Текст книги ""Фантастика 2024-42". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Яна Алексеева

Соавторы: Михаил Зайцев,Дмитрий Суслин,Владимир Перемолотов,Андрей Раевский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 277 (всего у книги 351 страниц)

Глава 17

Молочно– кремовые струи облаков каскадом летели вниз с розового неба, окутывая причудливые формы гор. Они извивались, закручивались и сгущались приобретая несвойственную воздуху плотность. И было уже неясно – где облако, а где гора. Стихии вели разговор, пронизывая друг друга. Текучие и всепроникающие силы связывали в едином потоке становления форм и землю и небо, и всё, что на земле, и всё, что в небе. В этом неостановимом потоке мерцали полуоформленные образы, то ли созданные рукой художника, то ли вспыхнувшие в заворожённом уме созерцателя. Лики горных духов, диковинные фигуры демонов стихий, камни, похожие на цветы и цветы похожие на камни. И каждый сколок этих мерцающих россыпей говорил больше чем цветы и камни вместе. Стоило чуть сместить точку вглядывания и все лики и все фигуры разбегались и прятались, будто растворяясь в водовороте форм. Но их место занимали новые, не менее причудливые. Весь этот перетекающий и изменяющийся мир был пронизан одной организующей силой и его движение подчинялась единому ритму. От него нельзя было оторвать глаз. Мозаика погружённых в цветовое марево пятен-лоскутков, складываясь при движении взгляда то так, то этак, как бы приглашала глаз к игре. Каждый лоскуток, увязываясь с соседним, намекал на образ и глаз сам того не замечая, начинал достраивать, нет, не достраивать, а видеть, недостающие черты! Вот россыпь алмазных блёсток, выступивших из молочно-сиреневого облака нимбом закружилась возле горного пика, и обернулась полами шляпы, нависшими над усталым лицом…А само облако превратилось в птицу– вестника…

Сфагам с трудом оторвался от книжной страницы. Маленькая миниатюра при долгом вглядывании раздвинула границы и затянула взгляд в бесконечность своего мира. "Художник думает, что служит кому-то или чему-то. Думает, что поклоняется, прославляет, объясняет… А на самом деле, он всегда просто создаёт свой собственный мир, хотя сам часто об этом не догадывается или даже боится так думать. Он даже не знает, какие законы действуют в его мире, и что именно говорит его кистью тот, кто знает, что говорит. Но ведь и мир создаётся по-разному. Кто-то создаёт мир, таким, каким он кажется простому зрению. Мир, состоящий из множества отдельных, отпавших друг от друга вещей, где каждая из них застыла и остановилась, став привычной. Если художник видит свой мир только таким, то ему достаточно простого зрения. Хотя нет, он должен уметь располагать весь этот мир отдельных вещей в порядке, чтобы их пёстрая мозаика не рождала хаоса. И тогда, художник может поведать нам о разных, протекающих во времени событиях, заставить изображённых людей разыграть сценки со смыслом, обратить наше внимание на то важное и священное, что окружает нас, но распылено вокруг. Но мир отдельных вещей – людей, домов, утвари, гор, вод, животных, деревьев – это мир старый. Мир установившийся и застывший. Вещественные оболочки, как затвердевшие маски-обманки скрывают вечное и текучее Единое. Само Единое нельзя ни увидеть, ни изобразить. Но первозданные стихии, приводимые им в движение и пронизывающие все вещи изнутри – это мир вечно молодой. Немногие мастера, создавая свой мир, способны погрузиться в созерцание этих стихий. Но тогда они становятся соавторами богов. Когда мастер обводит образ ясным контуром – это значит, что его сознание провалилось в созерцание отдельных вещей. Вещь застыла, отпав и отгородившись от Единого. А мастер, сколь не сладостно его созерцание глубин образа – уже не творец вселенной, а что-то вроде церемонимейстера, решающего кого куда поставить и какую роль играть.

Сфагам перевернул страницу.

"Услышь незаданный вопрос, лови несказанное слово. Тот ветер, что приводит в движение вселенную и рождает формы, оставляет следы в остановленном звуке в недописанной букве, в недорисованной линии. Иди от конца к началу, от сделанного к первозданному, от знака к мысли, от мысли к переживанию. Отбрось внешнее и увидишь форму форм. Она принизывает всё, но ни в чём не застывает…

– Я тебе не помешаю? – Ламисса осторожно присела на край низкой каменной скамьи, опоясывающей маленький водоём с фонтанчиком.

