Текст книги ""Фантастика 2024-42". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Яна Алексеева

Соавторы: Михаил Зайцев,Дмитрий Суслин,Владимир Перемолотов,Андрей Раевский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 351 страниц)

Германия. Берлин
Октябрь 1930 года

Когда за Эрихом Мильке закрылась дверь, Отто Штрассер еще несколько секунд сидел за столом не двигаясь и не говоря. Это не было хитростью или желанием дать гостю подальше уйти и не услышать разговора, а следствие ошеломления услышанным. То, что предлагали коммунисты, могло перевернуть историю Германии, как горшок с супом. Хотелось бы верить, что Адольф понимал это не хуже его.

Через стол, напротив, сидел второй человек в национал-социалистической рабочей партии Германии – Адольф Гитлер. То есть Отто считал его вторым, хотя объективно вторым-то был именно он сам, и он это понимал. Приходилось признать, что Гитлер на сегодняшний день был популярнее его. Так вот сложилось.

– Что думаешь, Адольф?

Гитлер, на лице которого лежала печать усталости, отозвался, вертя в пальцах красно-синий химический карандаш.

– Это или провокация, или…

– Или шанс! Он обещает помощь России!

– Скорее всего, это все-таки провокация, – повторил товарищ по партии, так и не назвав альтернативы. – Обещания – это только слова…

Только час назад он вернулся с митинга в Мюнхене и еще не отошел от напряженной атмосферы схватки с социал-демократами.

– Мы поднимаем восстание, Брюинг прихлопывает нас, а коммунисты и социал-демократы на следующих выборах получают большинство.

– Ты пессимист.

– Я – реалист. Посмотри на Россию. Где политические попутчики русских коммунистов?

– Да, – одобрительно кивнул Отто. – Этому у них можно поучиться. Нам тут тоже попутчики не очень нужны.

Гитлер скептически усмехнулся, а Штрассер серьёзно сказал:

– Реалист должен думать и о деньгах…

Разговор, куда бы он ни повернул, не мог изменить главного – финансового положения партии. Да, они были популярны, да, их митинги собирали тысячи сторонников и сочувствующих. Только этого было мало. Партии нужны были деньги. На агитационные и пропагандистские материалы, на знамена и коричневые рубашки для своих охранных отрядов. Членские взносы, к сожалению, не могли дать столько, сколько было необходимо. А впереди были выборы. Возможно, они дадут им все, но только в том случае, если им удастся до них дожить. Именно это и было проблемой.

Финансовое положение партии было таковым, что они могли и недотянуть до выборов, намеченных на следующий год. Их подписи стояли под определенными соглашениями с банками, хоть и не щедро, но как-то финансировавшими партию, и после выборов в случае неудачи им пришлось бы бежать из страны или садиться в тюрьму. Ни то ни другое их не пугало, но оба понимали, что после этого движение умрет. Никому не захочется быть членом партии-банкрота.

Коммунисты предлагали третий выход – захватить власть до выборов, силой.

Гитлер вздохнул.

– За ними Коминтерн, – продолжил Штрассер. – А за ним – СССР. Ты понимаешь, что это значит? Два красных знамени, две партии товарищей…

Гитлер покачал головой.

– Красное знамя должно быть одно. Наше. Со свастикой, а не со звездой. Незачем нам заигрывать с коммунистами.

Штрассер посмотрел на товарища с удивлением.

– Ты называешь их предложение «заигрыванием»? Они предлагают нам союз и власть!

– Союз – это не власть… Это только половина власти, – поправил его Гитлер. – А в этом случае и того меньше. Уже один факт заключения союза между Германией и Россией означал бы неизбежность будущей войны, исход которой заранее предрешен. Такая война могла бы означать только конец Германии.

– Насчет союза ты, конечно, прав. Половина. Но прав и я. Сперва половина, а потом и вторая половина. За нами большая часть нации!

Гитлер поморщился, словно ребенок, выпивший касторку.

