Текст книги ""Фантастика 2024-42". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Яна Алексеева

Соавторы: Михаил Зайцев,Дмитрий Суслин,Владимир Перемолотов,Андрей Раевский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 351 страниц)

СССР. Москва. Красная площадь
Ноябрь 1930 год

С полуверстной высоты Москва смотрелась какой-то фантастической картой, планом, созданным безумным архитектором. Шестерка аэропланов шла ниже рваной облачности, и город был как на ладони. Ноябрьское солнце высвечивало серые улицы, заполненные людьми. Под крыльями уже промелькнул Александровский вокзал, и кремлевские башни неслись навстречу привычными двуглавыми орлами. Слава богу, у большевиков не дошли руки до этих символов старой России. Бог даст, и вовсе не дойдут.

Оторвав взгляд от золочёных орлов, пилот посмотрел вниз. Голодранский праздник, день скорби униженной и растоптанной России был в самом разгаре. Пролетарии текли по Тверской, вдалеке вливаясь на Красную площадь.

Они казались серыми потоками, украшенными кое-где кумачовыми полосками лозунгов. Людские головы походили на выпуклые камни булыжной мостовой, по которой водой несло всякий мусор – обрывки красных тряпок, солому, плевки…

Время пришло. Святое время мести.

Ах, не подумали когда-то члены Московской Городской думы, что поставили здание для себя между Тверской и Красной площадью. Как теперь на площадь попасть? Да и с другой стороны, со стороны Москвы-реки тоже не подойти – мешал собор Василия Блаженного… Ну так с Бармы и Постника какой спрос?

Придется укладываться в те секунды, что будет аэроплан над брусчаткой.

Получится… Должно получиться!

Красные их наверняка не ждали. Операция была настолько секретной, что кроме участников, что сейчас неслись следом, знали об этом не более десятка человек – тех, кто обеспечивал горючее на аэродромах подскока. Ни один не предал! Ну, теперь-то красные кровью умоются!

Вытянув из кабины руку, штабс-капитан Огарев подал сигнал к атаке.

Самолеты за его спиной разошлись, вытягиваясь в неширокой клин. До земли, точнее до брусчатки, обильно политой в 17-м кровью защитников Кремля, юнкеров и офицеров, оставалось саженей 200.

Теперь серая толпа внизу разделилась на отдельные фигурки. Возомнившие о себе хамы там, внизу, задирали головы, махали руками. Штабс-капитан скрипнул зубами. Несколько лет назад эти фигурки отобрали у него Родину, отобрали счастье спокойной жизни и страну с гордой тысячелетней историей…

Пилот нажал на гашетку, и грохот двух пулеметов добавился к реву двигателя. Сквозь винт видно было, как пули жалили толпу, укладывая людей на камни. Хамы! Мужичье отродье! Под крыльями мелькнуло и кануло в вечность перекошенное в крике лицо.

Восемь пулеметов били по изгаженной площади, выметая с неё человеческий мусор. За товарищей офицеров, что погибли от пуль красных бандитов, за растоптанную жизнь с тихими вечерами и интеллигентными разговорами о Канте и Ибсене, за унижение великой Империи, за Государя Императора, за жизнь эмигрантскую… Он не сдержался – закричал, выпуская то, что копилось внутри шесть долгих эмигрантских лет!

Несколько секунд безумного счастья, утоления мести, когда кажется, что машина дрожит вместе с тобой не от выстрелов, а от радости…

Мгновения оторопи там, внизу, прошли. Спрессованные волей диктатора пролетарии пытались разбежаться, однако теснота площади не позволяла этого. Дальние ряды, только что вышедшие на площадь, напирали, еще не сообразив, что путь вперед – путь к смерти. С той стороны накипь красных знамен колыхалась на поверхности серого человеческого моря.

А вот почти миновавшие площадь оказались сообразительней.

Двумя рукавами, обтекающими собор Василия Блаженного, люди ринулись прочь, сшибая и топча друг друга. Гранаты вниз, гранаты! Кусты взрывов, вой, визг. Краем глаза увидел, как одно за другим беззвучными водопадами обрушиваются стекла в «Мюре и Мерилизе».

