хорошо. Видимо, профессор, вы недооценили свою голову. Те, кто послал за нами сбитый вами самолет, оценили ее гораздо выше.

– Вы так считаете?

– Разумеется. Я просто не вижу другого разумного объяснения.

Он встряхнул выжатыми брюками. Воздух наполнился песком и брызгами.

– Кто-то очень не хочет, чтоб вы попали туда, куда хотите. Причем настолько «очень», что не пожалел ни техники, ни людей.

– Я даже не знаю, что вам сказать, – подумав, нерешительно сказал профессор. – Все-таки мне, простите, в это не очень верится.

Профессорский пиджак хрустнул и выпустил из себя еще одну лужу.

– А вы обретайте веру постепенно. Сперва поверьте, что за домом все-таки велось наблюдение.

Профессор удрученно кивнул.

– Видимо, в этом вопросе вы были правы…

– Видимо, да, – согласился Деготь. – Если хотите знать, то у меня есть только два объяснения случившемуся…

Это заинтересовало даже Малюкова, у которого нашлось только одно объяснение происходящему.

– Ну?

– Либо за нас взялась какая-нибудь серьезная спецслужба, вроде французской или британской, либо…

Деготь серьезно посмотрел то на одного, то на другого. Малюков кивнул.

– …либо у меня мания преследования.

Мнение свое Федосей оставил при себе. Резон в словах товарища имелся. Найти их могли бы только хорошие профессионалы. Германским спецслужбам это было бы, конечно, легче, но им не было никакой нужды проводить такие сложные комбинации – с аэропланами и дирижаблями. Те могли арестовать их в любой момент. Значит, все-таки гости… Но почему? Откуда они вообще узнали про профессора? Та же мысль пришла в голову и Дегтю.

– Профессор, прошу вас, припомните, кто еще знал о вашем желании поехать в СССР?

– Никто. Я не распространялся о своих планах.

Чекисты переглянулись и пожали плечами. Чудес на свете не бывало. Объяснение должно найтись.

– Может быть, в частных разговорах…

– Нет.

Федосей взмахнул полувыжатым пиджаком, разбросав вокруг песок и брызги.

– Значит, письмо… Откуда-то ведь они узнали о вашем желании…

В голове у Дегтя замаячило объяснение. Оно было настолько очевидно, что других просто не требовалось, но уж больно верить в него не хотелось. Оно означало, что все теперь станет с ног на голову…

Все прояснить мог, конечно, только сам герр Вохербрум. Уже догадываясь, что услышит Деготь, все-таки спросил:

– Скажите, профессор, а как вы обратились в Советское посольство?

– Я не обращался в Советское посольство.

Немец поднялся, отряхивая колени от песка, и требовательно протянул руку за брюками.

– Во все времена чиновники везде одинаковы. Я написал прямо господину Сталину в Кремль.

Федосей переводил взгляд с одного на другого. Он уже все понял.

– И отправил его почтой…

Федосею, хоть он и ждал чего-то такого, показалось, что ослышался.

– Простой почтой?

– Разумеется. Германская почта весьма аккуратна…

Чекисты переглянулись. Крестьянская простота бывает полна хитрости, а вот простота ученого человека бесхитростна, но как выяснилось, не менее сокрушительна.

– И что же, если не секрет, вы написали товарищу Сталину?

Деготь спросил в общем-то просто так, но с большой дозой иронии.

Правда, ирония относилась исключительно к выбранному профессором способу донести до Вождя мирового пролетариата свои мысли. Если уж сам товарищ Сталин заинтересовался письмом из Германии, то, видимо, было там что-то полезное для Страны Советов или Мировой Революции.

Посланное обычной почтой, послание прошло всю Германию, всю белопанскую Польшу, до сих пор скрипящую зубами в сторону своего великого восточного соседа, прошло через руки десятков людей, каждый из которых мог лишь любопытства ради вскрыть конверт, на котором большими буквами написано «СССР, Кремль, Сталину», и посмотреть, чего хочет от вождя мирового пролетариата рядовой немецкий обыватель.

С тем же уважением к конспирации и конфиденциальности можно было бы напечатать его в любой газете.

Для профессора это ничего не значило, а вот для чекистов значило много. Они посмотрели друг на друга, и Федосей досадливо сплюнул.

– Да, уж… Хорошо, что просто открытку не послал.

– А ты думаешь, что-нибудь изменилось бы?

Деготь развел руками, мол, ничего не поделаешь. Впрочем, почему ничего? Кое-что они как раз могли сделать. Только это были мысли следующей минуты.

– Так что же товарищ Сталин узнал от вас?

– Я предлагал Советской России свои услуги в построении такого вот аппарата.

Он кивнул на море, в котором теперь и покоилось его изобретение.

– Только, конечно, побольше размером и вооруженный… Для выхода за атмосферу Земли.

Германия. Росток
Июнь 1928 года

…Пароход оказался старой посудиной, место которой было на вечном приколе в каком-нибудь темном уголке забытого цивилизованными нациями порта. Причем в лучшем случае в виде плавучего угольного бункеровщика. От него даже пахло не свежестью балтийской воды, а старостью и крысами. Неудобно было, конечно, вести профессора в СССР на этом, но ничего другого подходящего в порту не оказалось.

Чекисты осторожничали. После приключений в небе над Германией приходилось ждать всяких неприятностей и на море, которое никому не принадлежало и со времен фараонов оставалось местом, открытым для любого произвола…

Рискнувших плыть на этом морском чуде к президенту Маннергейму оказалось немного, и на троих беглецы получили четырехместную каюту.