– Сталин лицемер. Нельзя заключать союз с лицемером. Предлагать нам такое, когда всего несколько месяцев назад, в июне, Советы продлили договор о ненападении и нейтралитете…

Остановив раскрытой ладонью слова, рвавшиеся с губ товарища, Штрассер продолжил без тени иронии или насмешки:

– Сталин и не станет нападать на Германию. Он просто поможет нам поднять и победоносно завершить восстание. Ему нужна лояльная, предсказуемая Германия. Если б ему хватило для этого коммунистов, можешь не сомневаться, он не обратился бы к нам. Но коммунистов меньше, чем нас, и мы нужны Сталину. Мы. Именно мы. Он прекрасно понимает, что за нами «Стальной шлем» и вообще весь «Харцбургский фронт». Коммунисты у него и так в кармане, а социалисты… Он не любит социалистов. И я его понимаю. Безрукие болтуны не нужны никому.

Штрассер закурил, и Гитлер помахал ладонью перед лицом – он не любил табачного дыма.

– Ты хочешь сказать, что у социалистов нет боевых отрядов, а у нас и коммунистов они есть?

Отто зеркальным движением тоже разогнал ладонью дым перед лицом.

– Это одно и то же. Наших с коммунистами общих сил вполне хватит, чтобы свалить правительство Брюинга.

– И что потом? – В голосе Гитлера прорезалась горечь. – Что потом? Мы оба знаем… Вернутся французы. А поляки и чехи, возможно, попробуют откусить кусочек с Востока…

Его голос дрогнул, рука непроизвольно дернулась, сжавшись в кулак.

– Ненавижу! Ненавижу их всех!

Товарищ взмахнул раскуренной папиросой.

– А вот чтобы этого не случилось, нам как раз и нужно пугало в виде Красной России.

Прищурив глаза, он посмотрел куда-то поверх головы Адольфа.

– Красный медведь за нашей спиной будет выглядеть чертовски убедительно. У них ужасная космическая станция…

Гитлер отрицательно покачал головой.

– Немцам нужна Европа, а мне – честный, законный захват власти. Через выборы. Через парламент. Потом… Потом все может быть по-другому. Но начало должно обязательно быть законным. А потом законы мы поправим. К тому же в Советском правительстве еврей на еврее, которых я ненавижу еще больше, чем поляков и французов!

– Париж стоит мессы…

– Так мог сказать только француз.

– Скорее разумный политик. Смотри на эти вещи шире.

– Я предпочту остаться неразумным. Честь арийца выше торгашеской выгоды!

Разговор иссяк.

За человеческими эмоциями громадной, необоримой силой вставала историческая необходимость.

Оба понимали неизбежность новой Большой войны в Европе, и решать, по существу, нужно было то, с кем в этой войне будет Германия. С Англией и Францией или с СССР.

Брюинг и его правительство решили это для себя и за всех немцев. Они хотели быть в Европе, хотя это автоматически делало немцев нацией второго сорта. Нацией людей беззащитных, обираемых контрибуциями, нацией дойных коров, кормящих своих врагов. Им не нужна была Великая Германия, не нужны новые земли.

Желание Гитлера расширить жизненное пространство немецкой нации все же объективно толкало его к союзу с Советами. Вместе с большевиками они могли разделить Польшу и Чехословакию.

Воюя же на стороне объединенной Европы против красных, Германия ничего не получала в случае победы Антанты и ничего вообще в случае её поражения. Коммунисты не забудут того, что национал-социалисты отказались разделить власть поровну.

Думать, думать, искать выход…

Или рискнуть?

Молчание прервал Штрассер.

– По крайней мере, мы можем начать переговоры.

Гитлер пожал плечами.

– А ты представляешь, что случится с партией, если хоть кто-нибудь узнает об этом?

– Представляю…

– И что?

– Я понял так, что большевики сами обеспечат нужный уровень секретности…

Германия. Окрестности Оберштайна
Октябрь 1930 года

…Федосей, оглянувшись, посмотрел, все ли в порядке, положил руки на приборную доску. Деготь, сидя рядом, задумчиво глядел в иллюминатор на обугленные кусты, на спекшуюся в стекло глину под ними. В стеклянной глине отражались габаритные огни космолета. По кривым и черным веткам быстро мелькнули лучи фар отъезжающей машины, и вокруг «Иосифа Сталина» снова растеклись немецкие сумерки. Стартовать можно было прямо сейчас, но надо дать водителю минут десять, чтобы отъехал подальше. Место тут, конечно, дикое, но тем не менее… Зачем лишние разговоры?

