Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: Томас Энгер

Соавторы: Кристофер Райх,Сара Парецки,Эрик Амблер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 63 (всего у книги 259 страниц)

9

– Просыпаемся!

В больнице Сальпетриер, в палате интенсивной терапии, Адам Чапел вздрогнул, будто через его тело пропустили разряд в десять тысяч вольт. Голос долетал через провалы в памяти, насильно выталкивая его, словно заключенного, из темноты в камеру смертников. Чапел хотел пошевелить руками и ногами, поднять голову от подушки, но под действием лекарств он застыл, как это случалось от страха когда-то давно, лет двадцать назад. Он лежал, замерев от ужаса, а до него доносился жестоко-насмешливый голос отца из далекого детства:

– Просыпаемся!

Голос не обращался именно к нему, но Чапел все равно вздрагивал. В голове расплавились и перемешались образы ранней юности. Вот он, бледный круглолицый мальчишка десяти лет, со взъерошенными темными волосами, сидит за письменным столом в своей крохотной, тесной спаленке. Из кухни вкусно пахнет мясом, которое мать готовит на обед, и он знает, что еще на десерт будут груши в шоколадном сиропе «Хершис», – а в лавке у мистера Паркса груши совершенно особенные.

Дверь в комнату закрыта, и он видит свое отражение в большом зеркале на двери. Поднимайся, говорит он себе. Иди помоги маме. Несколько раз он порывается встать, но каждый раз падает обратно на стул. Он хочет пойти к ней, но не может. Он слишком напуган. Хуже страха только стыд, мертвым грузом давящий на его плечи, – стыд, от которого он чувствует себя совсем маленьким.

– Не связывайся с ним, – шепчет он ей. – Не связывайся, и он отстанет от тебя.

Но его мать упрямая женщина. Через тонкие стены он слышит, как ножки стула скребут по линолеуму, пока она пытается встать на ноги.

– Ну наконец-то! – раздается рев отца. – Ты сына-то обедом кормить собираешься?

– Роберт, не надо… Адам услышит…

– Пусть слышит! Пусть не думает, что я позволю женщине разговаривать со мной как угодно.

– Я же твоя жена. Раз ты теперь получаешь меньше, я имею право спросить почему. И если у тебя что-то не ладится с новой линией, давай поговорим. Может, я чем помогу?

– Поможешь? Дела идут хуже некуда. Я ж говорил тебе и сейчас повторю: людям подавай лоферы, а мы продаем ботинки на шнурках. Хочешь, чтоб Адам и это слышал? Или чтоб он узнал, что его отцу ну никак не нашить башмаков, чтоб хватило оплатить счета жены? Пусть слышит. Мальчишка – чокнутый гений. Думаешь, он сам не смекает, что к чему? Когда-нибудь будет зарабатывать кучу денег. Чем больше он слышит, тем лучше, а то свяжется еще с какой-нибудь клячей, которая только и знает, что ныть. Да и кто другой его жизни научит?..

Адам поспешно переворачивает страницу учебника и старается с головой окунуться в домашнее задание. Числа – его убежище. Среди цифр, уравнений и теорем он растворяется, как тень в ночи. Положив голову на тетрадку, он придумывает пример за примером, и, кажется, решения сами срываются с кончика карандаша: 4(Х-2) = 8. Ответ: 4. 3Х+8Х =? Ответ: 11Х.

– Отпусти меня, негодяй, отпусти!

Отпусти ее! Адам зажмуривает глаза до боли в скулах. Сердито размазывая по лицу слезы, он не перестает повторять квадратные уравнения, числа Фибоначчи до тысячи, число пи до двадцать второго знака, до которого он уже выучил его, но обещает себе выучить и дальше – до тридцатого или даже до пятидесятого знака. Все, что угодно, только бы забыть, как отец, схватив мать за длинные с проседью волосы, таскает ее по полу, чтобы немного «поучить жизни». Адам столько раз слышал этот пьяный монолог, что запомнил его слово в слово: «Американские товары больше не покупают. Всякие пакистанцы режут нас без ножа: у них любой товар по доллару за пару. Устраивают демпинг, лишь бы пролезть на рынок, сбрасывают цену ниже некуда. Это незаконно, только всем плевать, Хелен. Нужно биться за каждый цент. Экономить каждый доллар. – Дальше рассуждения о жизни становились шире. – Деньги – вот главное в жизни. Слышишь, Хелен? Деньги купят тебе уважение, положение в обществе, респектабельных друзей. Если у тебя нет денег, ты не живешь. И чем скорее Адам усвоит это, тем лучше».