Смотреть бы не насмотреться, да некогда…

Под крылом мелькнули купола Василия Блаженного, разворот над Москвой-рекой и Кремлем и новый заход. Снова грохот пулеметов, но уже по другой цели. Если уж сегодня Бог на их стороне, то может быть, и вождей у голодранцев поубавится? Уродливая ступенчатая пирамида, новодел, примостившийся у кирпично-красной стены уже пуста – хорошо постарался кто-то из товарищей ещё в первый заход, но еще разок пройтись по сатанинскому надгробию не мешает…

Нет! Уже мешают…

С крыши «Мюра и Мерилиза» и в крест им с крыши Думы ударили счетверенные пулеметы. Что ж, верно…

Свою удачу они уже исчерпали. То, что они тут, не одно и не два чуда, а гораздо больше! Теперь пришел черед удачи красных.

Невидимая плеть хлестнула поперек аэроплана капитана Сенявина. Машина, только что вот бывшая частью осеннего неба, отяжелела, напичканная злым свинцом, и, на мгновение застыв в воздухе, рухнула на брусчатку.

От удара аэроплан должен был рассыпаться, развалиться, но что-то пошло не так. Машина с мертвым пилотом боком воткнулась в медленно текущую серую массу и вместо того, чтоб распасться от удара на части, колесом покатилась по площади, сминая, срубая головы, калеча. Крыло, нос, крыло, хвост. Море человеческих голов раздалось перед тяжёлой машиной, но слишком нерасторопно. Кромки крыльев резали толпу, как торт.

Вторую машину пулеметы срезали над зданием Городской думы.

То ли не желая спасаться, то ли не видя этой возможности, пилот направил аппарат на Мавзолей. Косо качнув крылом, аппарат устремился к земле, кренясь в сторону Кремлевской стены. Сообразили большевички, на что решился белый герой. На нем сошлись огненные струи сразу четырех пулеметов. В воздухе вспух черно-золотой шар взрыва. Нашпигованный свинцом аппарат развалился в воздухе и огненным дождем пролился на бегущих.

Эффект неожиданности они использовали на все сто процентов и теперь могли только стать жертвами, только это не входило в планы нападавших. Командир группы выставил руку наружу и пустил сигнальную ракету – знак окончания операции. Пощечину большевикам они отвесили, и если радиостанция Коминтерна, как бахвалились красные, и в самом деле вещает на весь мир, то их героизм не останется в безвестности.

Теперь каждый уносил ноги как мог, чтобы встретиться в условленном месте. Это было почти невозможно, но сегодня Бог был на их стороне – на Москву шел облачный фронт.

СССР. Московская область. Тушино
Ноябрь 1930 года

Ноябрьские праздники, они, конечно, общие – у каждого радость в сердце, одна на всех, у каждого красный бант на груди, только одни перед трибунами со знаменами идут, а другие… У других свои задачи.

Малюков да Дёготь были как раз из последних.

Да, конечно, почетно в колонне передовиков производства пройти перед товарищем Сталиным и членами Политбюро по самой главной площади страны, где герои революции похоронены, но куда почетнее пролететь над Красной площадью на новом боевом аппарате! Показать буржуям, чем теперь располагает Советская власть!

До Красной площади они могли бы долететь за пять минут. Могли бы, но воздушный парад в день Великого Октября это не то мероприятие, где позволяется своевольничать. Все должно было идти по плану, поэтому, сдерживая мощь двигателей, товарищи висели над Тушинским аэродромом в ожидании сигнала. Радиостанции трещали дальними грозами, но и только.

Нынешний боевой аппарат несколько отличался от той конструкции с мотоциклетным седлом, которую чуть больше года назад облетывал Федосей. Принципы, доказавшие свою эффективность, правда, остались прежними, то есть яйцо осталось яйцом, только три четверти его теперь покрывала броневая сталь, а острый конец превратился в стеклянный колпак, дававший панорамный обзор.