Снизу, через незакрытый люк, доносились неразборчивые слова – привязанные к креслам нижнего салона немцы о чем-то спорили. Ну и ладно. Их дело.

Владимир Иванович улыбнулся, вспомнив удивленные глаза, когда гости сообразили, на чем им придется лететь и кто их повезет. Это в один миг сняло то скучновато-скептическое выражение с лица того, что помоложе, и добавило туда же почтительного удивления. Приятно, черт побери, ощущать, что твоя слава – явление планетарного масштаба. Словно ты Мэри Пикфорд.

Пока хозяева пристегивали гостей к креслам и кратко инструктировали, те вертели головами по сторонам и улыбчиво кивали, когда их спрашивали, понятно ли. То ли радость была для них в этом полете, то ли удивление…

Пальцы быстро пробежались по приборной доске, готовя корабль к взлету.

Что ж… Пора. Федосей двинул вперед рукоять реостата, и корабль вздрогнул, принимая в камеру сгорания первую порцию топлива.

– Эй! Эй! Товарищи!

Кричали снизу, и голос принадлежал тому, что посубтильнее, с усиками щеточкой. Дёготь наклонился над люком.

– Слушаю вас…

– Скажите-ка, товарищи, а немцев вам приходилось уже возить на своем аппарате?

Пилоты переглянулись. Федосей покрутил пальцем у виска, благо пассажиры его не видели. Вот тебе и политические деятели. Везут чудаков к самому товарищу Сталину, а его такие мелочи интересуют.

– Да, пожалуй, нет, – улыбнувшись, отозвался Дёготь. Именно с его головой, видневшейся за обрезом люка, разговаривал немец.

– То есть мы первые?

– Похоже на то…

– Тогда не могли бы вы подняться над Землей. Все-таки любопытно узнать, что чувствует человек на такой высоте.

«И стать первым немцем, поднявшимся в космос, – подумал Дёготь. – А этот тщеславен… Как его? Адольф?» Он наклонился в Федосею.

– Свозим?

– Как дети малые, право слово, – пробормотал Федосей по-русски, запуская двигатель. – Взрослые, вроде, люди. Партийные лидеры… К товарищу Сталину!

Пол под ногами завибрировал, и грохот двигателя проник за стальные стены кабины. Легкая дрожь пробежала по рядам огоньков на пульте, словно корабль вздохом откликнулся на нажатие кнопок. Поколебавшись, Малюков крутанул вентиль, добавляя кислорода – как немцы переносят невесомость, неизвестно, вот потом отмывать кабину не хотелось бы… А то бывали прецеденты.

– Доставим, – крикнул вниз Дёготь. – Только условие. Сидеть спокойно и без моей команды не вставать.

– Разумеется, – заголосили немцы. – Конечно!

«И второй не лучше», – подумал коминтерновец, а вслух сказал:

– Надеюсь на немецкую дисциплинированность… Подъем!

Двигатель взревел по-настоящему, в полную силу, реальность смешалась, придавливая людей прессом перегрузок.

Какое-то время пассажиры чувствовали себя вещами, забытыми в такси – наверху шла какая-то жизнь, пилоты обменивались неразборчивыми замечаниями, а по салону летал напряженный грохот, тяжесть наваливалась, вдавливая тела в мягкий плюш, но вскоре перегрузка сменилась легкостью. Дышать стало легче. С каждым вздохом новая сила входила в них, делая ум яснее, мысли – чётче.

Сверху из кабины управления плавно слетел один из русских. В том, как он это сделал, видна была привычка. На мгновение Адольф вспомнил детство и фигурки ангелов на рождественской ёлке. Может быть, летая над Землей, эти русские и впрямь стали похожи на ангелов? Летают и раздают кому что. Кто что заслужил. Кому – пряник, кому – розги, а кому и независимость и новые жизненные пространства… Лицо вон какое у него доброе…

Улыбаясь, пилот подлетел ближе и отстегнул ремни.

– Как вы?

В голове легкость. Тело почти не чувствуется.

– Нормально…

Гитлер тут же попробовал всплыть, но ухватился за подлокотники. Как-то не по себе…

– Может кружиться голова, подташнивать… Это нормально. Это бывает. На разных людей это действует по-разному.