– Нет. Мне трудно помешать.

Женщина уверенным движением откинула назад свои густые золотые волосы.

– Ты такой молчаливый. И задумчивый всё время. И ходишь плавно и медленно… Говорят, ты во дворце перебил кучу гвардейцев. Я б никогда не подумала…

– А ты и не думай. – Сфагам оторвался от книги. – Во дворце сражался воин первой ступени. Он, когда надо, во мне просыпается. Вот он-то их и перебил.

Ламисса улыбнулась.

– Весь город только о тебе и говорит. А ты не пьёшь вина, почти ничего не ешь, кроме яблок.

– Берегу силы.

– Ты не принимаешь приглашений достойных мужей, которые с утра приходят в наш дом. Скоро праздник начнётся, а ты так и будешь сидеть в этом тихом дворике наедине со своими мыслями?

– "Пусть мир падёт, пусть рухнут троны, пусть воцарится тьма везде, но я же буду у фонтана следить за бликами в воде." Сфагам с улыбкой процитировал известного придворного сочинителя старых времён.

– Наконец-то ты улыбнулся. А так, я даже тебя боялась.

– Боялась? Вот уж зря…Весь город, стало быть, говорит? Потому-то я здесь и сижу. Славный у вас дворик. Как раз для одного человека. Ну, может быть для двух. Зачем больше? А фонтан – это же маленькая бесконечность. Что может быть приятнее бесконечности посредине надёжно ограждённого места? А в городе совсем другая бесконечность. Дурная… К тому же, город хочет посадить меня на золотую цепь и прибить к нефритовой доске золотыми гвоздями. А зачем мне это нужно?

– Ты спас правителя и весь город. Другой бы на твоём месте…

Сфагам почти смеялся, прикрыв лицо рукой.

– Нет, мне здесь больше нравится. И цветы здесь подобраны прекрасно. Не иначе, как твоя работа.

Ламисса смущённо кивнула.

– Я у тебя хотела спросить…

– Спрашивай.

– Помнишь, ты рассказывал о своём отце… А про мать ты не сказал ни слова. Какая она была?

– Мать была полной противоположностью отцу. Она бы очень тихой и спокойной. И всё делала неторопливо и основательно. Она никогда не ругала и не наказывала меня. Она просто иногда смотрела на меня грустным взглядом. И это действовала на меня так, что я очень боялся её огорчать.

– Послушай…, – лицо Ламиссы стало серьёзным, несмотря на все её старания придать тону небрежность, – а эта Гембра…, она тебе кто?

– Даже и не знаю, – задумался монах, не пытаясь скрыть, что не готов к этому вопросу, – Судьба столкнула нас недавно. Всё это выглядело случайным… Но чем дальше, тем очевиднее для меня, что это не такая уж случайность.

– Ты её любишь?

– Я вижу, что её судьба начинает сплетаться с моей. Но не знаю, хорошо ли это.

– Она очень смелая. Даже отчаянная. Тебе нравятся такие женщины?

– Дай мне разобраться самому. Тогда я отвечу даже на те вопросы, которые ты сейчас хочешь задать, но не решаешься. Огонь должен быть огнём, вода – водой. Каждый должен следовать своей природе. Не надо выбирать меж огнём и водой. Надо найти в себе созвучие и тому и другому…

– Но настоящая любовь у человека одна.

– Ты права. И это твоя правота. Мне нечего тебе возразить. Но и делать с твоей правотой мне нечего. Кто знает на сколько частей разорвана наша внутренняя природа, и какая из её граней вспыхнет в сознании… Значит, от выбора не уйти?

– Я даже не знаю, нравлюсь ли я тебе…

Из– за клумбы мелькнула золотисто-коричневая накидка хозяина дома.

– Ты творишь чудеса Ламисса! Сегодня ещё никому не удалось вывести нашего героя из раздумий.

– Мы решили немного поразмышлять вместе. – ответил Сфагам.

– Увы, ваши размышления придётся прервать. Из дворца пришли посыльные. Тамменмирт ждёт тебя. Гембра уже там.