Сейчас сквозь него Федосей видел застекленную вышку управления полетами и блестку золотой маковки Ивана Великого. Где-то рядом с ней шли колонны трудящихся, весело колыхались знамена…

Прислушиваясь к шипению рации, Малюков представлял себе всё, что сейчас происходило на Красной площади: колонны веселых людей, красные знамена, размахивающие флажками дети на плечах отцов, гротескные фигуры Чемберлена и Бриана, олицетворяющие мировой капитализм…

«Красиво, – подумал Федосей. – Знамена, транспаранты… Вот для Дёгтя развлечение – он такого, может, и не видал еще никогда…»

Его товарищ на втором аппарате, агент Коминтерна Владимир Иванович Дёготь, год назад работал в Западной Европе, разжигая пожар мировой революции, а теперь вот – и первый космонавт, и пилот уникальной военно-научной техники. Интересно, как ему…

Додумать мысль не удалось. Что-то там, внизу, случилось. Забегали туда-сюда люди, разъездные машины и мотоциклы прыснули в сторону, словно капли от булыжника, попавшего в спокойную воду. Федосей закрутил головой, отыскивая, что же всех так переполошило, но тут рация ожила голосом дежурного.

– Тревога! Воздушное нападение на Кремль! Вражеские аэропланы обстреливают Кремль!

Если есть на свете вещи, которые не укладываются в голове, то это – первая из них. Сердце республики! Москва!!

Руководитель полетов на башне и сам, верно, не очень верил тому, что говорил, но его взволнованный голос резал прозрачность осеннего утра, колол на острые, царапающие душу осколки.

– С аэропланов обстреляны демонстрация и Мавзолей! Спецаппараты 1 и 2, срочный вылет на место. Повторяю. Срочный вылет!

Это они услышали уже на лету. Окраины Москвы слились в неразборчивый поток крыш, труб, площадей и деревьев. Золотая искра в одно мгновение разрослась и прыгнула навстречу, став колокольным куполом.

Зависнув над Красной площадью, Федосей посмотрел вниз. Этого не могло быть. Не могло…

Москва! Кремль!

Но было!

Ветер гнал по площади дым.

Сквозь него проступали тела людей, брошенные плакаты, еще какие-то обломки… Победа, если это можно было считать победой, далась нападавшим нелегко.

Обломки одного аэроплана исходили дымом рядом с Мавзолеем. С нелепо задранным хвостом, он опирался на остатки крыльев, уткнувшись разбитым мотором в братскую могилу красногвардейцев. Хвост второго чадил меж куполов Василия Блаженного. Сбитая полосатая маковка лежала внизу, расколотая, словно сброшенная со стола чашка. Крылья разбитой машины валялись на Васильевском спуске.

Еще один аппарат чадил, придавленный опрокинувшейся на бок платформой, на которой совсем недавно стоял толстопузый капиталист. Платформа и аэроплан горели, а голова в огромном цилиндре, откатившись к Кремлёвской стене, таращилась оттуда в небо нарисованными глазами.

Трупы, кровь и обломки и люди, люди, люди…

Кто-то брел, кто-то корчился на камнях, кто-то сидел, оглушенный случившимся.

На главной трибуне уже никого не было, но на мраморных стенах Мавзолея выделялись следы пуль. Оспины густо усыпали почетную трибуну и Кремлёвскую стену позади неё.

Они не решились сесть – никто и не подумал выложить на брусчатку асбестовые маты, чтоб выхлоп аппаратов не расплавил древние камни, политые кровью красногвардейцев, штурмовавших Кремль в 17-м, да не до них сейчас было внизу – неслышные отсюда, к месту трагедии спешили кареты «Скорой помощи».

– Гады, – треснул наушник голосом товарища. – Какие же гады!

Опомнившись, Федосей схватился за микрофон.

– Башня! Мы над площадью. Противника нет. Вижу три сбитых самолета. Есть жертвы среди демонстрантов. Повторяю. Есть жертвы. Нужны врачи.

– Что с Мавзолеем? Что с товарищем Сталиным?

Голос дежурного дрожал от напряжения. Федосей не рискнул подлететь ближе.

– Вижу следы обстрела. Врачей шлите! Врачей! Тут люди умирают!

