Текст книги ""Фантастика 2024-42". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Яна Алексеева

Соавторы: Михаил Зайцев,Дмитрий Суслин,Владимир Перемолотов,Андрей Раевский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 154 (всего у книги 351 страниц)

Гаврила покачал головой, удивляясь происходящему. От холода он плохо соображал. Мысли, словно ленивые рыбы в ледяной воде, медленно толкались в черепе, и вдруг всё встало на свои места.

Глыба качнулась вперёд, потом назад, и снова вперёд. Масленников словно бы увидел, как мститель за поруганного Бога навалился на гранитную глыбу худым плечом и толкает, толкает её вниз…

Он только не мог сообразить – зачем? Камень мог упасть, самое близкое, в десяти шагах впереди. Совсем старик умом двинулся на морозе, что ли? Или мозги напрямую отморозил?

Камень упал с третьего толчка. Он отпрыгнул, оттолкнувшись от скалы, и рухнул на снег. На мгновение глыба замерла, сдерживаемая льдом, но смёрзшийся снег не смог удержать её, и она провалился вниз, насквозь пробив снежный мост.

Вот тут Гаврилу и осенило!

Он вскрикнул, но ветер затолкал крик назад вместе с пригоршней снега, да и кто бы услышал его, если б он закричал? Только снег и ветер, а этим двоим было всё равно: уцелеет он или нет…

Мост под ногами дрогнул и медленно, словно нехотя поехал вниз. Гаврила козлом скакнул вперёд, пытаясь обогнать смерть раз, другой…

Перед глазами мелькнуло только что виденное – пропасть, заполненная пляшущими снежинками и каменные стены уходящие в бездну.

Замёрзшие рыбы в голове всплеснули хвостами и бросились в разные стороны, а сам он прыгнул вперёд, пытаясь ухватиться за камень, но промахнулся. Скрюченные пальцы только скользнули по ледяной корке, и обрушившийся сверху поток рыхлого снега увлёк его за собой.

Глава 37

То, что Смерть его не нашла и в этот раз, он понял едва пришёл в ум.

Холод, темнота и резь в груди это не смерть, это жизнь! Эти чувства вынули его из небытия, заставили тело изогнуться в приступе кашля. Только эти три ощущения связывали его с миром. Ещё не пошевелив рукой, он попробовал вдохнуть. Получилось!

Воздух вошёл в грудь, сделав ощущения холода внутри совершенно невыносимым.

Рук он не чувствовал и даже не знал есть ли они ещё у него. С ногами было лучше – что-то там всё-таки чувствовалось от колен и выше.

Он попытался встать, но не смог пошевелиться. Страх пружиной развернулся, когда он, представил в навалившейся тьме заледенелые обломки на месте рук, и ног и самого себя – безрукого и безногого, остывающего в снежной могиле, но в этот раз страх не дал ему силу. Спасительный пот не выступил на замёрзшей коже, оставив его беспомощным во власти тьмы и холода, но отчаиваться было рано. Он всё ещё был жив!

Стучало сердце, хлопая по рёбрам, грудь просила воздуха…

Представив, где должны быть плечи он по привычке шевельнул ими. Тишина вокруг рассыпалась хрустом. Он не понял что там хрустело – то ли кости, до нечувствительности прихваченные морозом, то ли это снег хрустел, сминаясь под ним… Но обошлось!

Дёрнувшись всем телом, Гаврила смог освободить руки. Он не видел их и не чувствовал, но откуда-то знал, что они у него есть. Ничего не видя, он несколько раз ударил руками о тьму вокруг себя. Левая рука откликнулись тупой болью, и Масленников сообразил, что попал по камню. Спеша разогнать кровь, он ударил туда же правой рукой и обрадовался боли, почувствовав, как от отмороженных пальцев та взлетела к плечу.

Снег показался ему огромным зверем и он, как учил Мусил, зарычал, нагоняя боевую злость, но его хрип не ушёл никуда дальше снежной могилы, затерялся между снегом и льдом.

Сбросив с лица мелко искрошенный лёд, Гаврила руками толкнул снег над собой. Темнота там треснула, он услышал, что что-то посыпалось, и над головой мелькнул тусклый свет.