– А Олкрин.

– А он там уже с утра. Сидит в дворцовой библиотеке. Правитель разрешил ему выбрать любые книги.

– Ну вот и готова золотая цепь, – вздохнул Сфагам, убирая книгу.

* * *

Всё утро правитель посвятил неотложным делам. После ночи тяжкий дурман из головы выветрился окончательно. Если вчера ему до последнего момента не верилось, что всё окончится для него благополучно, то сегодня всё произошедшее накануне казалось невероятным дурным сном. Конечно, эхо душевного потрясения будет звучать долго. Но уроки правитель уже извлёк.

Пока многочисленные слуги приводили в порядок дворец после бурных событий вчерашнего дня, работа в приёмном зале кипела. Делались новые назначения. Подробно выяснялось, кто как вёл себя во время переворота. Одновременно велось дознание по делу главных виновников. Делались распоряжения о подготовке к празднику. Правитель и раньше вникавший во все мелочи даже в хозяйственных делах, теперь и вовсе не упускал ни одной детали. Теперь его любимая шутка о том, что он экономит на жаловании пятнадцати чиновников, похоже, переставала быть преувеличением.

Наконец, дела были закончены и правитель, преодолевая труднообъяснимое чувство притягивающего страха в сопровождении охраны направился в подземные помещения дворца. «Это, как больной зуб» – думал он. «Болит, а надавить хочется…»

* * *

– Хоть бы узнать, чего там? – Динольта растянулась на соломе и закинув голые руки за голову, уставилась в потолок.

– Эй, красавчик! Чего там слышно? – рыжая пыталась зацепить идущего по коридору стражника. – Где главный-то наш? Без него-то скучно!

– Ты скажи спасибо, что на допросы не таскают. Там бы тебя сразу развеселили, – глухо проговорил мулат.

– Может и правда, послабление выйдет. Я ведь только вещи относил… – робко заговорил мальчишка.

– Жди, как же! Будут они разбираться! – парировала пышка.

– Так что готовься, малый! С нами рядышком болтаться будешь, как миленький! И не надейся!

– Что те, что эти – всё одно удавят, – заключила Динольта.

– Это точно! – согласилась Гелва. – Знаю я их обещания!

Замок заскрежетал как-то по особенному громко и противно. Вошли караульные, за ними офицер, а за ним – и сам правитель в сопровождении палача. По походке Тамменмирта и поведению охраны всё сразу стало понятно. Шайка сгрудилась в кучу возле дальней стенки, ловя каждый жест правителя. Тот присел на знакомую уже каменную скамью напротив и задумчиво, не торопясь, стал разглядывать своих недавних сокамерников. Ему интересно было наблюдать за выражениями лиц в этот самый первый момент, пока он ещё ничего не сказал и ничего не дал им понять. Насторожённый скепсис рыжей, удивление, перекрывающее испуг у пышки, отстранённое равнодушие мулата, угрюмая злоба Гелвы, напряжённое ожидание Динольты, фальшивое добродушие детины…Но явственно чувствовалось, что стоит сделать хотя бы один мирный жест или намёк, как всё это разнообразие мгновенно обратится в постыдный парад лизоблюдства и заискивания.

Правитель сделал знак рукой и палач присел рядом.

– Скажи, Фриккел, ты что-нибудь понимаешь в человеческой природе? Я – нет. Ты посмотри на них…

– Имею наблюсти замечание, – ухмыльнулся палач,

– Ну-ну? – улыбнулся в ответ правитель. Манера изречений Фриккела всегда приводила его в состояние весёлого восхищения.

– В каждом преступнике живёт не кто-нибудь, а варвар. Я бы сказал, не живёт, а плохо прячется. А варвары – люди чрезвычайные. С позволенья сказать… Сколько их не допрашивал – а всё не пойму.

– Ты хочешь сказать, что варвар хочет всё иметь, но ничего не хочет делать, как только ломать и грабить.

– Это да… Но кроме того, здесь ещё зарыта и более глубокая собака. Варвар лица не имеет. Скажем, значит, вот. Варвар-кочевник – если наступает, то всей оравой, без строя, без порядка, несётся, как зверь и не видит ничего. А как чуть что не получается – драпает с тем же остервенением, всей кучей, не глядя. Лица нет… Вот и у воров также. Они, похоже, и не замечают границу рубежа, когда им задницу лижут – и когда они… А здоровье какое. Пока в бараний порошок не сотрёшь – толку не добьёшься. Но правило одно – «Правда – хорошо, а неправда лучше!»