Позже мать, как всегда, приходит к нему.

– Твой отец не плохой человек. Ты понимаешь это? – спрашивает она, вытирая красные кровоподтеки в уголках губ.

– Да, мама.

– Просто он в отчаянии. Дела идут совсем не так, как ему хотелось бы.

– Мам, но он бьет тебя, будто он Джимми Коннорс, а ты – теннисный мячик. Посмотри на свое лицо! Давай уедем, а?

Мать берет его за плечи и хорошенько встряхивает, словно он барахлящий телевизор:

– Не говори так о своем отце. – (Трусость делает его сообщником отца: любое неуважение по отношению к отцу воспринимается у них дома как пренебрежение к себе самому.) – Сейчас надо думать о твоем образовании. Ты учишься в отличной школе, и хорошо учишься. Мы не можем рисковать. Отец прав: значение имеет только твое будущее. С твоим умом ты сможешь заработать кучу денег.

– Да ладно тебе, мам. Устроилась бы на работу. У тебя же диплом бухгалтера.

– Сейчас важно только одно – ты, наша звездочка. Ты завоюешь этот мир, заработаешь свой первый миллион еще до тридцати. Уж я-то знаю. Так что давай заканчивай свои уроки. А после обеда все вместе пойдем есть мороженое.

– И папа тоже?

– Конечно. Отец обожает ореховое. – Она притягивает его к себе и, требуя согласия и поддержки, старается заглянуть ему в глаза. – А ты знаешь, что в клубах Гарварда каждый вечер подают мороженое?

Свет тускнеет. Звуки с Атлантик-авеню уносят его в летнюю ночь. Из музыкального автомата доносится «Билли Джин» Майкла Джексона. На улице, с криками и визгом, дети играют в уличный бейсбол. Где-то вдали раздается рев сирены. На экране разгораются страсти сериала «Даллас».

– Кем ты хочешь быть, сынок? – спрашивает его отец. – Ну, когда школу закончишь.

– В полицию пойду.

– Что? Полицейским? Издеваешься?

Эту мысль Чапел вынашивал уже около года.

– Да, буду детективом. Хочу помогать людям.

Утешительная улыбка заблудшему.

– Знаешь, сколько коп зарабатывает в год? Двадцать пять тысяч долларов. Как ты собираешься содержать семью на такие деньги? На что ты будешь покупать своему сыну крутые бейсбольные перчатки фирмы «Роллинг-Рэгги-Джексон»? Или плеер фирмы «Сони»? А рубашку поло?.. Всякие шмотки от Ральфа Лорана, которые мать пытается покупать тебе на распродажах?

– Я справлюсь. Кроме того, я не собираюсь жениться. А работа в полиции мне нравится: там интересно. Служишь обществу, распутываешь преступления, убийства и все такое. У меня это здорово получится.

– Не пойдет. Это дурацкая затея. Никаких денег. Живут подачками да смотрят, как бы подработать на стороне. Шпана…

– Но, пап…

– Адам, ты когда-нибудь видел, какую обувь носит полицейский? В лучшем случае «Флоршейм». Грубые башмаки на резиновом ходу, со стельками доктора Шолла, которые окончательно загубят твои ноги. Нет, так не пойдет. Это не для тебя. Твой удел – носить обувь от Лобба. От Джона Лобба с Джермин-стрит в Лондоне. На всей планете ты не сыщешь ничего лучше: и на ноге сидят идеально, и кожа самая качественная. Везде прошиты. Мягкие, как попка младенца. В них хоть кто будет выглядеть на миллион баксов.

– Пап, полицейским нужна практичная обувь, они же все время на ногах. Башмаки от Лобба – это, конечно, классно, но они враз износятся. Полицейским нужны…

– Ну, все, хватит! – Отец, брызгая слюной, переходит на крик. От него разит сигаретами «Мальборо» и маалоксом от изжоги. – Ты… ты должен заниматься бизнесом. Слышишь? Не как я – жить на крохи с продаж. Нет уж, Уолл-стрит, и не меньше! С твоими-то мозгами… да ты сразу пойдешь вверх. Не успеешь оглянуться, как станешь легко зарабатывать миллион в год, легко! Твое место рядом с такими, как банкир Феликс Рохатин.

– Деньги еще не всё. Есть и другие…

Словно ниоткуда он получает затрещину в ухо.