Теперь он мог разглядеть себя.

Изломанные пальцы казались когтями. Они не разгибались и, чтоб почувствовать их, Гаврила попытался сжать кулаки. Ничего не вышло. Руки не повиновались ему.

В отчаянии закусив губу, он несколько раз тряхнул плечами, разгоняя кровь.

Боль была неожиданной, но и она была счастьем.

Спеша успеть за движением крови, Гаврила дёрнулся раз и ещё раз и руки, словно плети, тоже дёрнулись, очертив вокруг него полукружье. Боль от этого движения, словно стекла с плеча ниже, и добралась до локтей. Она выжимала слёзы, но Гаврила счастливо засмеялся. Он жил, и тело постепенно выныривало из ледяного безразличия смерти…

Уже не боясь, что пальцы раскрошатся на мелкие бескровные осколки, он попытался ударить кулаком по кулаку. От слабости у него это получилось только с третьего раза, зато как получилось!

Снег вокруг него словно взорвался. Темнота раскололась и выплеснулась вверх фонтаном снега. В одно мгновение вместо тьмы перед собой он увидел голубое, голубое небо. Свет и свежий воздух отогнали безумие, и он вздохнул раз, другой, очищая голову от чёрного тумана.

Подбадривая себя криком, оттолкнулся спиной и поднялся на ноги. Несколько мгновений он стоял, пытаясь удержаться, и скрюченными пальцами хватая пустоту вокруг, но то ли слабость, то ли ветер, качнули его вперёд, и он покатился по снежному склону вниз, вниз, вниз…

Снег рванулся следом, но тут Гавриле повезло. Он зацепился ногой за камень, оттолкнулся, и его рывком отбросило в сторону, за гряду так и оставшихся на поверхности снежного поля камней. Снежный вал, набирая скорость, унёс его смерть вниз. Через несколько мгновений Гаврила поднялся. Голова сама собой повернулась в сторону затихающего грозного грохота. Далеко внизу вспухало снежное облако, превращаясь в тучу и закрывая собой петли реки.

Где-то в нём, в этом облаке, перемешанный со льдом, снегом и мелкими камнями летел и жрец.

От жалости к себе Гаврила заплакал маленькими злыми льдинками, но даже тут не подумал, что жрецу повезло больше чем ему.

До гребня оставалось всего ничего. Подвывая от боли, он поднялся и, медленно переставляя ноги по рыхлому снегу, захромал вверх.

За гребнем стало легче.

Ветер остался позади, задержанный скалами и Масленников, сперва медленно, давая избитому телу возможность разогреться и вспомнить, для чего нужны руки и ноги, а потом всё быстрее и быстрее пошёл вниз. Холод уходил из него понемногу, словно кто-то незримый и огромный отхлёбывал его из человеческого тела. Он чувствовал себя ножнами меча, вечность пролежавшего в снегу, из которого постепенно, вершок за вершком выходило ещё более холодное лезвие.

Шаг, другой, десятый… Кости сдвигались, мясо обретало чувствительность, напоминая герою о том, что он хоть и везуч, но всё же смертен.

Не забывая смотреть под ноги, Гаврила поглядывал и на руки. Перед глазами всё ещё стоял снежный фонтан, освободивший его из-под лавины.

Можно было бы и это спихнуть на колдовство знакомых колдунов, но уж больно хорошо связывались между собой удар по замёрзшей руке и снежный вихрь, разваливший его могилу на части. Как же так? Неужели всё-таки это он сам? А может быть всё-таки чудо?

Размышляя над этим, он переставлял ноги всё реже и реже и, наконец, остановился. Любопытство, что сидел внутри оказалось сильнее холода и ветра.

Вытянув перед собой руки, он смотрел на оттаявшие пальцы. Живая вода сделала своё дело, и не было там ни крови, ни струпьев. Гаврила сжал их в кулаки, растопырил и начал вспоминать, как держал руку в тот раз. Большой и указательный палец сошлись в кольцо, а остальные, так и не коснувшись ладони, замерли, охватив пустоту, словно рукоять невидимого меча.