– В налете участвовали шесть самолетов. Ищите еще троих.

– Принято!

Федосей переключился на Дёгтя.

– Приказ слышал?

– Слышал.

– Мысли есть?

– Только одна – выполнить…

Задача оказалась не из простых, сродни той, в условиях которой говорится об иголке и стоге сена, только тут было еще интереснее: и стог и иголка медленно погружались в туман. На Москву надвигался облачный фронт. Не грозные черные тучи, чреватые быстрой грозой, а простые бело-серые облака стадом слонов наползали на столицу с запада, словно спешили выполнить договоренность с воздушными пиратами. Искать кого-то там, внутри, занятие совершенно бессмысленное.

– Ты вниз, я вверх…

Пробив облачный слой, Федосеев аппарат завис в сотне метров выше. Глядя в бинокль поверх облаков, пилот не нашел в воздухе ни одной машины.

– Как у тебя?

Дёготь искал врагов ниже облаков.

– Ничего…

В принципе, это было логично. Если у врагов всё было в порядке с головами, то они находились где-то внутри слоя. Белякам, а Федосей не сомневался, что это беляки, хватило ума нырнуть в облако и не высовываться.

Он, представив, как пилот, понимая, что внизу только враги, вслепую летит вперед, не зная ни высоты, ни места под собой, а из приборов перед ним только стрелка компаса, покачал головой. Смело. Нет. Не смело, а безрассудно! Смелость – хорошее слово. Его к врагу прикреплять нельзя. Смелость могла быть только у своих, а у врагов – исключительно глупость и безрассудство.

– Разделимся. Тебе юго-восток. Мне – юго-запад.

– Связь держи, первый космонавт…

Таранить облака Федосей не стал. Если беляк стремился скрыться, то он-то, напротив, хотел найти. Нырнув ниже облачного слоя, он быстрым зигзагом рванул на юго-запад. Дёготь тем же маневром ушел в свою сторону.

Минут через десять тучи, наконец, разродились дождем. По стеклянному колпаку потекли струи воды. Встречный ветер размазал её по стеклу словно масло, сделав мир по ту сторону мутным, как дно неглубокой речки. Время от времени раздраженно протирая стекло, Малюков щурился, высматривая свою добычу. Взгляд влево, взгляд вправо. Одним глазом на приборы и снова – влево, вправо. Это не мешало думать.

Глупо, конечно, себя беляки повели…

Была б его, Федосея, воля, не стал бы он так рисковать, а сел бы на какой-нибудь площади или дороге, прямо в Москве, бросил бы аэроплан, а сам затаился в городе. Беляку на это ума не хватило… Не иначе как идейный смертник. Ну и ладно. Его дело.

Сейчас главное – что выскочит он из-за облаков. Вниз выскочит. Не может не выскочить – не на Луну же он в самом деле собрался? Нет. На Луну летать – это привилегия советских космонавтов, а не белых воздушных пиратов!

А как выскочит, вот тут уж кому больше повезет. Если ему, то беляку конец, ну, а если гаду фортуна, тогда поживет еще вражина.

Повезло Федосею.

Золотопогонник знал, что его ищут, и попытался нырнуть из моря облаков в море листьев. Малюков увидел его, в общем-то, случайно. Сошлось всё – и поворот головы, и ветер, раздернувший пелену дождя, и нетерпение беляка.

Облака шли низко – метров сто над землей, а то и меньше, и пилоту пришлось несладко. Внизу тянулся лес, где самолет не посадить, а только сломать, но тот все равно рванулся к земле. Через секунду Федосей понял замысел врага. Тот углядел просеку и попытался скрыться за кронами деревьев, но не повезло беглецу, попался-таки на острый глаз!

Теперь они неслись над свободной от деревьев полосой земли – Федосей чуть выше, а беглец – едва не задевая крыльями ветки деревьев. От скорости и маленькой высоты земля под ними слилась в один бесконечный мазок темно-зеленой краски, по окоёму окантованной серо-голубой лентой облаков.

По этой зелени крест аэроплана не спеша подплывал к Федосею.