Деготь быстренько обежал корабль, пытаясь понять, каких неприятностей можно ожидать от старого корыта с норвежским экипажем. Вернувшись, сообщил – корабль грузопассажирский, везет лес и еще что-то железное в ящиках на палубе…

Не дразня судьбу, путешественники заперлись и до отхода безвылазно просидели, прислушиваясь к перекличке гудков в порту. Билеты, конечно, были куплены по поддельным документам с соблюдением всех предосторожностей, но каковы возможности тех, кто их выслеживал, они не знали.

Федосей посматривал на часы, считая минуты. Деготь постукивал тростью, а профессор теребил новую бороду. Все немного успокоились, когда пароход дал гудок и мимо них поплыли строения порта. Запахи гниющих водорослей и краски сменил запах соленой свежести.

Истосковавшийся в четырех стенах профессор представил, как волны набегают на корабль непрерывной чередой, а ветер подхватывает соленые брызги и бросает их в лица пассажиров, расположившихся в удобных шезлонгах на палубе, и вздохнул. Новые его товарищи деликатно, но твердо настояли на том, чтоб он не покидал каюты и не отклеивал бороды до тех пор, пока посудина не придет в Финляндию. Это должно было произойти рано утром. Глубоко в душе он сердился на это ограничение его свободы, но все же понимал, что русские в чем-то правы. Если кто-то не пожелал новенького дирижабля, отчего кому-то жалеть эту ржавую посудину?

С этими мыслями он и заснул, пожелав новым друзьям спокойной ночи.

Но спокойной ночи не получилось.

Их сон смел глухой взрыв, от которого махина корабля вздрогнула.

В свете оплетенного металлической сеткой ночника беглецы переглянулись, ожидая, что кто-нибудь объяснит, что случилось. Молчание длилось не более двух секунд. За это время свет мигнул, плавно погас, но вновь разгорелся, правда, теперь ощутимо слабее. Федосей сбросил одеяло и начал быстро одеваться.

– Айсберг? – тихо спросил профессор, натягивая одеяло до подбородка.

Натягивая брюки, Федосей, стараясь казаться спокойным, отозвался.

– Зря вы, Ульрих Федорович, сразу думаете про хорошее… Рановато для айсбергов, да и широты не те.

Он рывком поднялся, вставляя руки в рукава рубахи.

– Морская мина с той войны, – предположил Деготь, шнуруя ботинки. – Или бомба с часовым механизмом… Черт! Были там, в буфете, когда я билеты покупал, две рожи…

– В общем, ничего хорошего… – остановил его речитатив Малюков. – Я бы на вашем месте, профессор, на всякий случай тоже оделся бы. Мало ли что…

Немец начал подниматься, но тут пароход качнуло, словно в скулу ему ударила волна, и профессора отбросило к стене. Крен стал настолько заметен, что сверху посыпались вещи. Чекист и коминтерновец переглянулись. Была ли авария случайной или нет, они не знали, но это никак не меняло их задачи – доставить профессора в СССР целым и невредимым.

– Наверх, – скомандовал Деготь. – Выходите на палубу, на левый борт.

Он выскочил в коридор. В распахнутую дверь влетели крики немногочисленных пассажиров, и без объяснений понявших, что дело плохо.

По темной накренившейся палубе, едва освещенной ущербной луной, метались люди, кто-то командовал, скрипело железо, звенело бьющееся стекло. В воздухе висели проклятия и детский плач. С тонким звуком певуче рвались тросы и вниз соскальзывали груды тюков, уложенных на палубе. Не выдерживая удара, ограждение из тонких металлических прутьев гнулось и рвалось. Огромные ящики, недавно принайтованные к палубе, двигались и съезжали в непроглядную глубину моря, вышвыривая наверх фонтаны соленой воды.

На их счастье, оно оставалось спокойным. Если б не это, у них не было бы шансов…

Жестяной голос капитана на мгновение перекрыл гомон.

– В лодки, в лодки, в лодки. Пассажиры проходят…

Из темноты появился Деготь.

– В лодку! – заорал он куда громче капитана. – В лодку! Быстро!

Палуба накренилась, пенистая волна набежала до щегольских профессорских ботинок. Ульрих Федорович остановился, беспомощно глядя на абсолютно черный горизонт. Водная гладь простиралась во все стороны, не суля ни спасения, ни надежды.

– Хватай его!

Федосей аккуратно подхватил опешившего от происходящего немца и опустил его в руки товарища.

Зная, чем кончаются кораблекрушения, они заработали веслами, стараясь отплыть от гибнущего корабля подальше. Через полкилометра Федосей поднял весло и положил руку на плечо Дегтю. Сквозь опустившийся туман умирающий корабль казался зыбким контуром.

– Нас спасут? – осторожно спросил профессор. Он зябко кутался в пиджак, глядя на силуэты лодок, спешащих, как и они, отплыть подальше от тонущего судна. Полуотклеившуюся в суматохе профессорскую бородку трепал ветер.

– Обязательно, – бодро отозвался Деготь, отрывая ее и бросая в море. – Главное – кто?

– Не понимаю вас, – поежился от ночной прохлады Ульрих Федорович. – Разве это принципиально?

– Очень принципиально! – объяснил Федосей. – Могу поспорить, что в первых рядах спасателей приплывут те, кто и отправил корабль на дно. Должны же они убедиться, что вы мертвы. Или вы до сих пор считаете это все цепью забавных случайностей?

Деготь согласно оскалился. Профессор этой его радости не разделял и улыбнулся только из вежливости.

– Теперь-то вы верите, что все наши предосторожности были не напрасны?

В темноте профессора почти не было видно. Он довольно долго молчал, и его смех стал неожиданностью.

– Как раз сейчас я вижу, что все наши предосторожности оказались тщетными…