– Но действует на всех?

– Да, на всех.

«На немцев – нет! – подумал Гитлер. – На кого угодно, но не на немцев! Мы рациональны и защищены от этого!»

Мысль мелькнула и пропала, потому что русский коммунист снял заслонки с иллюминатора. Адольфу захотелось зажмуриться, но он заставил себя смотреть.

Русский был прав.

Подействовало.

Слов не хватало, чтоб описать то, что с ним произошло в одну секунду. Он почувствовал себя гусеницей, превратившейся в бабочку, в полубога, в существо, которое сумело выйти за пределы, отпущенные природой для всех остальных.

Дотронувшись рукой до кресла, Гитлер подлетел ближе к иллюминатору.

«Вот оно, жизненное пространство… – подумал он. – Пространство для немцев… И русских!»

Земля, огромная планета, поворачивалась под ним. Как художник он не мог не оценить красоты, которая разворачивалась перед ним, а как бывший солдат не мог не понимать уязвимости этой красоты. Отсюда все казалось возможным, все было рядом – океаны, острова, враги и друзья… Ну, может быть, не друзья еще, но союзники. Выяснить одно, главное, и решиться… Он загадал и, оторвавшись от созерцания колыбели человечества, спросил:

– Скажите, товарищи… В создании этого аппарата принимали участие евреи?

Вопрос был глупым, неправильным, и Федосей хотел уж было недоуменно пожать плечами и отшутиться, но под взглядом немца передумал. Для того вопрос глупым не был. Для него он, возможно, был принципиальным… Все-таки, пожав плечами, Федосей ответил.

– Честь изобретения этого аппарата принадлежит одному немецкому и одному русскому ученому. А сделали его наши советские рабочие.

Деготь то ли одобрительно, то ли подтверждающе кивнул.

«Вот как хочешь, так и понимай».

Гитлер понял как надо… Даже неширокие плечи его как-то расправились, став шире.

– Я так и знал! Так и знал! Немец и русский… Германия и Россия…

Он попытался потрясти Федосееву руку, но вместо этого полетел по каюте. Федосей поймал гостя, усадил в кресло. Теперь вместе с краем Земли виден был и кусочек звездного неба с восходящей Луной.

– А до Луны, – неожиданно спросил немец, – до Луны вы можете добраться?

С небольшой заминкой Федосей спросил:

– Сегодня?

Немец взмахнул головой, и косая челка, словно приклеенная ко лбу, разлетелась.

– Нет, нет… В принципе?

Врать Федосей не хотел, но и всей правды говорить не собирался. Да как тут ответить честно? Сейчас им до Луны не добраться, а вот через пару недель… Вроде бы должны были решить советские ученые проблему металла для дюз.

– В принципе можно, только делать там нам пока нечего.

– Неужели не интересно? – спросил Штрассер, плавая около иллюминатора. Глаза его подозрительно блестели.

Сентиментальная нация, подумал Федосей, хотел, было, пошутить, но вспомнил, как сам в первый раз на орбите пел «Интернационал» сквозь слезы, и сдержался.

– Почему «не интересно»? Интересно. Просто пока у нас и на Земле забот хватает. Вон вокруг сколько несправедливости…

Он вспомнил, за чем их послали, и официальным голосом сказал:

– Так, товарищи… Поздравляю вас со званием первых немецких космонавтов! Этот факт зафиксирован в бортовом журнале. А теперь – на Землю. К товарищу Сталину!

СССР. Москва
Октябрь 1930 года

К удивлению гостей, не было тут никаких атрибутов власти – ни знамени, ни герба, ни парадного портрета, ни даже стола величиной с теннисный корт. То есть стол-то был, но обычный, за которым в лучшем случае с десяток человек разместится, друг другу не мешая.

Кроме стола стоял там ряд обитых бордовым плюшем стульев. Их было пять-семь штук, что сразу показывало, что круг собирающихся тут людей узок, а о том, что далеко не каждому приехавшему в Москву гостю оказывается честь побывать за этим столом, гости и сами догадывались.

Напротив двери тянулось широкое окно, за которым виднелись еще зеленые ветки парковых деревьев, а по другой стене тянулся ковер с замысловатым восточным узором.