По гордости или глупости беляк даже не замаскировался. Вместо красных звезд на крыльях красовались царские трехцветные овалы. Кто-то, может быть, назвал бы это героизмом, но Федосей точно знал, что это глупость. Пустой гонор не помогал делать дело, а, напротив, осложнял жизнь пилоту, склоняя весы между удачей и неудачей в сторону последней. Конечно, с той секунды, как Федосей увидел в разрывах облаков вражеский самолет, это перестало иметь для беляка малейшее значение. Что со звездами, что с овалами, шансов у того уже не было, разве что только немного оттянуть неприятности, нависшие за плечами.

Не отпуская штурвала, беляк повернулся.

«Любопытной какой. Хочешь смерть свою увидеть? Ну, смотри, смотри…»

Только не для того тот повернулся, чтоб рассмотреть свою смерть. Рука пилота вытянулась в сторону преследователя и задергалась, вздрагивая от выстрелов. Федосей только хмыкнул. Беляк стрелял, а мог бы и кукиш показать – пользы что от кукиша, что от пистолетной пули было бы одинаково… Сталь корпуса мелкокалиберная пуля взять не могла, да и винтовочная, пожалуй, тоже, а стекло колпака, специальное стекло в два пальца толщиной, револьверной пуле однозначно не по зубам.

Да еще ведь попасть нужно будет ухитриться.

Однако попал!

Толчка Федосей не почувствовал, однако на боковом нижнем сегменте появилась длинная матовая царапина – свинец только скользнул по стеклу. «Сволочь!» – мелькнуло в голове, но на ругань времени не оставалось.

Оттенок зелени внизу изменился – стал светлее. Просека, словно река в море, а точнее как рукотворный канал, впала в огромное поле, покрытое пожухлой травой. Что ж, место подходящее. Пора заканчивать эту воздушную акробатику.

Федосей спустился еще ниже и стал надвигаться на аэроплан, поднося к хвосту факел выхлопа.

Десять метров, пять…

Громкий треск заглушил даже рев двигателя. Только что чистое стекло перед глазами Федосея затуманилось и пошло трещинами. В один миг там появились пять тусклых кругов, от которых в стороны расползлась белёсая паутина трещин, а ещё через мгновение поток ветра швырнул ему в лицо горсть стеклянной крошки, наждачкой прошедшейся по коже.

У-у-у-у ё…

Очки-консервы спасли глаза, но лоб и щеки закровянили десятком порезов и царапин. За разбитым стеклом, внизу, у земли, клокотали оранжевые вспышки выстрелов. Пулемет бил с земли длинными очередями, не жалея патронов, словно злобой захлебывался. Сволочь… Гадина белая… Гидра недобитая…

Среагировал Малюков мгновенно. Горизонт за разбитым стеклом накренился, встал дыбом. Яйцо развернулось и резко ушло с линии огня за высокие сосновые кроны.

Проведя рукой по закровянившему лбу, пилот оскалился. Не дурак и не смертник оказался белячок-то, а хитрый и расчетливый враг. Не шкуру спасал, пока туда-сюда ёрзал, а в засаду заманивал… Хотя какая там засада? Не засада это, а наверняка запасной аэродром с наземным прикрытием. Вон места сколько: садись – не хочу.

Эх, не зря товарищ Сталин об обострении классовой борьбы говорит! Вон как беляки в нашем тылу себя вольготно чувствуют! И пулемет тут у них, и аэродром… Тут, конечно, без помощников из «бывших» не обошлось, без кулаков да подкулачников…

Он рукавом сердито смахнул с пульта осколки.

Патронов бы! Были бы патроны, показал бы он пулеметчику… Только нет их. На парад летел – не воевать… Свежий воротничок есть, гимнастёрка коверкотовая есть, сапоги начищенные имеются… А вот патронов нет… А на пулемет, даже в каждой руке по сапогу имея, идти не хочется… Не кончаются добром такие походы.