– Мне кажется, ты просто путаешь человека простого и благородного. Деревенские жители тоже непосредственно предаются чувствам и, как ты говоришь, не имеют лица, а люди благородные и образованные, живущие в городах носят множество масок и поведение их всегда подчинено правилам, без соблюдения которых они не могут ответить даже, кто они такие.

– У сельских тоже есть лицо. Я имел с ними дело. Знаю. У них есть правила, через которые они не могут переступить. Есть и та сдержанность, которую так ценят благородные горожане. Все, кто имеет отведённое место в мире и укрепляет в нём порядок – имеет лицо и правила. Крестьянин держит порядок, а варвар – ломает. Поэтому крестьянин имеет лицо, а варвар – нет. За крестьянином всегда стоит незримая деревня. Судья невидимый. Откуда и правила. Откуда и лицо. Деревня отовсюду смотрит на него строгим взглядом. Я бы сказал, под взглядом строгого угла. И проверяет все его дела и мысли. Даже у раба может быть лицо… Если, конечно, рассмотреть угол под другой точкой… А эти… Эти – варвары. Для них весь мир – добыча. Что-то ухватили, а что-то ещё нет. Вот и вся разница. А люди – есть людишки – препятствие вокруг добычи. Значит, устранить надо. Кого силой, кого хитростью – вот и вся разница.

– Да. Не будь ты прирождённым палачом, быть бы тебе первым советником.

– Не хочу! Лучше уж поэтом…

– Да-а… Если так подумать, то и среди городских жителей немало варваров. Они только приспособились к правилам городской жизни, где каждый должен заниматься делом. А на самом деле, только и думают, как бы чего где урвать, ничем не прибавив ни порядка, ни богатства города. А ведь ты прав, настоящий крестьянин даже яблока с дерева почём зря не сорвёт. А этим – что вода в реке, что деньги в чужом кармане. Что кролика убить, что человека… Однако заскучали что-то наши друзья.

Всё это время шайка напряжённо вслушивалась в философическую беседу, тщетно стараясь понять её смысл, а главное определить, что из всей этой заумной белиберды может практически вытекать для них.

– Ну а вы что скажете? – обратился к ним правитель. Согласны?

– Мы тебя чтим, правитель!

– Прости нас!

– Не держи зла!

– Тут в тюрьме у кого хочешь ум за разум зайдёт…

– Ты прав, – кивнул Тамменмирт к палачу.

Тот улыбнулся, ехидно растянув рот до самых оттопыренных ушей.

Детина, кинувшись к ногам правителя, бормоча невнятные льстивые мерзости, стал угодливо хихикать.

– А ты чего смеёшься? – вдруг серьёзно спросил Фриккел, глядя прямо в глаза мазурику. – Я ведь тебе коленные чашечки вырежу, подцеплю на крюк вниз головой, как свиную тушу, оболью уксусом и – кожаной плёткой отработаю пока не сдохнешь. Но ты ещё успеешь порадоваться, что легко отделался.

Детина онемел. Его толстые губы тряслись от ужаса. Он пытался что-то сказать, но из его рта вырывались одно лишь нечленораздельное блеяние.

– Вот, полюбуйся, правитель, – человек без лица!

Тамменмирт вздохнул.

– А насчёт лошадей – это ты неплохо придумал. У нас такого давно не было.

– Нет! Не надо! Закричал детина, наконец обретя дар речи. – Это ведь не по закону! Ты ведь справедлив. Ты ведь чтишь закон…

– Что скажешь, Фриккел? Как быть с законом?

– Как быть? Ха! Я скажу! Сейчас я скажу самое главное! Самое! Главное! – Палач выдержал театральную паузу.

– Закон! Закон… Закон – ширма для варвара. Высшая справедливость состоит в том, чтобы судить каждого по тому закону, по которому он живёт! Всё остальное – сладкие иллюзии прекраснодушных мечтателей.

– По какому закону ты живёшь? А малый? Ты и вы все?

Детина не отвечал, продолжая трястись.

