Текст книги ""Фантастика 2024-42". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Яна Алексеева

Соавторы: Михаил Зайцев,Дмитрий Суслин,Владимир Перемолотов,Андрей Раевский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 351 страниц)

САСШ. Полигон Окичоби
Сентябрь 1930 года

Рядом с носками ботинок мистера Вандербильта зияла глубокая щель. Не банальная яма в земле, а хорошо оборудованное укрытие, облагороженное по стенкам широкими досками, еще пахнущими орегонской сосной, а по дну – решетчатым щитом из той же сосны… Миллионер обернулся и знаком отослал машину обратно. Чарльз за ветровым стеклом послушно кивнул и закрутил рулем, разворачивая «Кадиллак» по смеси глины и обрывкам травы в сторону далеких бараков. Из-за машины появился мистер Годдарт..

Любое испытание техники делало его собранным и сосредоточенным. Он словно выходил на поединок с природой, сознавая серьёзность своего противника, но сегодня ученый выглядел вовсе не так, как обычно.

Не было спокойной отрешенности. Озабоченность ученого ощущалась настолько явно, что миллионер, не дав ему слова сказать, первым спросил:

– Что случилось, мистер Годдарт? На вас лица нет.

– Вы читали последний «Астрономический вестник»? – вместо ответа спросил ученый. Миллионер посмотрел на него с весёлым недоумением.

– А что, там теперь печатают биржевые сводки?

– Слава богу нет, но и там можно встретить полезные для биржевиков вещи.

– Да? Удивлен… Слышал я, конечно, о попытках совмещать биржевую игру и астроном… Хотя нет.

Он улыбнулся.

– Там была астрология, но точно знаю, что добром дело не кончилось.

Ученый не принял шутки.

– Возможно, что моя новость также не несет нам ничего хорошего.

Вандербильт посмотрел на него внимательно, словно видел впервые.

– Ничего страшного. После того, как большевики немного успокоились, меня перестали волновать мелочи, – засмеялся миллионер. – Так что вашу весть о внеочередном лунном затмении или метеоритном дожде я приму, как это и подобает настоящему американцу, – мужественно и спокойно.

– Это действительно плохая новость, мистер Вандербильт, – серьёзно сказал ученый, не поддавшись легкомысленному тону. – Русские пишут, что ими разработана методика дистанционного обнаружения месторождений полезных ископаемых.

Миллионер пожал плечами.

– И что? Пока не вижу ничего страшного…

– И с помощью созданной аппаратуры они обнаружили на Луне месторождения полезных ископаемых.

– На Луне? Это возможно? – нахмурился миллионер. Комбинация из большевиков и космоса задевала его везде, где только возникала. Из-за этого можно было не только хмуриться. Глаза мистера Вандербильта сузились, превратившись в сердитые щелочки.

– В принципе да.

– Вы что-то недоговариваете, – медленно сказал он. – Что они там нашли?

– Золото и алмазы.

Там, где речь заходила о золоте, места для шуток не оставалось.

С минуту миллионер стоял неподвижно, осмысливая, как это может изменить политическую картину, не обращая внимания на коллегу по борьбе. Тот повторил.

– Золото!!! Больше, чем в Форте Нокс!!!

Это слово, словно вспышка молнии, осветило весь большевистский план. Не жалея себя, он ударил кулаком по лбу. Как четко, как логично, черт побери! Как продуманно и безнравственно поступили большевики со всем цивилизованным миром! Во всем мире думали, что они продавали последние свои драгоценности и золото, чтоб купить хлеб и трактора, а они наверняка уже знали о залежах благородного металла на спутнике Земли. Весь мир смеялся над большевиками, продававшими историю своего народа, а они смеялись на своих секретных собраниях и подсчитывали дни до того момента, когда, сев на свои чертовы космолеты, смогут превратить золото в банках всей планеты в никому не нужный мусор… И тогда, по плану из их чертова «Манифеста…», после гибели тонкой самонастраивающейся машины капитализма останутся только дикари, не ведающие ценности благородного металла, и большевики.