Клокотавшая под днищем мощь, способная подбросить аппарат за атмосферу, держала его в нескольких метрах над землей. Сквозь выбитые стекла соседние стволы протягивали в кабину еловые лапы, но оттуда поднимался дерущий горло дым, а не хвойная свежесть – выхлоп жег старую хвою и деревья. Одно хорошо – враги его не видели, хотя дым пожара и грохот вполне точно показывали, где он может быть.

Ветер дунул в спину и погнал дым вперед.

Вот и хорошо. Вот так и надо! Прикрываясь черными клубами, Федосей ударил двигателем. По крутой дуге, словно подброшенное пинком, яйцо вознеслось метров на пятнадцать вверх, и с этой высоты Малюков длинным фиолетовым факелом лизнул место, откуда совсем недавно бил пулемёт.

Мгновение спустя там грохнул взрыв. Припасенный беляками бензин взорвался, расплескивая огонь по верхушкам деревьев. Федосей ощутил, как неуправляемая сила взрыва сквозь днище ударила его по ногам. Яйцо подбросило вверх, и оно, словно камень, закувыркалось в воздухе. В глазах Федосея небо поменялось местами с землей, но он умудрился удержать аппарат в воздухе.

Свесившись вниз, попытался что-нибудь высмотреть.

Под днищем горели деревья, выбрасывая в небо толстые чёрно-красные жгуты дыма. Отстреливаться там было уже некому.

СССР. Москва. Красная площадь
Ноябрь 1930 года

Несмотря на то, что творилось на границах, Сталин иногда позволял себе пройтись по Москве пешком. Тем более и повод был – с трибуны Мавзолея или с Кремлевской стены разрушения после налета беляков на Москву смотрелись совсем иначе, не то что с земли. Генеральному хотелось своими руками потрогать искореженную брусчатку, словно поднять перчатку, брошенную ему в лицо. Так ведь оно и было. Спастись удалось чудом. Если б не четкая работа охраны, неизвестно, чем бы все кончилось… Вон что из площади сделали, мерзавцы.

Запахнув отворот серой шинели, он шел по брусчатке под стук молотков. Позади, отстав на шаг, шли Ворошилов и нарком по финансам.

Главный бухгалтер страны заметно нервничал. Что-то срочное у него было. Настолько, что пошел следом, хотя мог и дождаться.

Нарком свое место занимал недавно и знал, на чьё место пришел. Его предшественник оказался врагом народа и был органами репрессирован. Помня об этом, новичок старался делать свое дело и не высовываться в большую политику, чтоб не попасть в раскручивающиеся жернова, но жизнь для него повернулась так, что пришлось забыть об исповедуемых принципах.

«Интересно, – подумал Сталин, – отчего он нервничает. О себе беспокоится или о деле?»

Генеральный на ходу повернулся к нему.

– Слушаю вас, товарищ Гринько…

Тот кашлянул, пробуя голос. Приноравливаясь к шагу вождя, пошел чуть быстрее.

– Товарищ Сталин! Мы привыкли, что Мировая революция движется вперед, освобождая рабочих и крестьян штыком и шашкой…

– И идеей! – поправил его Сталин, раскуривая трубку. Люди шли мимо и вроде бы не узнавали вождя.

– Разумеется, товарищ Сталин! Идеи марксизма, разумеется, изначальны.

Сталин кивнул, ожидая продолжения.

– До сих пор мы старались помочь угнетенным рабочим и крестьянам военной силой, но…

– А вы считаете, что империалисты отдадут свою власть добровольно? – прищурился Сталин. Этот прищур наркому не понравился.

– Нет, товарищ Сталин, я так не думаю. Они за свою власть до последнего драться будут. Польша, Венгрия, Германия… Есть примеры.

– Вы хотите предложить какой-то другой путь?

Стало интересно, каким это образом финансист, денежный мешок Страны Советов, собрался разгромить мировой империализм? Неужели счетами или арифмометрами? Сталин усмехнулся и посмотрел на Ворошилова. Тот глядел на коллегу с интересом. Похоже, что тоже не знал иного пути и его забрало за живое.