– Нет у вас закона! А это что значит? А это значит,… – Фриккел назидательно поднял вверх палец. – Это значит – с варваром – по варварски! Если в ваших глазах чужая жизнь не стоит ни гроша, то и ваша жизнь стоит ровно столько же в глазах закона! Вот так я имею понимать упорно окружающие момент обстоятельства!

– Браво, Фриккел! Моим учёным книжникам есть чему поучиться у философа топора и верёвки! – правитель долго смеялся, с трудом переводя дух. – Не обижайся… Твои слова серьёзны и даже очень. Мне просто нравится, как ты говоришь.

– Ну а с вами… С вами будет так…Вы мне больше не интересны. Что вам положено по закону?

Рыжая кокетливо скорчила выразительную гримасу обведя пальцем вокруг шеи.

– А может не надо, а? Перед праздником всё-таки…-глухо проговорила Динольта.

– Да, праздник, ведь, – плаксиво добавила пышка.

Продолжая наблюдать за выражениями лиц, правитель выждал пока шелест робких просьб и оправданий сойдёт на нет. Наконец он легонько хлопнул рукой по колену. Шайка замолкла.

– Как и положено по закону, вы все будете публично повешены. Хотя я не лишу Фриккела удовольствия подсластить эту скучную сцену какими-нибудь маленькими невинными выдумками. А чтобы эти выдумки были действительно маленькими и невинными вы, по случаю праздника, развлечёте народ на площади перед тем, как вас повесят. Вы ведь по этой части мастера, не так ли?

– Действительно, – добавил палач, – я работаю – вы выступаете, я вешаю – вы болтаетесь, а вместе мы делаем одно большое и полезное дело – развлекаем народ!

– А ты… – продолжал правитель, брезгливо глядя на детину. Ты слишком старался… и слишком уж ты отвратителен. Какова твоя роль в представлении?

– Он не участвует в представлении… – ответил за детину мулат.

– Тем лучше. Я пожалуй, отдам тебя Фриккелу с потрохами. Он заслужил. И ты заслужил. Пусть поиграет с тобой при народе. Уж он то придумает что-нибудь весёленькое.

– Не любишь лошадей? – нежно спросил Фриккел, приподняв за волосы голову ползающего в соломе детины. – Ну и правильно. Я тоже. Зачем они нам нужны? Ещё лошади какие-то… А руки на что? Проще надо, проще! Ну ничего! Развлечём публику. Ты уж меня не подведи! – он потрепал детину по щеке и вышел вслед за правителем.

– Да! Обыщите их получше, – приказал Тамменмирт охранникам выходя за дверь, – а то порошочки у них какие-то…

Дверь закрылась.

– Ну вот, теперь хоть всё ясно! Ладно ещё просто повесят, – сказала Гелва.

– Если бы просто! Не слышала что ли? Неизвестно, что этот лысый ещё там придумает, – возмущённо затараторила пышка.

– Я не лысый, а бритый! – донёсся из коридора удаляющийся голос палача, – сколько раз можно повторять!

– Что бы ни придумал, нам всё-таки повезло, – Динольта снова уселась в свою любимую позу, обхватив колени руками.

– А вот тебе не повезло, – сказал мулат детине.

– Да. Ты уж и в самом деле перевыпендривался как вошь на бархате, – подытожила рыжая. – Не донимал бы ты его, висел бы себе тихо, как все честные люди. А так…

Детина забился в угол, выгнав оттуда паренька и тоскливо зарыдал, закрыв голову руками.

Глава 18

«Насколько проще было править в прежние времена. Все решения принимали боги, а правители только исполняли. Не было сомнений, не было мучительного выбора. Только слушай… Внимай. А какой твёрдостью, какой непоколебимой уверенностью обладали владыки давних веков. Говорят, мы более свободны от капризов богов, чем они. Но что проку в этой свободе, когда не знаешь, что с ней делать? Неизвестно, ещё что лучше: быть игрушкой в руках высших сил или вовсе их не чувствовать. Но нет… Я чувствую…» Тамменмирт сидел в глубоком кресле, машинально перебирая янтарные чётки.