Несколько мгновений Гаврила стоял, собираясь с духом, а потом, зажмурившись на всякий случай, несильно хлопнул одной рукой по другой…

Ничего…

Звук был такой же, как если б он стукнул кулаком по бревну – глухой и короткий. Не щелчок, словно топором по промёрзлому дереву, что разметал снег над ним, а обычный глухой стук, в котором не было ни волшбы, ни колдовства. Гаврила попробовал ещё дважды, с каждым разом всё смелее и смелее, и только тогда разжал пальцы и открыл глаза.

Ничего…

Неудачу он воспринял с каким-то облегчением.

Неправильно было ему надеяться на колдовство, неправильно… Одно дело надеяться на оружие, на меч, на щит, пусть даже и такой странный, надеяться на себя и совсем другое – волшба… И тут же следом, острое сожаление… Если б это оказалось правдой!

– Но ведь было же что-то? – спросил он неизвестно кого, не желая терять надежду. – Было же? Значит могу?

Он повертел полусжатым кулаком перед глазами. Секрет, если он и был, был именно в нём. Щит-щитом, но и колдовство не последняя вещь в жизни. Он вспомнил, как Джян-бен-Джян швырялся в него огненными шарами и передёрнул плечами. Нет, что и говорить и щит, конечно, тоже отличная штука, если им пользоваться умеешь, но вот так вот запросто огнём кидаться – тоже ведь не последнее дело…

Пальцы сжимались и разжимались, словно жили своей жизнью и Гаврила ударил ладонью по другой руке… И чудо случилось. Непонятно как, и непонятно из-за чего, но случилось.

В воздухе звонко грохнуло, словно где-то над ухом пастух взмахнул кнутом и впереди, прямо посреди снежного поля поднялся, взвихрился снежный вихрь.

Он замер не то чтобы, не веря себе, но всё же сомневаясь.

И ещё р-р-р-аз!

И опять вихрь, опять грохот.

Сердце поднялось к горлу и опять упало вниз. Волна жара прокатилась от сердца до замёрзших пяток. Он сел прямо в снег, наблюдая, как опадает внизу снежное облако.

Мысль нырнула в прошлое, и вернулась, принеся объяснение многому тому, что до этого мгновения было тайной. Митридан, собака! Вот оно что! Говорили ему ведь знакомые колдуны – будет тяжко, так в ладоши хлопай! А он не верил! Ума не хватало! Вот радость-то!

Не зря верно, говорили-то… Вот они ладошки-то у него теперь какие… Волшебные… Колдовские…

Гаврила не удержался и ещё пяток раз стукнул по кулаку, приноравливаясь к новому умению. После каждого удара в снежном насте, словно что-то вскипало, и изнутри пыхало дымом. То есть не дымом, конечно, а эдаким снежным дымком, скорее холодным, напоминавшим более пар, что шёл изо рта зимой, чем тот, что выплёскивал из окна бани, когда на раскалённые камни плескался ковш то ли кваса, то ли браги. Как бы то ни было, забыв о холоде он любовался и на белёсый пар и на ямины, что случались в тех местах, куда попадало волшебство, выскочившее из его кулака.

Правда, полного счастья всё-таки не получалось. Как ни старался он расколоть кулаком какую-нибудь скалу или камень – ничего у него не получалось… Хоть ты тресни!

Перед тем, как начать спуск он поднялся к ближайшей скале, чтоб попробовать свои силы на изъеденной временем и водой каменной глыбе, но – нет!

Четыре раза напускал он на старый камень обретённое волшебство, но тщетно. Свалилось откуда-то несколько камней, что иначе, чем насмешкой Богов или колдунов Гаврила и не назвал бы. Но что делать? Спасибо колдунам и за то, что есть. Ай да Митридан, язви его в лодыжку!

«Попадись ты мне только, – с замиранием сердца подумал Гаврила, дыханием согревая волшебный кулак. – Скажу спасибо…»

В сладких предвкушениях Гаврила перелез через гряду камней, и вновь перед ним оказалось снежное поле с наклоном уходящее вниз, а вдалеке, в самом конце белое искристое полотно снега и льда пересекало коричнево-зелёная полоса, скорее всего камни и кусты, обозначавшие границу зимы и лета. Уже намётанным глазом Гаврила увидел путь, что безопасно уводил его в сторону, через камни и ледяные завалы. Безопасной дорогой, дорогой в холоде и ветре…

Он запахнул заледеневшую, стоявшую колом волчовку и подумал о колдовстве. Не о кулаке своём удивительном, а о том колдовстве, что могло бы в один момент, миновав эту снежную равнину, доставить его от этих камней прямо к кустам, что наверняка ведь приготовили для него что-то вкусное…

Только где ж его взять, такое колдовство?