Пропустив гостей вперед, Сталин зашел в комнату последним и прикрыл дверь. Поймав взгляд Штрассера, он с вопросительной интонацией произнес:

– Господа? Товарищи?

Переводчик ОГПУ, пятый и самый незаметный в их компании, растворенный среди них, словно сахар в стакане горячего чая, точно передав вопросительную интонацию Генерального секретаря ВКП(б), перевел эти слова на немецкий.

Штрассер, чуть повернувшись к Гитлеру и ловя взглядом его реакцию, быстро ответил:

– Конечно, «товарищи»! Если уж историческая предопределенность толкает нас друг к другу, то нет смысла противиться этому словами.

– Согласен, – кивнул Сталин. – Прошу, товарищи…

Он гостеприимно провел рукой, приглашая к накрытому столу.

– Сегодня вы мои гости.

Встреча происходила на даче в Кунцеве, и никакой официальности тут и в помине не было. Ну и панибратства, конечно, не наблюдалось. Просто собрались серьезные люди, чтоб поговорить и за бокалом хорошего вина решить судьбу Европы.

На белоснежной скатерти стояли блюда с закусками.

Гитлер поискал глазами что-нибудь овощное, но переводчик негромко сказал за спиной.

– Товарищ Гитлер… Вегетарианское с этого края.

Штрассера такие тонкости не волновали, и он уселся первым, выбрав себе место поближе к украшенному большими звездами военному.

Тот под одобрительным взглядом Сталина разливал вино по бокалам. Глядя, как перебродивший виноградный сок заполняет хрусталь, спросил:

– Как долетели, товарищи? Я слышал, вы летели в Москву на моем тёзке?

– Этот чудесный аппарат назван в вашу честь?

Сталин кивнул.

– Очевидно, что бы ни писали британцы и французы, русский народ любит своего вождя!

– У нас разный народ, – ответил Сталин. – Хочу спросить… Как там? – Он кивнул вверх.

Гитлер опередил Штрассера с ответом.

– Чудесно! Вид Земли с такой высоты вызывает незабываемые ощущения. Пилоты сказали, что этот аппарат создали русский и немецкий ученые?

Сталин кивнул.

– Да. Это так.

Гитлер поднялся, держа бокал перед собой.

– В моих глазах это лучший пример сотрудничества наших народов. Это символично! Русский и немец объединились, чтоб дать своим народам то, чем ранее они не обладали! Новые знания! Новые жизненные пространства!

Сталин поднялся, протягивая свой бокал навстречу Гитлеру.

– Надеюсь, что это не последний пример сотрудничества. Германия и СССР в состоянии еще не один раз удивить мир. Человеческая натура одинакова. Везде уважают тех, кто отказывается от стереотипов и имеет смелость взглянуть на мир с новых позиций. Шагнуть в неизвестность и победить!

Он коснулся краем бокала хрусталя, что держали в руках гости.

– Я хочу выпить за таких людей. За первых немецких космонавтов!

Штрассер смело опрокинул бокал «Киндзмараули», и даже Гитлер пригубил.

Ставя бокал на скатерть, Сталин закончил:

– Надеюсь, что скоро Германия присоединится к освоению околоземного космического пространства.

Возвращая бокал на стол, Штрассер отозвался.

– Сперва надо сделать Германию по-настоящему свободной!

– Путь к свободе один – борьба. Его по силам пройти смелым людям, возглавляющим великую нацию.

Сталин поднял бокал еще выше.

– Советский Союз посчитает за честь помочь германскому народу в этой борьбе!

СССР. Московская область. Деревня Могутово
Ноябрь 1930 года

…Хоть и красный день нынче на календаре, а у пастуха праздников не бывает. Корова, как и человек, жрать хочет, что по праздникам, что по будням. Так что, как ни хотелось председателю колхоза Прову Пантелеймоновичу Кривошеину, чтобы все селяне в своей, колхозной демонстрации участие приняли, ничего у него не вышло. Показал Михалыч председателю кукиш, издали, правда – и на работу. У колхозного пастуха что ни день своя демонстрация, вот она – на четырех ногах впереди скачет. А почему бы и нет? Пока погода позволяет и трава имеется, отчего не побаловать колхозных коровенок?