«Нет, я ещё не потерял связь с высшими силами. Это они сделали меня правителем и они помогли сохранить жизнь и власть. Значит, я им нужен. Значит, я должен ещё что-то сделать… А что? Почему я этого не знаю? Почему они мне не говорят? Это как везти телегу с чужими горшками в горах не зная дороги. Если небо молчит или говорит загадками, то лучше быть рабом. Хотя бы знаешь своё место…»

– Я не виновата! Это он меня изнасиловал!

– Да неужели? И сколько раз? – рука палача слегка показала вниз.

Опустившись ближе к жаровне ноги Аланкоры неистово заплясали в воздухе. Полумрак зала допросов огласился оглушительным криком и визгом.

– Ну-ну… Не верю! Ещё не больно. – Фриккел устроился поудобнее на своём стульчике.

Правитель поднял голову.

– Я хочу знать, кто всё это придумал.

– Он! Всё он! Ой, жжёт, не могу! Скажи ему!…

Правитель слегка кивнул палачу. Блок заскрипел и ноги бывшей хозяйки города поднялись немного вверх.

– Та-ак. А что нам скажет любовничек? – Фриккел не спеша подошёл к станку для растягивания конечностей, на котором был распят Рамилант. Пальцы палача артистично щёлкнули в воздухе. Верёвки натянулись.

– А-а!-вскрикнул истязаемый.

– А-а-а-! – передразнил палач.

Рамилант взвыл от боли. Фриккел ответил ещё более громким ёрническим собачьим завыванием.

– Ну а по существу? – вдруг спокойно и тихо спросил он, припав к лицу Рамиланта.

– Это она… Соблазнила… Давно ещё… О-о-о! Потом подбила на заговор… Говорила, будем вместе править… – Зубы Рамиланта мучительно сжались. На губах выступила кровь.

– М-да… А между тем, однако, свидетельства доказательствуют о противном. И ещё о каком противном…Ну вот. Замкнулся круг… – расстроенным голосом сказал палач, – Подводишь ты меня… О себе бы подумал… Ты, расфуфыренный павлин! Ты всегда пропускал меня мимо ушей! А кто ты такой? Кусок мяса! – Щелчок пальцами и Рамилант завопил уже во весь голос.

«Как всё– таки, слаб человек.» – думал Тамменмирт. «Мы думаем, что можем всё, строим планы, плетём интриги, пытаемся познать судьбу и управлять другими людьми. Но стоит разболеться зубу и чего стоит вся наша самоуверенность и всё наше могущество? И вся мудрость, и достоинство, и полёты фантазии. Насколько же мы подчинены нашей плоти! Вот она уж никогда не оставит нас своим вниманием и своими требованиями. Она всегда знает, что ей надо и каким путём пойти. Этак позавидуешь лошадям и собакам…»

– Итак! Мысль о заговоре пришла вам одновременно. Я правильно понял? – правитель встал с кресла и подошёл к бывшей жене.

Допрашиваемые не отвечали.

– Значит, правильно. А это, в свою очередь, означает, что и вина ваша одинакова.

Подвешенная за руки Аланкора продолжала судорожно извиваться. Растрёпанные волосы с остатками завивки почти совсем закрыли лицо.

«Странно, почему я раньше не замечал этой родинки под мышкой?» – подумалось правителю.

– У меня к тебе последний вопрос. Ты много чего натворила. Скажи, какое из преступлений ты считаешь главным?

– Если б я тебе не изменила с ним, ничего бы и не было. А дальше будто бесы вели…

– Эти бесы ведут тебя от рождения.

– Но ты вполне заслуживал…

– Да! И я уже получил то, что заслужил. И ты получишь по заслугам.

– Послушай правитель, последнее время мне все только и делают, что мешают. Не дают с людьми пообщаться!… Ещё немножко и они бы нам такое порассказали… С подробностями. – обиженным голосом вступил палач.

– Тошнит меня от этих подробностей. Хватит… Хотя ты можешь ещё с ними потолковать, – правитель сделал знак рукой. В комнату вошёл писец. – Пусть запишет эти самые подробности. Без меня. Только говори поосторожней. Калек казнить непристойно.

– Ну вот, опять поосторожней…Неприкасаемый какой народ пошёл…

Рамилант тоскливо взвыл.

– Эй! – крикнула Аланкора вслед уходящему правителю, – я тебе не какая-нибудь!… Я не хочу болтаться рядом с этим сбродом!