В его кулаке сейчас была скорее, чужая смерть, чем собственные удобства. Что делать – не судьба, видно…

Просто так, без умысла, от лихости, он ударил по кулаку, целя в снег перед собой, и тот послушно вспух привычным уже холодным дымом.

Зря он на Судьбу сетовал!

Она словно подслушала его, и сделала шаг навстречу, протянула руку…

Снег впереди него дрогнул и рывком сдвинулся вниз.

Масленников понял, что сейчас случится, прыгнул за камни, но обошлось… То есть это он подумал, что обошлось, а на самом деле снег дрогнул не только впереди, но и позади него. Он рванулся из-под ног, словно прижжённый шальным угольком конь…

Видал он уже черепах, перевёрнутых на спину, и сейчас они и припомнились, ибо ничего другого в голове не осталось. Уже через мгновение герой лежал на щите и скользил на нём по снежному насту вниз, вниз, вниз, то ли к смерти в очередной раз, то ли к славе…

Щит швыряло то в одну то в другую сторону, а он, словно та самая черепаха, болтался на нём, задевая ногами снег. Страх пробил его, словно крепкая палка – тонкий ледок.

Страшна была не смерть. Страшна была неожиданность.

Он зарычал, застигнутый страхом, попытался встать, но движение опять опрокинуло его.

С каждым мгновением он летел вниз всё стремительнее.

Спуск, казавшийся таким ровным и мягким, словно кошка когти из мягкой лапы выпустил камни и заледенелые до каменной прочности сугробы, да вдобавок далеко впереди нарисовались стоявшие частоколом большие камни, за которыми, правда, уже видна была зелень деревьев. Он тут же представил, как он с разгона втемяшивается в такой валун головой, мордой, телом и проорал всему миру, всем Богам и надвигающимся камням:

– Было у отца три сына… Младший был дурак!

Он попытался ногой придержать неодолимое движение вниз, но щит от этого только закрутило так, что и дурак бы сообразил, что если не остановиться, то он свою многоумную голову расшибёт ещё раньше, чем доберётся до увиденных внизу камней.

У щита же не было, похоже, ни головы, ни страха, а может быть колдовской причиндал за свою, несомненно, долгую жизнь повидал и не такое, и оттого ничего не боялся, а летел прямо, как ворона летает, не думая о седоке. Он подпрыгивал на мелких снежных кочках и разбивал те, что побольше, выворачивал пласты снега, засыпая им окрестные камни.

Всё бы ничего, но очень скоро кочки превратились в сугробы, и никто не мог сказать ему, что скрывает снег – лёгкий сугроб или камень.

Страх неминуемой смерти закрутил Гаврилу, но у него хватило сил собраться.

В последний момент, когда снежная стена надвинулась на него, он вскинул кулак, и ударил… Стена вмялась, и осыпалась снежным вихрем. Каким-то чудом он услышал шорох трущихся друг о друга льдинок. Щит с седоком влетел в молочно-белое марево, и Гаврила, боясь неизвестности (кто знает, что там за ним – снег, камень, лёд?) ударил ещё дважды.

После второго удара впереди с грохотом осыпалось что-то, и блеснул солнечный свет, ярко-жёлтый на голубом.

У него хватило любопытства оглянуться. В искристо-белой снежной стене его волшебство пробило дыру, сквозь которую виден был освещённый солнцем коричневый край скалы, мелкими зубцами впившийся в бело-голубое небо… Сверху, со снежного навершья сеялся сухой мелкий снег.

Вот это рука! Вот это колдовство! Смотреть бы и смотреть на такое, но тут щит повело в сторону и пришлось отвлечься.

И вовремя! Впереди уже перебегал дорогу ещё один огромный сугроб!