Для этого нужно ведь не так много. Растерзанную кризисом экономику Запада могут свалить совсем небольшие усилия…

Что ждет мир после этого? Хаос и кровавые революции, где борьба развернется уже не за богатства, а только за право жить, за право съесть свой кусок хлеба…

Это крах. Это гибель цивилизации.

Мультимиллионер содрогнулся от представшей перед мысленным взором картины, посмотрел на холодно-собранного ракетчика и… взял себя в руки. Это был хороший пример выдержки.

– Мы можем оказаться там первыми?

Мистер Годдарт одобрительно кивнул.

– Я вижу, что вы сразу увидели опасность.

– Я вижу её так же ясно, как и вы. Все-таки мы можем оказаться там раньше большевиков?

– Мы?

– Ваши ребята…

Ученый пожал плечами.

– Где это «там»? Луна всего в шесть раз меньше Земли.

Он твердо посмотрел в глаза собеседнику.

– Если б нашелся человек, имеющий смелость ткнуть пальцем в карту и сказать «Тут!», то я начал бы думать над этим. Но это большевистская тайна.

Ученый ждал чего-то, и миллионер понял, что именно он хочет услышать. Чувствуя, что пережитой ужас никуда не ушел, а остался за плечами, мистер Вандербильт напряженно сказал.

– Любую тайну можно купить. Наверняка эту тоже. Если уж они пишут об этом в газетах…

– Мало купить тайну. Надо еще суметь ей воспользоваться. Технически…

Миллионер не понял, о чем он, но ответ у него уже был.

– Если это научный или технический вопрос, то решать его вам. А если денежный, то его решу я. Вы думайте о том, как нам забросить туда наших людей, а об остальном позабочусь я… Ваше дело – ракета. Мое – тайна.

Внутри ученого словно ослабла какая-то струна.

– В таком случае задержитесь. Может быть, прямо сегодня я скажу, что могу их доставить на Луну. Пройдите…

Он кивнул на бункер в десятке шагов.

– Заодно увидите, на что мы тратим ваши деньги.

Крыша бункера поднималась над землей фута на три. Под бетонной плитой во всю длину передней стенки тянулась щель, шириной дюймов двадцать. Щель прорубили так, чтобы сквозь неё виднелся бетонный пьедестал, похожий на усеченную пирамиду, и тележку, стоящую на рельсах. Как ему объяснили, на тележке стоял новый усовершенствованный двигатель. Последний из серии в три механизма, представленной лабораториями мистера Годдарта на испытания и последний оставшийся «в живых». Пока.

Иллюзий ни у кого не было. Мощность и температура, которую развивал новый двигатель, были такими, что конструкция плавилась и текла, как вода.

– Скоро?

Лаборант молча кивнул головой. Мистер Вандербильт вздохнул. Понятно, что сейчас не до него, но все-таки невежливо…

– Зажигание!

На стенде заревело. Вой, грохот, скрежет… Миллионер невольно втянул голову в плечи.

Сквозь дым блеснуло пламя, сперва желтое, но быстро ставшее голубым.

Сдерживаемая тросами тележка стенда дергалась на рельсах, словно хотела взлететь… К ней тянулись кабели от группы стальных щитов, под прикрытием которых стояли наблюдатели. В тяжелых неуклюжих защитных костюмах, они делали там что-то наукообразное.

Двенадцать секунд спустя над стендом вспух огненный шар и, превратившись в столбы пламени, ударил в разные стороны.

Огонь обошелся с людьми так, как человек обошелся бы с назойливым насекомым.

На глазах мистера Вандербильта над укрытой прозрачным шлемом головой мистера Годдарта пролетел огненный протуберанец и, словно щелчком пальца, сбил на землю. Подхваченный огненным щупальцем ученый отлетел в сторону и пропал за обрезом смотровой щели.

Мистер Вандербильт, ошеломленный грохотом, проводил его взглядом, а когда посмотрел на стенд – ужаснулся. Прямо на его глазах струя голубого пламени с легкостью хирургического инструмента резала бетон. Почти сорвавшийся с опоры двигатель наклонился, и голубое лезвие кромсало кусок за куском армированный сталью искусственный камень.