Михалыч, колхозный пастух, сквозь защуренный солнцем глаз оглядывал стадо и выкрутасы Игнатия Петровича перед пегими телками. Помощник неумело и без надобности махал кнутом, сёк воздух… Надо бы прикрикнуть для порядка, но зачем хорошего человека обижать? Да и лень. От камня, на котором сидел пастух, тянуло не стылой сыростью, как то полагалось бы в это время года, а ласковым теплом. Одного этого ради не стоило с места двигаться.

По календарю глядя, впору дождю со снегом, а тут такая теплынь! Вон и Петрович, хоть и чуждый крестьянской жизни, а понимает – шляпу свою снял, на ветку повесил. Михалыч привстал, поглядел. На интеллигентной лысине весело отражалось восходящее солнце.

– Эй, Петрович! – крикнул пастух товарищу. – Шляпу надень, лысину застудишь!

Тот не расслышал, но, обернувшись, заулыбался.

Во как они теперь запросто! А сперва-то Михалыч робел городского человека из газеты. Очков робел, портфеля кожаного с двумя блестящими замками, да шляпы с калошами, но к концу второго дня они уже по-свойски разговаривали – Михалыч да Петрович. Оказалось, что за шляпой да за калошами городскими душа-человек живет. И выпить мастер, и закусить, а уж говорить начнет – заслушаешься. И про Африку с Америкой и тамошний героический пролетариат, и про мировой империализм, и про жизнь московскую толково расскажет.

А по хорошему собеседнику у Михалыча душа давно болела.

Кто с пастухом поговорит? Некому! Пастух все больше с коровами, а они, известное дело, – твари бессловесные.

А особо уважительно, что гость городской сам его выбрал! Как репей ухватился. Ему ведь, как оказалось, в газете так и сказали – пастуха найти и вызнать, что простой советский пастух думает о войне, о мире, о товарище Сталине. Расспрашивает обо всем, записывает, ну и помогает, конечно, как может. Хотя какой из него помощник?

Михалыч улыбнулся.

Одно слово – городской. Ни сноровки, ни ловкости. И чего он там и впрямь размахался? Еще глаз кому по неопытности выхлестнет… Он все-таки привстал и прикрикнул:

– Эй, Петрович! Не гоняй скотину. Иди сюда лучше. Поговорим…

Волоча за собой кнут, довольный жизнью журналист поднялся к теплому камню и до хруста в костях потянулся, прогоняя остатки сна.

– Хорошо как, – вздохнул городской гость. – Вот она, Россия-то! Настоящая! Посконная! Нутряная!

Ну, насчет «нутряной» это он, положим, загнул. Не такая уж и нутряная, если до Москвы, до товарища Сталина всего пятьдесят верст, а вот место и впрямь было не простое – колхозный выпас. Лес тут расступался, давая место огромной – с версту длиной и с полверсты шириной – поляне.

Колхозные коровенки бывали тут часто и особого присмотра не требовали, оттого люди, усевшись на камне спина к спине, могли говорить о новой жизни, о колхозе, о товарище Сталине. Ну и о главном, конечно, – о близкой войне.

Поглядывая на часы, словно солнца ему было мало, Петрович спросил.

– Ты, Михалыч, в Гражданскую воевал?

– Воевал, конечно…

– На чьей стороне?

Пастух сперва не понял, а потом в голос захохотал.

– Ну шутник ты, Петрович! Ну шутник!

– А зачем?

– Что значит «зачем»? – удивился пастух.

– Ну, чего тебе не хватало? Чего вообще людям не хватает, раз они воюют? Порода у нас, что ли, такая?

Колхозник свой ответ с вопроса начал.

– А вот ты скажи, Петрович. Ты человек городской, к партии приближенный, это знать должен. Чего больше всего человек в жизни хочет?

Обалдевший от осеннего тепла шмель закружил вокруг журналиста. Тот ловко сбил его шляпой в траву и ногой придавил. Мокро хрустнуло.

– Это смотря кто… Кто хлеба досыта, кто славы всемирной, а кому и мыслей возвышенных достаточно.

Почувствовав какую-то подковырку в ответе, пастух возразил.