Уже не раздумывая, он вскинул кулак и ударил в вершину.

Самый кончик сугроба пыхнул уже знакомым холодным паром и, искрясь на солнце, куски плотного снега и льда взлетели в воздух. Щит всё ещё несло в них, и Гаврила сообразил, что единственное спасение – новая дыра, вроде той, сквозь которую он только что пролетел. Он представил наезжающую на него ледяную гору как человека и опустил кулак ниже, целя в грудь.

На его глазах высоченная, в пять человеческих ростов снежная горка, пошла трещинами и мгновением спустя с неё кусками полетел снег, открывая прокалённый холодом камень.

Вот тут страх снова взял Гаврилу за сердце. Только что с того?

Он уже не мог ощутить запах простуженным носом, да и что дало бы ему это ощущение? Силу? Не было такой силы, которая смогла бы расколоть такой камень или остановить его бег.

Или была?

Мысль скользнула, хоть и трусливая как лесная мышь, но и спасительная! Трусость иногда приносит пользу даже героям!

Гаврила заорал, чувствуя, что внутри становится жарко, и дёрнулся в сторону, стараясь увернуться от несущейся навстречу смерти. Несколько мгновений щит, словно не слышал седока, и страх в Гавриле взбурлил, заставляя дёргать ногами, пытаясь хоть этим изменить направление движения.

Мелькнула мысль, что это Джян-бен-Джян заклял свой щит, таким заклятьем, чтоб тот наказал вора, раз уж у самого волшебника до этого руки не дошли, и Масленников в отчаянии воткнул в снег руку.

Боль рванулась от пальцев вверх.

Человек закричал, оттого что в живое, тёплое тело воткнулись сразу тысячи маленьких ледяных ножей, зато от этого движения щит развернулся и, словно плугом пропахав снежный наст, обошёл скалу и боком, явно мстя седоку за обиду, за то, что тот так и не дал ему возможности сразиться с камнем и, без сомнения, победить его, помчался вниз.

Так и не изменив движения, боком, он проскользнул между двумя валунами, подпрыгнул на третьем и влетел в кусты, разделявшие в этом месте лес и горы.

Гаврила успел увидеть мелькнувшую рядом зелень, услышать хруст и понять, что это уже хрустит не снег и не лёд, а ветки, не в силах сдержать их напора.

То есть напора щита и Гаврилы.

А потом хруст сломанных костей, грохот и темнота.

Глава 38

Темноту и безвременье, в котором он пребывал, расколол чужой голос. Он доносился издалека и откуда-то сверху. Словно Бог говорил.

– Живой?

Другой голос. Насмешливый и удивлённый одновременно.

– А что с дураком случиться? Живой конечно… Вон гляди, похоже, ни одной царапины…

Вместе со звуком пришёл и запах горелого дерева и ощущения тепла от живого огня. Боль ещё жила в теле, но скорее как воспоминание о неприятностях. Пекло снизу, при каждом вдохе что-то кололо в груди, но всё это было уже в прошлом. Боль уходила, пряталась, а голоса закружили вокруг, возвращая его к обычной жизни.

– Да… Умному так не повезёт…

– Почти не царапины.

– Хотел легко отделаться!

– Видно совсем дурак!

– А меч? А щит, какой? А? Видали?

– Украл, небось…

Голоса летали вокруг, и Гаврила вспомнил, что всё это он уже слышал в Экзампае. Там, правда, всё обошлось, а тут ещё как сказать… Не похоже, чтоб и в этот раз тут попался добрый купец Марк. Пора было подниматься и отстаивать свои меч и щит. Ещё с закрытыми глазами он сжал и разжал пальцы, и когда это получилось, чихнул и открыл глаза.

– Живой!

Над ним нависало несколько мужских лиц. С облегчением Гаврила сообразил – не разбойники. Лица у хозяев были не радостно озлобленные, а просто деловито-злые. Что-то похожее Гаврила видел у товарищей по каравану послед десятка скучных караулов.

– Ну, давай, рассказывай, блаженный, какому Богу молишься? – спросил один.

– Зачем?

Гаврила действительно не понял, зачем это знать кому-то ещё. Бородатый, видно на это и рассчитывал. Он по настоящему весело рассмеялся и объяснил, оглянувшись на товарищей.