– Что ты можешь знать о деньгах? Ничего. Просто ни-че-го. Слушай меня. Деньги в жизни – это всё. Ничего важнее нет. Жена, семья, друзья – потом. Правильно расставляй приоритеты. Мой сын не станет полицейским. Усвоил?

– Да, сэр.

– Ну вот и молодец. Так кем ты хочешь быть?

– Бизнесменом. – Адам тут же быстро поправляется: – То есть банкиром.

– А каким банкиром?

– По инвестициям.

– Вот правильный выбор. Это твое. – Роберт Чапел нежно дотрагивается до красного пятна, полыхающего на месте, куда пришлась затрещина. – Тебе бы еще вес немного сбросить. Много ты видел толстомясых среди преуспевающих молодых людей в дорогих костюмах? То-то. Неудивительно, что твои дружки постоянно насмехаются над тобой. – Он потрепал сына по щеке. – Кто знает? Может, и на свидание надо бы сходить.

Образ отца исчезает. Звуки затихают.

В сознании Адама возникает новый образ… Одиночный выстрел пронзает темноту.

Адам видит развалившегося в кресле человека: ноги расставлены, лоферы от Лобба начищены до блеска, и сквозь запах пороха и крови он чувствует, как воняет кремом для обуви «Киви», которым пользовался его отец.

Это день, когда Адам Чапел стал партнером в «Прайс Уотерхаус».

Воспоминания улетучились. Прошлое исчезло.

С ненавистью к себе за то, что всегда старался быть таким, каким его хотел видеть отец, Чапел позволил себе плыть к исцеляющему свету.

Теперь было только настоящее.

– Месье Чапел, просыпайтесь, пожалуйста. Просыпайтесь. Пора проверить, как у вас дела. – Чья-то рука легко касается его щеки. – Как вы себя чувствуете?

Адам открыл глаза и увидел женщину-врача.

– Да вроде ничего, – ответил он, пытаясь сесть.

– Нет-нет, лучше еще немного полежите. Меня зовут доктор Бак. Я обрабатывала ваши раны, когда вы поступили вчера днем. Ваши ребра, там сплошные гематомы. Если бы были переломы, вы бы чувствовали боль, даже несмотря на лекарства.

Пытаясь вернуться в реальность, он обратил внимание, что доктор Бак хорошенькая, хотя больше похожа на сотрудницу научной лаборатории: никакой косметики, очки без оправы, бледная кожа и, если с больничными врачами здесь дело обстоит так же, как в Америке, уставшая от сверхурочной работы. На ней были синие джинсы и фиолетовая блузка, на ногах – белые босоножки. Если бы не стетоскоп на шее, он бы принял ее за активистку какой-нибудь политической группы, но никак не за своего лечащего врача.

Наклонившись над ним, она нажала на кнопку, и изголовье кровати немного приподнялось. В ожидании боли Адам затаил дыхание, но, к счастью, почувствовал только общую разбитость, будто накануне много и тяжело работал.

– Если не возражаете… – Доктор Бак раскрыла у него на груди халат и приложила стетоскоп к груди. – Хорошо, – негромко проговорила она и взяла его запястье. – Пульс у вас сорок четыре. Занимаетесь спортом?

– Бегаю немножко. Плаваю. Ну, еще велосипед. Все как у всех.

– Занимаетесь триатлоном? Неделю назад в Ницце проходили соревнования.

– Да так, для себя. Не слишком много свободного времени. А почему спрашиваете? Тоже бегаете?

В ответ доктор Бак лишь сдержанно улыбнулась:

– Я бегаю от пациента к пациенту. Удивительно, но форму это поддерживает просто отлично.

Чапел хотел рассмеяться, но заметил в ее взгляде облачко тревоги.

– Как у вас со слухом? – спросила она. – Звон в ушах есть?

– Больше похоже на сирену.

– У вас повреждена барабанная перепонка. Повезло, что вообще слышите. Еще сильный ожог плеча, в основном второй степени, но есть небольшой участок в очень плачевном состоянии.

Адам пришел в себя, когда его везли на каталке в палату интенсивной терапии. Приподняв голову, он, с удивлением пьяного, заметил, что взрывом с него сорвало почти всю одежду. Одна штанина его джинсов попросту исчезла, другая превратилась в лохмотья, словно кто-то старательно разрезал ее ножом на тонкие горизонтальные полоски. Рубашки на нем не было, за исключением одной манжеты – на правой руке. С трудом он опустил руку ниже пояса, проверяя, все ли там цело, и только тогда заметил, что плечо превратилось в один сплошной красный волдырь. В следующую секунду кто-то – может, и доктор Бак – сделал ему укол, и больше он ничего не помнил. Сейчас часы на стене показывали 9.15. Прошло уже часов восемнадцать.