– Да, товарищ Сталин. Военные привыкли мерить силу врагов танками, пушками и солдатами. Они упускают, что у капитала есть еще одно страшное оружие – золото. Если мы выбьем его из рук буржуазии, то она уже не будет ни сильной, ни страшной для нас. Не будет золота – не будет ни танков, ни пушек, ни солдат..

Сталин молчал. Что было у него в голове, нарком не хотел даже догадываться. Теперь это походило на езду на велосипеде – чтоб не упасть, нужно было крутить педали.

– Я предлагаю не атаковать буржуазный строй, а купить его…

– Собрать золото и купить всю Европу и всю Америку? – переспросил Ворошилов. – Так ведь не продадут. Не дураки же там живут.

– Не купить, – поправился нарком. – Разрушить.

Сталин повернул голову, став внимательнее.

– Золото – самое опасное оружие. Стоимость его является одним из краеугольных камней мировой экономики. Напечатать фальшивые деньги можно, но подделку легко обнаружить и такие деньги изъять. А вот золото никогда не бывает фальшивым. Из Африки или из Сибири, с Луны или Марса, с Венеры или Юпитера… Его происхождение безразлично для экономики. Золото – это просто золото…

Шагов десять Сталин молчал. Его спутник так же молча следовал за ним, отставая на полшага.

– Вы шутите? – наконец спросил он.

Наркомфин на ходу умудрился вытянуться по стойке «смирно».

– Никак нет! Там все продается и покупается, – торопливо продолжил Григорий Федорович. – Да и покупать ничего не придется. Они развалятся, а мы только сметем остатки поганой метлой в одну кучу…

Сталин перебросил трубку из одного уголка рта в другой. Он видел, что финансиста распирает словами.

– Очень вы, Григорий Федорович, поэтически выражаетесь… Конкретнее можете?

– Извините, товарищ Сталин… Волнуюсь…

– Ничего. Закуривайте, если курите…

– Спасибо.

Закурить наркомфин не решился, не посмел, но несколько успокоился.

– Рецепт краха западной системы принадлежит не мне. Он придуман нашим писателем Алексеем Толстым. Суть его проста – разрушить экономическую базу капитализма. Если мы выбросим на международный рынок достаточно много золота, то его цена изменится. Это вызовет хаос в международных расчетных системах, что усугубит последствия кризиса, бушующего на Западе. От этого оружия у Запада нет защиты. Золото – его кровь!

Его цена устанавливается на биржах и зависит от количества металла, предлагаемого к продаже. Если его мало – его цена увеличивается. Если много – уменьшается…

Если мы сможем влиять на цену золота, мы превратим экономику Запада в хаос!

– А мы сможем?

– Сможем!

В этот момент Запад представился Сталину в виде гротескной фигуры капиталиста, вроде тех, что возили перед Мавзолеем на каждой демонстрации – толстого мордатого человека в цилиндре с мешком золота, от которого пока отскакивали и штыки и сабли.

– Правильно ли я вас понимаю… – Трубка Генерального снова оказалась в ладони. – Вы предлагаете выставить на продажу очень много золота и обрушить финансовую систему Запада?

– Так точно, товарищ Сталин. Обрушить!

«Теоретически это возможно, – подумал Сталин. – Если золото кровь Запада, то его может убить полнокровие! Но где взять столько золота?» Он-то знал, что в Гохране нет стольких ценностей, чтобы реализовать угрозу наркомфина. И без того многое, очень многое уже уплыло на Запад в обмен на заводы и фабрики, на оборудование и машины. Идея, конечно, неплоха, но, как многое в этом мире, хороша теоретически. А вот на практике ничего не выйдет. С сожалением отказываясь от этой мысли, он сказал:

– Это фантастика…

– А это – нет!

Гринько быстро вытащил из кармана свернутую газету. Сталин остановился. Номер «Ленинградской правды» был сложен так, чтобы в глаза бросался заголовок – «Золотое открытие советских ученых». Не читая, Генеральный вопросительно посмотрел на Гринько. Тот коротко объяснил, в двух словах.

– Ленинградские ученые нашли золото на Луне. Очень много золота. Если мы сможем организовать доставку его на Землю, то мы надуем Запад этим золотом, и он лопнет…