– Ложись!

В бункере не нашлось ни одного дурака, кто не послушался бы. Тем более, что оставшиеся в живых смогут посмотреть разгром на стенде чуть позже – за испытаниями смотрели три длиннофокусные кинокамеры.

Уткнувшись лицом в чью-то брючину, от которой несло химией, миллионер привередничать не стал.

Снаружи загрохотало, и в щель вместе с дымом полетели осколки. Люди вжимались в пол, не думая, что это спасет от острого железа, но ничего не могли с собой поделать.

Через несколько минут грохота и затихающего воя стало слышно, как ревут снаружи пожарные машины. Осторожно двигаясь вдоль стены, Вандербильт выбрался наружу.

Гарью тут несло куда больше, и к виду обломков пускового стенда добавились докрасна раскаленные, свернутые штопором рельсы и полыхающие куски шпал. Из мельтешения людей и машин, борющихся с огнем, вышел один в огнеупорном асбестовом костюме. Мистер Вандербильт узнал его и помахал рукой. Слава богу, жив!

Испытатель подошел к бункеру и, сев на землю рядом с ним, с раздражением отбросил закопченный шлем.

– Луна пока откладывается, мистер Вандербильт…

От асбестового костюма мистера Годдарта несло жаром, и гость отодвинулся. С отвращением ученый бросил к его ногам искореженный кусок металла. Когда-то полированную, а теперь прокопченную и покореженную поверхность покрывали трещины.

– Вот проблема! Не выдерживает температуры… Дрянь металл…

Миллионер медленно вытащил чековую книжку. Ученый с раздражением посмотрел на него, еще не отойдя от неудачи.

– Я, конечно, готов принять ваши деньги, но, к сожалению, пока не знаю, кому их предложить… Возможно, кому-то из большевиков? Может быть, у них дела идут лучше?

– Не отвергайте руку дающего. У большевиков скоро начнутся свои проблемы… Я финансирую не только созидание.

Французская Республика. Париж
Сентябрь 1930 года

Осень 30-го года началась для парижан ничуть не хуже осени 29-го – как и прошлая, она радовала жителей столицы мира золотом отшелестевшей листвы и хорошей погодой.

На первый взгляд за прошедший год и жизнь-то не изменилась, но это только казалось. Ушедший тридцатый поменял многое и в первую очередь в головах у людей.

Все вокруг теперь было как-то иначе…

Даже пахла нынешняя осень по-другому. Не жареными каштанами, не пармскими фиалками, до которых всегда были охочи ветреные парижанки, а кофе, абсентом и страхом.

Не признаваясь себе в этом, Париж боялся.

Кризис, вот уже год терзавший весь цивилизованный мир, выплеснул наружу тщательно скрываемую голытьбой зависть пролетариев к чужому богатству.

Еженедельно хозяева жизни выбрасывали на улицы тысячи рабочих, пытаясь, словно аэронавты прошлого, удержаться в воздухе, сбрасывая балласт, но тщетно… Падение не замедлялось, заставляя уже назавтра выбрасывать на улицу все новых и новых пролетариев.

Те копили злобу, собираясь в угрюмые молчаливые толпы.

Эти сборища разгонялись полицией и жандармами, но ненадолго – смутьяны собирались сызнова и поднимали над головами уже не национальные, а красные флаги и опасные лозунги. Какие там «свобода, равенство, братство»?! Тут похлеще предложения выводили – «Вся власть советам!», «Даёшь Французскую Советскую Социалистическую Республику»!

Красные агитаторы разжигали пламя классовой ненависти, будоражили рабочих рассказами о чужом богатстве и соблазняли фантастической химерой всеобщей справедливости. Экспроприация экспроприаторов – вот как они называли это.