– Ну, положим, на голодное брюхо и мысли в голове разбегутся… А если вообще?

– Вообще?

Хитринка ушла и из глаз и из голоса товарища.

– Наверное, свободы.

– А вот и нет! – довольно, словно этого ответа и ждал, возразил пастух. – Свобода сама по себе не нужна.

– Что ж тогда?

– А справедливости! Каждый хочет, чтоб мир вокруг него был устроен по справедливости.

– Знать бы, что это еще такое – справедливость…

Он чуть отстранился, улыбнулся. Вид у него заделался такой, словно к чему-то прислушивался.

– Мастак ты, Михалыч, загадки загадывать.

Михалыч даже обиделся слегка. Он, понимаешь, душу нараспашку, а этот еще и улыбается.

– Вот скажи мне, мил человек, при старом режиме была справедливость? – с задором спросил пастух.

Петрович снова посмотрел на часы, даже поднес их к уху.

– Нет, ты ответь, была?

– Не было… – как-то вскользь, словно не о главном говорили, ответил Петрович.

– А вот врешь! Была! Только не для всех.

Где-то далеко родился звук, словно стая комаров снялась с ближнего куста и направилась к ним…

То ли гул, то ли гром нарастающий прокатился в высоком бледно-голубом ноябрьском небе.

– А сейчас, стало быть, для всех? – странно улыбнувшись, спросил новый товарищ. – «С южных гор, до северных морей»?

– И сейчас не для всех. Только тогда справедливость для царя да попов, да для чиновников с офицерами была, а сейчас она крестьян да рабочих касается. Сам посуди, кого в России больше.

– «Справедливость», – укоризненно протянул газетчик. – А вот товарищ Карл Маркс считает, что все дело в прибавочной стоимости.

– В справедливости, – упрямо повторил пастух. – Русскому человеку справедливость подавай, да все поровну чтоб… Я как сообразил, за что большевики борются, так сразу в красные партизаны подался – за крестьянскую справедливость воевать. Вот тебе и ответ…

Гул в небе сделался явственнее, и городской гость повеселел.

– Думаю, ошибаешься ты, Михалыч. Справедливость материя тонкая. Она-то как раз офицеров да бар, да студентов недоучившихся интересовала. А рабочему да крестьянину что-то посущественнее подавай…

Он подмигнул и наклонился к портфелю.

– Ты что, Петрович, думаешь, народ в революцию поверил оттого, что хлебушка у него было не досыта? Нет, шалишь, брат! Народ тринадцать лет назад за большевиками пошел, потому что большевики путь к справедливости указали.

Пастух прищурился, ожидая умного ответа, и дождался.

– А вот, кстати…Михалыч. Сегодня вроде как праздник?

– Ну… – сообразив, что к чему, и оттого заранее улыбаясь, спросил пастух.

– Так, может, мы употребим ради торжества справедливости?

Журналист дотронулся пальцами до горла, словно слова его для пастуха без этого жеста могли оказаться непонятными. Вдруг тот подумает, что ему молока или сметаны предлагают?

– Почему нет? Очень даже возможно…

Быстро, словно в сказке, возникла фляга, что Петрович безотрывно носил с собой, и два стакана червленого серебра – остатки старой дореволюционной жизни. Он налил по половинке, и Михалыч, удивленный необычной прижимистостью товарища, спросил:

– Ты что, краев не видишь? Чего жадничаешь!

– Для разгону по половиночке, – твердо отрезал Петрович, и пастух послушался. Вдруг, коли спорить, так и вообще ничего не нальет?

– Ну… За победу…

– … Мировой революции! – торопливо добавил Михалыч и выдохнул по привычке, хотя лишнее это. Не сивухой его городской друг потчевал, а вкусным французским вином под названием «коньяк». Духовитая влага ущипнула язык, холодным огоньком прилипла к деснам и скатилась внутрь. Раздувая ноздри, бывший красный партизан разок-другой вздохнул. Аромат коньяка смешал мысли, отодвинув настоящее и приблизив прошлое. Потеряв нить разговора, Михалыч ткнул себя в грудь, словно вышибал из себя застарелую занозу.

– И такая нестерпимая боль от несправедливости, что хочется все в этом мире поменять!