– А мы все твоему Богу молиться будем.

В голове кольнуло, словно стрела пролетела от уха до уха, и мир вокруг стал чётким и ясным, только вот настойчивость бородача оставалась непонятной.

– Зачем?

Старшой расплылся в улыбке.

– А если он уж таких дураков хранит, что сломя голову с горы съезжают, то уж умным от него такое благоволение должно быть… Сразу все в сотники вылезем.

– А то и в тёмники!

Гаврила попытался встать, но у лица блеснули наконечники копий, и он благоразумно передумал.

– Ну, так кому молишься? Где твои боги?

Их десятка полтора подумал Гаврила, ничего страшного, а вслух сказал:

– Мои боги со мной. Меч да щит их зовут.

Старшой кивнул, словно соглашаясь, но ответил, вовсе не так, как ждал Гаврила.

– Потерял ты своих Богов. Они теперь с нами…

Он повернул голову, поднял руку, и кто-то невидимый для Масленникова сунул ему меч. Старшой крутанул меч в руке, глянул в блестящее лезвие и кивнул.

– Хороший клинок. Только дураку достался.

Гаврила нахмурился, но не ответил. Старшой ухмыльнулся, поняв, что твориться в душе странного гостя. Раз проглотил оскорбление – значит трус, ничтожество, такого и обобрать не грех.

– А вот щит у тебя всё же лучше… Где взял?

Гаврила уже сообразил, что может выйти из этого разговора.

Скорее всего, это действительно не разбойники и наверняка его не убьют. Убивают от глупости, по необходимости или от страха. Эти не выглядели дураками или трусами – чего им его бояться? Да и необходимости в смерти незнакомца у них не было никакой.

Но это, всё же не означало, что его отпустят по добру – по здорову вместе с мечом и щитом. Гаврила сжал пальцы, расслабил ладонь. Тело стало послушным, и он улыбнулся от мысли, что в его пальцах ныне волшебства больше, чем в мече или щите.

– Что улыбаешься?

Гаврила сдёрнул улыбку с губ. Говорить такую правду было приятно.

– Меч-то? Считай, что меч волшебник подарил.

– Волшебник? – улыбнувшись в ответ, переспросил Старшой, поглядывая за спину, словно приглашал товарищей послушать Гаврилу, а те слушали, конечно, да похохатывали.

– Джян-бен-Джян. – подтвердил Гаврила. – Есть такой с той стороны гор.

– Аккореб? – прищурил глаза старшой. Слишком легко незнакомец произнёс это слово. Без уважения и страха.

– Аккореб, – согласился Масленников, услышав в голосе уважение. – Ты же видел, откуда я спустился.

Люди вокруг заговорили, но старшой оборвал гомон взмахом меча.

– Врёшь! Если б ты из Аккореба шёл, то никак не мог Храма миновать…

Гаврила кивнул. Прищуренный взгляд старшого не обещал ничего хорошего, но врать Гаврила не хотел.

– … миновать и уцелеть!

Ожидая насмешки, Масленников осторожно ответил.

– Ну и там я был… Что с того?

И тут вокруг грянул смех. Даже старшой скривился как-то добродушно, правда, с изрядной долей презрения.

– Ты не только дурак, но и лжец!

Гаврила поднялся, и теперь никто не помешал ему сделать это – чего уж храбрым воинам при оружии и в собственном праве бояться лжеца и дурака?

– Почему? – спокойно спросил он отряхиваясь. Кусты вокруг стояли низкорослые, зато вдалеке росло несколько настоящих деревьев, которые в случае чего могли прикрыть от стрел.

– Потому что спрашиваешь, – сказал, как отрезал старшой. – Кто в Храм заходит тому уж, и говорить нечем.

Наверняка тот знал про Храм больше, и это знание было таким, что делало всё то, что говорил Гаврила шуткой.

– Что-то не пойму я, – честно сказал Масленников. – Меч и щит я у волшебника в замке взял и в Храме был. Надо было зайти с тамошним хозяином посоветоваться. Насчёт замка Ко. Так что с того?