Правительство пыталось действовать решительно, но никто не знал, что принесет пользу. Попытки наведения порядка силой больше походили на усилия затоптать тлеющие угли посреди громадного лесного пожара. Работа вроде бы была, но эффекта от неё – никакого. Власть заигрывала с профсоюзами, тряся пронафталиненные лозунги национального единения, но те вместо того, чтобы слиться в едином братском хоре, показывали зубы, требуя решительной борьбы с кризисом. Только что могло поделать правительство, не скатываясь к ползучему социализму? Ничего!

И поэтому фабрики и заводы продолжали закрываться, а их хозяева со страхом смотрели в завтрашний день.

Но это был малый страх, к которому все уже притерпелись.

Страшнее этого била по нервам политическая неизвестность.

Европу пучило.

Германия, недавно смиренная Версальским миром и изможденная репарациями, перестала скулить и начала показывать зубы. Турки строили какие-то комбинации с большевиками, а те… Ох уж эти большевики!

Истекший год оглушил мир сонмищем событий – красный медведь заворочался в своей берлоге, грозя цивилизованным нациям обломанными в Польше и Венгрии когтями: Москва изобретала чудовищное оружие и, подняв его в космос, угрожала нашествием соседям. Вот где был самый большой страх!

Все ждали неизбежного – у порога, притопывая от нетерпения, стояла Большая война.

В ожидании её французы жили сегодняшним днем. Что думать о завтрашнем, если встречать его придется в окопах? Мир катился в пропасть, и любой парижанин, если б его спросили, пожелал бы упасть туда слегка пьяным, а не на трезвую голову, сожалея о несправедливости мира и упущенных возможностях.

Кое-кто пытался противостоять этим настроениям.

Настоящие парижане, несущие в себе дух Франции, не забывали, что их город совсем недавно был другим, – жизнерадостно-весёлым, больше думающим о том, как потратить, нежели о том, как заработать, принимавшим гостей со всего света и распевающим арии из опереток. Старые привычки подсказывали манеру поведения, и страх перед будущим покрывался лихорадочным весельем.

Электризуя атмосферу ожидания, кафешантанные аккордеонисты вместе с модными аргентинскими танго наигрывали советские и французские военные марши. В газетах, нервных от ожидания и бросающихся гурьбой за любой новостью, в разделах частных объявлений самыми частыми стали объявления о покупке-продаже противогазов и приглашения домашних учителей для изучения иностранных языков.

Особым спросом пользовались учителя русского и английского.

Франция готовилась к неприятностям.

Веры в свои силы не было. Надежду давала только Америка.

Где-то далеко за океаном жили своей жизнью Североамериканские Соединенные Штаты. Там также собирал кровавую жатву кризис, тоже шумели красные демонстрации, инспирированные большевиками, но там были и те, кто готов был противостоять мировому коммунизму.

Портреты трех великих американцев не сходили с газетных страниц – президента САСШ Гувера, ученого Николы Тесла и миллионера Вандербильта, возглавившего крестовый поход против большевизма.

Только на этих троих и была надежда у истосковавшихся по какой-то определенности людей.

Парижане страстно жаждали новостей, одновременно с этим странным образом радуясь, что их все еще нет…

Живя в атмосфере ожидания, французы, просыпаясь каждое утро, хватались за газету и, не находя там указа о мобилизации, удивленно благодарили Бога за еще один день без войны и спешили провести его под сенью полосатых тентов, а те, у кого в это непростое время водились денежки, предпочитали, с самого утра заняв место в кафе, вести умные беседы о войне и мире, о Пуанкаре, о новых заокеанских военных изобретениях и о страшной большевистской боевой космической станции, лезвием гильотины висевшей у них над головами.

… Эти двое сидели на солнечной стороне. Рядом стоял радиоприемник, бутылка легкого вина и лежали две пары наушников.

Пока в кафе народу было немного, посетители предпочитали сидеть в тени полосатых маркиз, так что жара давала хоть какую-то конфиденциальность. Как все вокруг, они пили вино и разговаривали. Только у этих двоих разговоры были не про Америку и Пуанкаре.