– Простите, – задержал ее руку Чапел.

– Что такое?

– А как остальные? Кек? Гомес? Бабтист? Это люди, с которыми я был там. Они тоже в этой больнице?

Придвинув к кровати табурет, доктор Бак села.

– Мистер Чапел, вы находились в одном помещении с человеком, взорвавшим на себе около половины килограмма пластиковой взрывчатки. Вы же полицейский? Наверняка знаете, что при этом происходит. Если такой взрыв ограничен четырьмя стенами, то его сила увеличивается в десять раз.

– А Кармине Сантини? Такой здоровяк… лысина уже появилась… да и похудеть ему не мешало бы… – Она ничего не ответила, и он продолжил: – А Кек? Худощавый, светловолосый, совсем как мальчишка на вид.

– Простите.

– Ну хоть один из них должен же был выжить…

– К сожалению… – Доктор Бак не закончила фразу, и губы ее сложились в бесконечно грустную улыбку.

– Нет, не может быть, – не в силах поверить, не унимался Чапел, – они не могли… Боже, как же так… Ну, хоть бы один… Не может быть, что выжил только я.

– Вы остались живы только потому, что другой человек закрыл вас от взрыва собой.

– Кто? Кто спас меня?

– Не знаю. Мне сказали, что вас вытащили из-под какого-то тела. И вообще, мне не положено разговаривать с вами на такие темы, но я понимаю, вы… – она помолчала, чуть прищурив умные глаза, словно рассматривая что-то странное или таинственное, – вы не такой, как все. – Она вдруг поднялась, заправила за ухо выбившуюся прядь и как-то суетливо убрала стетоскоп обратно в карман. – В коридоре вас ждут люди из ФБР. Видела их удостоверения. Впечатляет. Сказала им, что вы еще очень слабы и должны оставаться под моим присмотром дня два как минимум, а затем неделю отдыхать дома. Но они хотят забрать вас сейчас. Решайте сами.

– Значит, никто больше не выжил? – Чапел попытался перехватить ее взгляд в надежде на новый ответ. Хороший ответ.

Доктор Бак медленно покачала головой:

– Завтра утром придете на прием. Ровно в десять. Нужно сделать перевязку. Я скажу агентам ФБР, чтобы приходили через час: по-моему, вам нужно немного времени…

– Нет, я готов. Зовите их сюда.

– Вы уверены?

Чапел кивнул, а ее лицо как-то помрачнело. Отведя взгляд, она снова покачала головой, словно говоря: «Ну конечно он уверен». Она была разочарована. Она в нем ошиблась.

10

Стояло раннее утро. Сара Черчилль шла по лужайке неподалеку от берега Бенгальского залива. Она удивленно смотрела то на сапфировую синеву неба, то на изумрудные воды моря, где, как жемчужины, покачивались на волнах возвращавшиеся в порт крошечные рыбачьи лодки. Красиво. Все без исключения. Странноватая улыбка не сходила с ее лица, иногда Сара даже тихонько прыскала. Естественная реакция на события вчерашнего дня на «рынке контрабандистов». И улыбка, и смех возникали сами собой, и с ними ничего нельзя было поделать – даже если бы она захотела.

Покидая отель «Мидуэй-хаус» на территории Международного аэропорта Карачи, она решила, что сегодня будет превосходный день. Ей еще никогда не приходилось гулять под таким синим небом в такой изумительный день в таком красивом городе. Мимо проносились шумные тук-туки – трехколесные крытые мотороллеры, окатывая ее волной пыли и выхлопных газов, но даже они не могли испортить ее настроение: Сара предпочитала не видеть и не слышать их. В ее мире звучала «Маленькая ночная серенада» Моцарта и все выглядело как на картинах Моне. Всего на несколько часов она хотела напрочь забыть о ЦРУ, о разведке вообще, об их борьбе за искоренение такого, казалось бы неискоренимого, зла, как терроризм.