Они засмеялись так, что кто-то даже хлопнул его по плечу одобрительно.

– Да ты, брат, веселее скомороха!

Смех перекатывался волнами. Казалось, даже кусты приняли участие в веселье, размахивая ветками. Гаврила смотрел на людей, соображая, что тут такого смешного и только потом понял, что шишига, которую он погубил в Храме, для каждого из них – неодолимый противник. Неодолимый даже в мечтах.

– Ладно, – решил старшой. – Пока поживи. С нами пойдёшь.

– Куда это с вами? Мне, может, в другую сторону.

Старшой нехорошо усмехнулся.

– А У нас тут у всех одна сторона. Для живых. В другую только покойники ходят…

Гаврила пожал плечами.

– Понятно… У меня один вопрос только остался, – спросил он, глядя на меч в его руках. Щит стоял дальше, со всем уважением прислонённый к камню – он был куда удивительней простого меча. Узоры на нём по-прежнему менялись, словно ветер гонял их по мягкой коже. Они жили своей жизнью: переплетались, сходились друг с другом, скручивались в спирали. – Вы добро моё по-хорошему отдадите или как?

На него никто не обиделся. Старшой презрительно бросил отворачиваясь.

– Твоё добро у тебя в штанах. Носи, пока не потерял.

Он протянул меч, с удовольствием глядя, как прокатывается по нему волна света.

– А то что до сих пор по ошибке твоим считалось, так мы это поправили.

Меч влетел в ножны.

– Меч и щит теперь хорошему делу послужат.

Гаврила пошевелил пальцами, кашлянул в кулак.

– Так им и в моих руках не плохо было.

– Трус и лжец – позор оружию.

– Кто трус и лжец? – спокойно переспросил Гаврила. Что-то в его голосе остановило тех, кто посчитал веселье оконченным и пошёл по своим делам. – Вы, конечно, всех своих знаете, но я-то тут причём?

Они поняли оскорбление и заворчали.

– Уж не потому ли вы мне не верите, что жил при Храме до недавнего времени зверёныш, которого тамошние жрецы на всех входящих науськивали? – презрительно спросил Масленников. – Так не бойтесь его больше. Убил я её…

Старшой молчал, не зная, что сказать или сделать. Пришёл черёд ухмыляться Гавриле. Он не хотел, чтоб это выглядело вызывающе, но как получилось – так получилось.

– Или думаете, что то, что вам не по силам, то и никому не в подъём?

Разговор не получался. Та малость, что ещё связывала их, таяла в прохладном воздухе. Гаврила вдруг отчётливо почувствовал запах ещё не пролившейся крови.

– Отдайте мне моё.

– Забери, – сказал старшой, чувствуя, как люди вокруг расступаются, давая ему возможность размахнуться.

Гаврила наклонил голову к плечу, краем глаза пересчитывая врагов. Меньше их было. Не больше десятка.

– Заберу, – сказал Масленников, – только вам решать как…

Старшой не переспросил. Понял, что Гаврила имел в виду. Не желая тратить время на разговоры, он просто ударил, желая убить и закончить затянувшуюся шутку.

Гаврила удара ждал, и успел присесть. Меч пролетел над головой и плечом, срезав несколько веток. Не ожидая, когда враг повторит замах, Масленников ногой ударил того по колену.

Старшой упал, но тут же поднялся, перекатившись через голову.

– Стоит ли так стараться? – прошипел он, потирая ногу. Глаза его постепенно леденели. – Прыгаешь тут… Ногами машешь.

– Конечно, нет, – отозвался Гаврила, обходя его по кругу. – Но уж больно мне убивать вас не хочется. Молодые ещё вам бы жить да жить…

Старшой присел, и чуть расставив руки в стороны, двинулся к Гавриле, отжимая его к камням.

– Прыткий ты, я смотрю. И на язык и на ноги.

– Так жизнь научила…

Они снова пустились в путь, обходя друг друга.

Сперва Гаврила боялся, что кто-то рубанёт его со спины, но эти люди имели понятие о воинской чести, а, скорее всего, просто были уверенны в том, что вожаку ничья помощь не понадобится.

– Что ж ты всё молчишь да молчишь? Рассказал бы что-нибудь… – наконец сказал Гаврила.