По залитой солнцем улице шуршали шинами автомобили и становившиеся редкостью запряжные экипажи. Шуршание отражалось от стен и мешалось со звуками далекого марша. Этот звук сейчас тут был единственной приметой тяжелого времени.

– Да поймите же вы, князь… – негромко внушал один другому. – Невозможно ждать больше! Тем более сейчас, когда появились средства. Вы представляете, что будет, если профессор ТАМ придет в себя?

Глядя на обрубок Эйфелевой башни сквозь рюмку белого вина, тот, кого назвали князем, ответил:

– Ну, доктор, вы из него левофлангового кадета не стройте. Он уже раз через это прошел, значит, не оплошает. Опыт имеется. Сообразит, если что…

– И что? В тот раз, смею напомнить, не все гладко получилось… Не окажись я тогда в Москве…

Князь нахмурился.

– Не торопитесь, доктор… Не торопитесь. Средства у нас теперь действительно есть, так вот давайте подумаем, как нам и обязательства выполнить, и свои интересы соблюсти…

Он пододвинул доктору рюмку.

Легко сказать – «не торопитесь». Князь Гагарин и сам чувствовал фальшь своего призыва.

Не о чужом человеке шла речь – о товарище. Для их дела, для освобождения России от большевиков сделавшем столько, сколько, наверное, никто из них, и вот теперь большевики увезли профессора в СССР…

Хотя тут сразу и не скажешь, кого они увезли, какого профессора? Русского? Немецкого?

Хотя какая разница…

Кем бы он сейчас ни был, он был там и работал на большевиков. Когти точил большевистскому медведю. Так они и без того, пожалуй, острые… Если большевики свою орбитальную станцию отремонтируют, то плохо придется Западу. С орбиты до любой столицы рукой подать. Это они уже Западу доказали…

А привезти его сюда – объективная польза… После того, что они собираются сделать, война обязательно начнется. Обязательно… Ну не могут вынести большевики такой пощечины. И если нужно будет ракеты для Антанты сделать, то никто лучше профессора с этим не справится… У американцев что-то своё, конечно, есть, только это все не то… Получается, прав доктор – вытаскивать обратно профессора нужно. Вытаскивать и превращать немца в русского. Не дай бог опоздаем – большой кровью для союзников его изобретения обернуться могут…

К тому же и еще более скверный вариант просматривается – сойдет там профессор с ума, и вообще тогда Запад останется без летательных аппаратов…

Размышляя об этом, князь в задумчивости стучал пальцами по столешнице в такт едва слышной военной музыке. Его визави морщился, но терпел. Наконец он прекратил играть пальцами и резким движением разгладил льняную трехцветную, цветов национального флага, скатерть.

– Доктор! Время играет роль?

– Решающую! – с жаром отозвался доктор. – Он может прийти в себя в любой момент! И вот тогда…

Князь вопросительно поднял бровь. Доктор покачал головой, поймав себя на мысли, что горячится, как дитя.

– И если я не окажусь там, рядом с ним, то неизвестно, на что он может решиться.

Князь помолчал еще немного. Доктор понимал, что товарищ по организации не отыскивает возражения, а принимает решение, взвешивает все «за» и «против». Хоть князь и не мог понять его беспокойства, но ведь доверял же… Доверял!

– Хорошо, доктор… Вам лично там быть обязательно?

– Да!

Он улыбнулся.

– Если время так дорого, то до Москвы я вас подброшу… Скоро случится оказия. Безопасности не гарантирую, но быстроту обеспечу.

СССР. Свердловская пусковая площадка
Октябрь 1930 года

…Заметку об открытии советских ученых «Ленинградская правда» поместила в рубрике «Мир науки». Не на первой странице, конечно, а ближе к концу, там, где печатались разные занимательные и полезные для ума заметки.

– Читали? – спросил Ульрих Федорович. – На Луне золото нашли и алмазы…

– Много? – по-хозяйски поинтересовался Дёготь, водя пером по бумаге.

Профессор посмотрел на него поверх газетного листа.