– А кто сказал, что ты будешь болтаться? Для тебя – другое наказание. Подобающее.

* * *

– Выходит, я обязан тебе жизнью?

– А я, выходит, раб твоей благодарности?

Тамменмирт расхохотался.

– Давай будем друг с другом попроще.

– Давай. – Сфагам кивнул с лёгкой улыбкой.

– Пойдём, я хотел бы с тобой побеседовать.

Сопровождаемые эскортом слуг они направились вверх по главной дворцовой лестнице.

– Твой ученик – скромный малый. Ничего не хочет брать, кроме книг. Это плоды твоей науки?

– Такова его природа. И мне это нравится.

– Да, весьма похвально. Столкнувшись с ним, я стал лучше понимать тебя… А подруга твоя, как я посмотрю, знает толк в оружии. Из всей кладовой выбрала не самое дорогое, а самое удобное. То, что для неё подходит. А чтоб так измеряли ширину меча я вообще в первый раз вижу. Но золотую цепь с храмовым амулетом и гербом города я её всё-таки взять уговорил. Еле-еле. Строптивая девка, что ни говори! Зато, наверняка с темпераментом, верно?

– Не без того.

Они устроились полулёжа за низким столом в покоях правителя. Стены небольшой комнаты были отделаны белым мрамором. С потолка свисали полупрозрачные драпировки, отражаясь во множестве высоких бронзовых зеркал. Слуги, уставляющие стол лакомствами бесшумно возникали из-за них словно призраки.

– Так вот… – Тамменмирт напряжённо задумался, глядя в сторону.

– Если слишком долго носить маску – отвыкнешь от собственного лица. Зачем тратить силы на игры в мелкой воде? После них ничего не остаётся.

– Да… Ты меня поймёшь. Мне было над чем подумать после этого… Но вопрос мой – ещё давнишний. Власть ли принадлежит мне или…

– Или ты ей?

Правитель кивнул.

– Что любишь – от того и зависишь. Это самый простой ответ.

– А не самый простой?

Сфагам, не спеша отпил вина из золотого кубка.

– Сегодня у тебя хорошее вино. В его букете чувствуется умиротворённость.

– Ты изменяешь своим привычкам? – улыбнулся Тамменмирт.

– Я не раб своим привычкам. С этого и начинается тот самый непростой ответ. Человек одинок… Одинок по своей природе. Крик новорожденного младенца – это крик одиночества. Проснувшаяся душа обнаруживает, что оказалась в разорванном мире, где всё противопоставлено всему и надо непрестанно выбирать. Тогда душа строит крепость и называет эту крепость – "я". Но чем выше стены этой крепости, тем сильнее стремление их раздвинуть. И тогда душа понуждает "я" искать слияния с миром. Но слиться Единым – источником всего сущего, можно лишь разрушив стены крепости и убив "я".

– Это путь аскетов.

– Да. Не берусь я их судить. Соединяясь с Единым, они отвергают мир отдельных вещей изначально. Они пытаются сравнять стены крепости с землёй.

– Это блаженство сродни свободе мертвеца или неродившегося. Что в ней проку?

– Сколько не ломай стены крепости "я" – фундамент всё равно остаётся. Такова природа человека и она таковой останется, как себя не обманывай. Да и сломать стены можно только удалившись в горы или в пустыню. В гуще толпы – это совсем невозможно. Большинство людей идёт другой дорогой. Душа направляет "я" на сроднение с миром отдельных вещей и стены крепости расширяются.

– И как же выглядит это сроднение?

– Для большинства людей сроднение – это довольно короткий, не доходящий до сознания миг. Но ставшие на путь познания чувствуют это по-другому. Вот к примеру, ты знаешь, что значит съесть яблоко? Это значит, что нет в этот момент ни меня, ни яблока. Есть только сроднение моей природы с природой яблока. В этот момент я и яблоко узнаём себя друг в друге и здесь начинает мерцать образ Единого. А пробуждая Единое, мы хотя бы на время забываем о своём космическом одиночестве. Ты не думаешь о том, почему природа сделало яблоко круглым, ты просто переживаешь его круглость… Ну и так далее… Но это – простой пример.

– Занятно… А дальше?

– Дальше… Дальше вот что. "Я" строит крепость, так?