Старшой не ответил. Знал он эти разговорчики – губы говорят, а руки нож к делу пристраивают. Сам такой.

– Сказал бы хоть, чьи вы тут такие будете. Вижу ведь, что добрые люди, не разбойники.

Гаврила поскользнулся, и противник прыгнул, чтоб закончить бой, но Масленникову это и нужно было. Улучив момент, он перепрыгнул наклонившегося воина и в два кувырка долетел до щита. Тот, словно простив его или растеряв в тепле зловредное джян-бен-джяновское колдовство, сам прыгнул в руки.

Удар чуть запоздал и пришёлся по щиту. Гаврила, готовый к этому, приготовился принять удар и устоять, качнулся вперёд, перемогая силу силой. Он своими глазами видел, как лезвие скрылось за ободом щита, но удара почти не ощутил, словно в последний момент враг промахнулся. Только тот не промахнулся.

Щит от удара хоть и не дрогнул, но лязгнуло железо так, что даже зубы заныли. Гаврила удивился, да и Старшой тоже что-то почувствовал – отскочил и посмотрел на противника.

Ай, да щит! В такой хоть тараном бей!

Мысль на счёт тарана мелькнула и пропала. Масленников вспомнил, как отлетел в темноту после удара шишиги. Нет, тараном, всё же не следует. Есть, наверное, предел у всякого колдовства.

– Чего удивляешься? – подначил его Гаврила. – Мой меч умный. Хозяина рубить не станет.

Старшой нашёлся с ответом только через пяток вздохов.

– А ты башку подставь. Вот тогда я тебе и поверю…

– У моего меча хозяин не дурак, – засмеялся Гаврила, чуть приспустив щит. Враг его стоял, словно не знал что делать. – Ты б сказал, как тебя зовут-то. А то дерёмся, дерёмся, а я тебя даже обругать по-человечески не могу…

Старшой понял, что схватка без этого теряет часть своей прелести, и не стал упираться.

– Я Бегдан – десятник высокого господина Митрофади.

Гаврила выглянул из-за щита. Ничего это не меняло. Ласковости во взгляде десятника высокого господина Митрофади всё же не было. Он всё ещё откровенно примерялся, куда бы воткнуть меч. Он и попробовал, только Гаврила опять принял удар на щит.

– Знавал и я одного Митрофади. Того Перетрием звали…

Меч пролетел над плечом, едва не разделив жизнь Гаврилы на «до» и «после». Пришлось упасть на одно колено и отпрыгнуть.

– Хотя он и не особенно высоким был. Так… Моего плеча чуть повыше.

Бегдан остановился. Взгляд его стал другим. Покачивая сталью, он сказал:

– Нашего хозяина так же зовут… Так ты его знаешь?

Гаврила вспомнил, тот вечер, что они провели за разговором с Перетрием Митрофади, и горестно вздохнул. Какой близкой в то момент казалась удача! Знал ведь тот где стоит замок Ко. Знал! И дошли б они туда. Теперь-то, правда от его помощи вроде и толку нет, а всё ж искать замок придётся, а могли бы добрые люди прямо до ворот довести!

А может и доведут?

Чтоб уточнить с тем Перетрием встречался, или с каким другим сказал.

– Если от вашего пахнет, как от сундука с благовониями, то – да.

Казалось бы – какая малость, запах, а меч опустился, и на поляне сразу стало спокойнее. В голосе Бегдана мелькнуло что-то, и Гаврила понял, что при желании можно эту схватку прекратить.

– Так ты его друг?

– Было дело, помог я ему, – неопределённо ответил Гаврила, так и не опустив щита. – Хлеб-соль делили…

– Так что ж раньше не сказал?

Кончик меча коснулся травы, стальной блеск притух, словно и сам меч сожалел о случившемся.

– А ты спросил?

Бегдан почесал голову, рассмеялся.

– Ладно… Держи своего Бога…

Он бросил меч и пока тот летел, Гаврила понял, что его проверяют в последний раз: поймает – не поймает… Поймал, не осрамился.

Не желая ни удивлять никого, ни обрезаться, он нащупал ножны и без всякого ухарства вставил меч внутрь…