– Корреспондент осторожен в оценках, но если они обнаружили месторождение за 350 000 километров от Земли, то, наверное, не маленькое…

– Вот и польза практическая от астрономии, – заметил коминтерновец. Он отложил карандаш и недописанный отчет об испытаниях. – Слетаем туда, и будет у каждого советского бойца золотая винтовка с золотым штыком и алмазной мушкой!

– А в казармах – золотые унитазы! – добавил Федосей, что-то считавший на логарифмической линейке. То ли пошутил, то ли классика процитировал.

Профессор покачал головой.

– Молодежь, молодежь… Зря вы над этим смеётесь. Вы недооцениваете силы благородных металлов.

– Почему же недооцениваем? Полезная вещь золото. Не ржавеет, блестит красиво. Правда, плавится легко.

– «Все мое! – сказало Злато. – Все мое! – сказал Булат. Все куплю! – сказало Злато. – Все возьму! – сказал Булат», – неожиданно продекламировал Федосей.

– Это вы написали? – воодушевился профессор. Хоть и был герр Вохербрум человеком, безусловно, образованным, но вот в части русской литературы в его образовании зияли пробелы.

– К сожалению, нет. Пушкин успел высказать эту мысль раньше меня.

Ульрих Федорович одобрительно покачал головой.

– Сильно сказано. Сильно и справедливо. Что сталь, что золото, это серьёзные силы. Если вы не сомневаетесь в силе оружия, то не стоит сомневаться и в силе золота. Наш Бисмарк говорил, что все проблемы в этом мире решаются железом и кровью. Про золото он ничего такого не говорил, но это же очевидно! Золото – кровь экономики!

– Очевидно? – Федосей пожал плечами. – К счастью, не для всего мира… Стихи-то еще дореволюционные. Бог знает когда сочиненные. Хотя на Западе это еще и возможно…

Он улыбнулся легкомысленно.

– Но это и к лучшему. Привезем с Луны золото и скупим у буржуев всю Европу и обе Америки!

Немец промолчал, но как-то демонстративно, а потом все же сказал:

– Золото, молодые люди, это новые заводы, фабрики, машины…

Дёготь стал серьёзным, убрал улыбку.

– А вы знаете, Ульрих Федорович, в этом есть смысл.

Глядя на портрет Сталина, профессор отозвался.

– Я тоже так думаю. Есть смысл… Поэтому мне кажется, что Луна и есть наше ближайшее будущее.

– Это как?

– Один неглупый человек когда-то сказал: «Внимательно смотри на видимое и увидишь невидимое».

– Путаник вы, Ульрих Федорович. Какое видимое? Какое невидимое?

Немец постучал по газете.

– Вот это видимое. А невидимое очень скоро станет видимым. Запомните мои слова. Вскоре мы получим команду готовить корабль к полету на Луну.

– Ну и полетим.

Федосей посмотрел на Дёгтя. Тот кивнул.

– Слетаем, конечно. Тут же вроде недалеко? И все время по прямой?

Немец усмехнулся.

– Ну, в общем-то, недалеко. По масштабам Вселенной совсем рядом. Только ведь локоть еще ближе.

– У нас проблемы? – уже серьёзно спросил Федосей. – Какие у нас могут быть проблемы? Корабль есть. Люди тоже…

– Корабль есть, а двигателя пока нет. А не будет нового двигателя – не будет и Луны.

В профессорском голосе слышалось недовольство. Поводов для этого хватало. С новым двигателем не ладилось, как ни старались.

Как ни торопились люди, а к Октябрьским не успевали. Хоть и в три смены работали – все одно не успевали. Не складывалось.

Обидно, конечно, было, что не все шло, как задумывалось, но не особенно. Профессор поначалу и вовсе спокойно к этому отнесся. В ответ на просьбу парторга пусковой площадки постараться как-то успеть к годовщине Великого Октября он вежливо, но непреклонно ответил.

– Я, товарищ Андреев, привык работать на совесть, обстоятельно и в понуканьях не нуждаюсь.