Свой первый отчет она закончила в полночь. Она подробно изложила события последних трех дней, шаг за шагом описывая предпринятые ею действия, чтобы наилучшим образом реализовать имевшиеся у нее возможности, вжиться в образ, понять психологию своего подопечного и посмотреть на мир его глазами. Неотвеченным оставался только один вопрос, и никто не осмелился задать его: почему она не предположила, что Саид скорее умрет, чем сдастся? Но ее главная цель – установить, что деньги переводятся в Париж, – была выполнена. И если начальство улыбалось не так широко, как хотелось бы, то в этом нет ее вины. События во Франции ее не касались. Печально? Да. Трагедия? Конечно. Но за ту часть операции отвечало Казначейство США, и если их провал задевал ее за живое, то виду она не подавала. Сарина часть операции была признана успешной. Положительный результат. Минимальное число невинно пострадавших в ходе выполнения задания. Ущерб в пределах допустимого. Документы на представление ее к награде уже готовились, и по возвращении в Англию можно было рассчитывать на теплый прием, но это еще не скоро. ЦРУ признало Сару своей и желало, чтобы она вернулась к оперативной работе в течение месяца.

Ее поездка в Вашингтон (и еще более подробный отчет, предстоявший ей сразу по прибытии в Лэнгли) несколько откладывалась, и Сара получила выходной. В ее распоряжении оказался целый день и почти вся ночь – гуляй себе по городу, осматривай достопримечательности и не влезай ни в какие истории.

От синевы океана Сара повернулась к залитому солнцем белому городу, выстроенному из известняка. Паранджа давно уже была снята, и, будь на то ее воля, это мерзкое женское одеяние следовало бы просто сжечь. Его место заняли потертые классические «ливайсы», бледно-розовая рубашка поло и пара удобных, как вторая кожа, мокасин итальянской фирмы «Тод». Солнцезащитные очки модели «авиатор» фирмы «Рей Бан» заменили ее решительно немодные окуляры с вмонтированной камерой. Правда, волосы не помешало бы подрезать и уложить, но и так они выглядели неплохо благодаря шампуню, фену и муссу «Себастьян». Америка могла по праву считать ее еще одной жертвой в войне культур, но сейчас ее это вполне устраивало. Сейчас она одинокая туристка, которая бродит по Карачи в последние часы перед отлетом домой. Если у нее хватит духу, она бы даже не прочь перекусить в местном «Макдоналдсе».

Какое-то время Карачи был столицей Пакистана, но в ее глазах он и до сих пор хранил печать колониального прошлого: многочисленные памятники времен правления Британии, широкие, обрамленные газоном бульвары, построенные в викторианском стиле здания Высшего суда провинции Синд и Провинциального законодательного собрания, вежливо изъясняющееся на хорошем английском местное население. Сорок лет назад столицу перенесли вглубь страны, в Исламабад, откуда удобнее управлять дальними приграничными районами. На этом переносе настояли военные: они хотели, чтобы выборные чиновники были поближе к центральному военному командованию, – наверное, рассчитывали, что так их зычные голоса будут еще слышнее. Три военных переворота, и сейчас страной вновь управляет генерал.

Из порта Сара направилась в центр города. Свернув на Клаб-роуд, она оказалась перед высоким, ослепительно-белым современным отелем. По большому логотипу на его стене она узнала «Шератон», где в мае две тысячи второго года в результате взрыва автомобиля погибли пятнадцать французских инженеров, прибывших в Пакистан, чтобы помочь этой стране развивать подводный флот. Она тут же свернула на другую улицу и направилась в «дипломатический» квартал.

Прогулки пешком всегда были для нее лучшим лекарством. Сара выросла к северу от Лондона в небольшом родовом поместье, которое с каждым уходившим поколением становилось все меньше. Когда-то во времена герцога Веллингтона один из генералов кавалерии, ее предок по линии отца, получил в награду недурное земельное владение в графстве Шропшир – в благодарность за свои доблестные и (как позже она узнала в Кембридже) весьма нелицеприятные действия в отношении армии Наполеона в битве при Ватерлоо. К тому времени, когда родилась Сара, поместье Медоуз занимало всего-навсего сорок акров земли. Там они держали лошадей, которыми за плату могли воспользоваться наезжавшие из города дамы, которым, по определению ее отца, нравится ездить верхом так, чтобы сапожки оставались чистыми.

Однако Саре всегда больше нравились одинокие пешие прогулки по окрестным холмам, чем все сопутствующие верховой езде хлопоты: лошадей нужно чистить, седлать, и так без конца! Едва проснувшись на рассвете, она сразу надевала резиновые сапоги, дождевик и уходила на «разведку»: часами бродила в окрестных лугах, увязала в болотах, карабкалась на холмы, пробиралась через чащи и заросли чертополоха. Возвратившись вечером домой, она сидела за столом, тихо пила чай и ничего не отвечала на расспросы матери и братьев о том, где была. «Гуляла», – единственное, что им удавалось от нее добиться.