Он попытался обнять товарища, но не смог.

Руки онемели. Понимая, что что-то произошло, но еще не соотнеся беду с выпитым вином, он опустил руку, чувствуя, как пропадают пальцы, как волна надвигающейся слабости кружит голову и укладывает его к подножию горячего камня. Удивляясь несообразности происходящего, он посмотрел на товарища. Тот смотрел с настороженной напряженностью.

– Ты чего, Михалыч? Плохо тебе?

Пастух открыл, закрыл рот, но из горла и звука не вылетело.

Взгляд его уперся в стакан, что Петрович продолжал держать в руке. Глаза еще слушались пастуха, и недоумение заставило поднять взгляд. Поймав взгляд, Петрович улыбнулся и перевернул стакан. Медленно, словно в остановившемся времени или если вдруг каким-то чудом коньяк превратился в кисель и тягучий, пружинящей струйкой потек в траву.

– За что? – всё ж найдя в себе силы, прохрипел Михалыч.

– За то, что водку хорошо пьешь, за философию разумную. Живи уж, красный партизан… Проспишься…

Гул приблизился, стал мощнее.

Журналист поднял голову.

Из-за леса, едва не касаясь крыльями верхушек деревьев, вынырнул аэроплан.

Журналист смотрел на это без удивления, даже с радостью. Уже не обращая внимания на засыпающего пастуха, откуда-то из портфеля он достал ракетницу. Грохнуло. В воздух порхнул комок огня. Ракета пролетела низко, не выше деревьев, и упала на поле. Аэроплан, получивший условный сигнал, в ответ качнул крыльями. Следом за ним над поляной показался еще один, и еще, и еще…

На его глазах первая машина, сделав в воздухе круг, с дальнего конца зашла на посадку.

Подскакивая на кочках, распугивая коров, она добежала почти до края поляны. В последний раз размешав винтом воздух, аэроплан остановился. Журналист увидел, как из кабины на крыло выскочил затянутый в кожаный летный комбинезон пилот. Доверчивостью гость не страдал – ствол «маузера» смотрел в сторону журналиста. Игнатий Петрович побежал к аэроплану, но за два десятка шагов перешел на «строевой». Замерев по стойке «смирно» перед летчиком, отрапортовал:

– Капитан Несмеянов. Местность зачищена. Шесть бочек бензина вон в тех кустах.

Обведя взглядом поляну, пилот отошел в сторону, несколько раз наособицу взмахнув рукой. По его знаку парившие над поляной железные стрекозы стали заходить на посадку.

С нарастающим рокотом стальные стрекозы планировали к земле и рвали зеленые травы, гоняя по ним блестящие росой волны.

Капитан смотрел на садившиеся на траву самолеты и людей, выходивших из них, и у него щипало в глазах. Герои… Эти люди шли на смерть, на подвиг… Чистые души, рыцари без страха и упрека… А ему – нельзя. Он смотрел на них с завистью.

Времени тут не было ни минуты. Деловито, не обращая внимания на него, пилоты катили бочки, чавкали насосы, заполняя пустые баки самолетов советским бензином.

– Капитан!

Капитан очнулся.

– Слушаю!

– Поручение вам…

Капитану отчего-то почудилось, что пришло время чуда и скажет сейчас незнакомый пилот: «Давай, капитан, с нами! Ты нам нужен! Прижмем хвост большевикам!» Он даже слегка приподнялся на носках в ожидании этих слов, но…

Но чуда не случилось.

Командир кивнул в сторону двух штатских, что стояли в стороне с тем же выражением зависти на лицах, что и у самого капитана.

– Доставите наших товарищей до Москвы. В целости и сохранности… Все понятно?

– Есть!

Хоть и не в форме был, а вскинул ладонь к мягкому полю шляпы.

Четверть часа офицеры обихаживали свои аппараты. Кто-то курил в сторонке, кто-то стоял, упершись лбом в берёзу, прощаясь с Родиной.

Минуты сгинули – и снова рёв моторов, ветер, волнующаяся трава… Один за другим аэропланы разворачивались в сторону Москвы.

Теперь их не могло остановить ничего. Почти ничего.

Четверть часа спустя под крыльями потянулись крыши московских пригородов.