Это он еще в хорошем настроении был. А случись у него меланхолия – не сдержался, наговорил бы дерзостей. Хороший человек, а не понимает еще, что парторг-то все это из самых лучших побуждений говорит.

Хотя, честно говоря, прав профессор. Новый двигатель требовал доводки.

Сопротивлялась природа, зубы показывала. То одно всплывало, то другое… Устраняли, конечно, чинили, ремонтировали и таскали его раз в три дня на стендовые испытания.

Новый двигатель приходилось выкатывать к стенду всей бригадой – тяжелый оказался, зараза. Зато и силушки в таком против прежнего – вчетверо! Можно было бы радоваться, только радость оказалась преждевременной.

Глядя на помрачневшего профессора, Федосей припомнил утренние испытания.

…Из окопчика как раз видно было третью модель профессорского детища. На черной-черной, спекшейся земле, упершись головой в бетонный куб, стоял прибор новой конструкции. От него, пригибаясь, как солдат под обстрелом, бежал к окопчику профессор. Мог бы и не торопиться – все равно без него не начали бы, но видно, и самому хотелось поскорее узнать, что получилось в этот раз.

– Давай!

Веселый голос у профессора, азартный. Оно и понятно – борьба с природой вещь веселая.

Он крутанул рукоять машинки. Электрический ток побежал по проводам к двигателю, и мощный гул заставил степь вздрогнуть. Дёготь машинально затянул ремешок шлемофона. Если б не прокладки, уже давно бы оглохли все. Парторг, сидя рядом, зажимал руками кожаные наушники. На нового человека это действовало.

Профессор привстал, глядя на свое детище с надеждой. Как и в прошлые разы.

Над двигателем задрожал воздух, и вытянувшийся в линию лепесток фиолетового пламени испарил воду, оставшуюся от прошлого пожара. Краем глаза Федосей заметил, как Ульрих Федорович беззвучно открывает рот. И в прошлый и позапрошлый раз все было точно так же. Федосей и сам начал считать.

– Один, два, три, четыре…

На восьмом счете рев изменился.

Это был сигнал к тому, что «этот» раз становился «прошлым» разом. Наученные горьким опытом, они попадали друг на друга, на дно окопчика.

Двести метров – это не так уж и много. Там, где стоял двигатель, зачмокало, словно лопались большие пузыри, рев перешел в визг. Земля задрожала, и с бруствера змейками поползли песчаные струйки. Парторг попытался выскочить, тушить – народное же добро горело, но Дёготь прижал его к земле, неслышно разевая рот. Парторга в коллективе любили, и лишним его тут никто не считал. Над окопом уже летели куски железа и камней. Потом грохнуло так, что всех отбросило к противоположной стене, а потом шум утих. Теперь это был не механический рёв, а просто гул пламени, в котором что-то шипело и лопалось. Содрав шлемофон, товарищ Андреев спросил неизвестно кого.

– Опять?

Смотрел он на остатки двигателя. Третьего двигателя.

– Опять, – согласился профессор. – Третий раз…

– Да. Третий.

– Может быть, тут саботаж? – шепотом сказал парторг. – Враги народа? Диверсанты?

Профессор отрицательно покачал головой.

– К сожалению, нет.

– К сожалению? – Парторга покоробило. Он даже подобрался весь, готовый дать оценку профессорскому политическому легкомыслию.

– Конечно, к сожалению! – опередил его немец, разглядывавший грязную шляпу. Он взвесил её в руке, бросил на землю и застучал руками по полам пальто – выколачивал пыль. – Саботажника можно поймать. За руку или за шею. А тут – закон природы.

Прищурившись, он оглядел парторга, словно прикидывал, как будет смотреться у того в руках закон природы. Приняв его молчание за озадаченность, объяснил:

– Ну, это примерно как решение ЦК – не обойти, не обскакать, постановлением не урезонить…

Он кивнул, указывая на кусок металла, что лежал в пяти шагах от бруствера.

– Никаких врагов, никаких диверсантов. Металл слаб. Дрянь металл. Течет. Плавится. Горит…