– Так.

Чем ниже стены, тем лучше видно вширь, так?

– Так.

– Те, кто имеют низкие, но прочные стены своего "я" идут вширь, кругами природняя отдельные вещи. Их "я" как бы расстилается по равнине вещей.

– Это как?

– Ещё одно яблоко, ещё две лошади, ещё три дома, ещё пять рабов и так далее. Но Единое мерцает всё слабее и уже не человек, догоняющий горизонт бесконечности отдельных вещей природняет их к себе, а наоборот – они, связывая его "я" завладевают душой и заставляют себе служить.

– А у кого стены повыше?

– А те расширяют круг природнения в ином направлении. Познав конечность отдельных вещей, они идут дальше. И вот здесь-то Единое обманчиво набрасывает на себя личину Власти. Подчинять себе волю других людей, управлять их судьбами, определять события в далёких пределах – это ведь не то, что обладать отдельными вещами.

– О, да!

– От привязанности к вещам ещё хоть и с трудом но можно освободиться. От привязанности к власти – почти никогда. Власть даёт силу слияния с природой множества людей и тех сил, что ими незримо движут. Если ты угадываешь направление этих сил, они питают тебя и делают сильным. Разве можно чувствовать себя одиноким, когда тобой говорят тысячи голосов.

– Вот и полное слияние с Единым.

– Если бы! Ты забыл про стены крепости. Сливаясь с тобой Единое хочет сказать или сделать, то что сделать необходимо. А "я" хочет бесконечности Власти. Так распадается цель и средство, "я" и Единое. И вновь начинается погоня за бесконечностью. И плохо тому, кто вовремя не понял, что его свобода – это не воля бегущего от одиночества "я", а лишь попущение преследующего свои цели Единого.

– Да… Вкус власти привязывает человека навсегда…

– Если облечённый властью не может без неё жить, жертвуя ради неё всем остальным, то здесь понятно кто кем владеет и какова эта свобода.

– А есть ли мост между миром отдельных вещей и миром власти?

– Деньги. Они присущи и тому и другому. Ты не задумывался о причинах показной нелюбви к деньгам у жрецов и магов? Но, впрочем, не это главное. Главное, что есть и третий путь.

– Есть путь слияния с Единым, стоящий выше власти?

– Да, есть. Это когда стены твоего "я" поднимаются так высоко, что замыкаются в башню. С её вершины видно всё. Весь мир вещей и весь мир власти. С этой высоты ты видишь одновременно и начало, и середину и конец. Ты открыт всему миру и сливаешься с ним не выходя из стен башни, которые надёжно укрывают тебя от ветров хаоса. Не ты ищешь путь, а путь проходит через тебя. А ты, не теряя свободы, не мучаешься выбором и не совершаешь ошибок. И тогда твоя природа, не ломая стен крепости "я", говорит голосом Единого.

– И ты становишься подобным богам и демонам.

– Да. Хотя бы отчасти…

– Это твой путь?

– Да. Я пытаюсь по нему двигаться.

– И, похоже, небезуспешно.

– Кто знает?

Тамменмирт надолго задумался, время от времени поднося к губам кубок.

– Значит, что любишь – от того и зависишь?

– Именно.

– Что ж, это многое проясняет. Я вот если я, скажем, люблю женщину?

– Значит, от неё и зависишь.

– Выходит, любовь – главный враг свободы и особенно, для облечённых властью.

– Это тяжкий выбор.

– Но ты уже помог мне сделать его. А я ещё сомневался, думал может её помиловать…

– Кого?

– Аланкору. Но теперь… Дело ведь не в том что она оскорбила меня изменой и даже не в том что пыталась меня убить и всё прочее…Я хотел всё простить в последний момент. Ты ведь знаешь это чувство?

– Конечно.

– Теперь я избавлюсь от этой зависимости! Устроим праздник палачу. Он тоже, кстати сказать, навёл меня на кое-какие мысли…

– Я не уверен, что ты меня правильно понял. Но так обычно и бывает.

– Ну почему же? – усмехнулся правитель, будто стряхнув с себя ворох тягостных дум. – Вот почему бы нам временно не природнить по куску жареной курицы. Может быть, единение с её сущностью, хоть и не откроет нам лик Единого, но и во вред не пойдёт?