Но когда ее спрашивал о том же отец, приезжавший домой в очередной краткосрочный отпуск, она подробно описывала ему все свои приключения, начиная с первого шага за безукоризненно белую ограду Медоуза. Ее рассказы изобиловали весьма пикантными подробностями из жизни соседей. Именно она первой узнала, что Бен Битмид тайком выращивает коноплю посреди кукурузного ноля. (Полиция узнала об этом гораздо позже, и не от нее, и Бен, как выразился отец, получил возможность полгодика «отдохнуть».) Пару раз она застукала Олли Робсона, когда тот воровал газ из резервуара миссис Макмертри, и тут уж она не смолчала и позвонила Мэри Макмертри, вернее, отец позвонил. О случае с миссис Миллиган и о том, почему ее «мини-купер» в шесть утра три дня кряду стоял за домом преподобного Джилла, отец просил ее помалкивать. «Каждому требуется немного любви, – сказал он. – Давай, котенок, не будем никому говорить». И, потрепав ее широкой мозолистой рукой по голове, он посадил ее на плечи и унес в кухню, напевая гимн Королевской морской пехоты.

Уже тогда Сара ощущала себя тайным агентом и жила словно в двух мирах.

Также она узнала, что молчание часто приводит к трагедии и что самое трудное – это не собрать информацию, а проанализировать, что за ней стоит, и понять, кому следует ее доверить.

Ей вспомнился мистер Фенвик, деревенский бакалейщик. День за днем она исподтишка заставала его за тем, что он мерил у себя в спальне расстояние от комода до кресла-качалки, в котором любила сидеть миссис Фенвик, умершая месяц назад. Он ходил от комода до кресла, садился, долго смотрел прямо перед собой, затем вставал и с помощью рулетки измерял это расстояние. Затем однажды на дорожке, ведущей к его дому, Сара увидела карету «скорой помощи», а позже узнала, что он пристроил на комоде ружье, привязал бечевку к спусковому крючку, сел в любимое кресло жены и, уладив дела с Богом, отправил себя на тот свет.

Едва ли стоило удивляться, что, с отличием закончив Кембридж, где она изучала восточные языки, Сара сразу же поступила на службу в МИ-6. У нее было то, что им нужно: и мозги, и мускулы, да и честолюбия, слава богу, хватало – уж очень ей хотелось обойти братьев, двое из которых уже стали военными, и занять в сердце отца место любимицы.

Вот уже шесть лет, подумала она, дожидаясь зеленого света на перекрестке, как они вчетвером остались без отца. Ее накрыла волна легкой грусти, и она вдруг заметила, что насвистывает любимую папину мелодию – гимн Королевской морской пехоты. Больше всего на свете ей хотелось сейчас поделиться с ним своим последним и самым опасным приключением. Это, конечно, не Гуз-Грин, но близко к тому. И она пролила свою кровь. «Неплохо, котенок», – сказал бы он кратко, но его едва заметная улыбка стала бы лучшей наградой, какую только могла пожелать любящая дочь.

Стало удушливо-жарко. Небо над городом теряло свою синеву, наливаясь свинцом. Моцарт умолк, и единственной музыкой, которая теперь звучала в ее мире, был отрывистый, совсем немелодичный марш ее собственного сочинения, помогавший ей не упасть духом. Эйфория улетучилась так же быстро, как и появилась. Темное, почти осязаемое чувство тревоги захватило все ее мысли. И от этого она принялась напевать еще громче.

Именно в этот момент она вдруг решила, что во рту возник странный привкус. Панический страх захлестнул ее с головой. Цианид. У нее при себе имелся флакон с перекисью, которой она сразу хорошенько промыла рот, но все же была уверена, что какая-то толика яда осталась в слюне. Поспешно отойдя на обочину дороги, она резко нагнулась и принялась сплевывать, пока во рту не стало совсем сухо. Дыхание участилось, сердце колотилось как бешеное. Опустившись на одно колено, она изо всех сил старалась успокоиться. Просто шок еще не прошел, попыталась урезонить она себя, нормальная реакция после «психологической травмы». Как будто двумя казенными словами можно описать, что испытываешь, когда на твоих глазах кто-то перерезает себе горло от уха до уха, а еще шестерых изрешечивают пулеметной очередью.

В таком положении они ее и нашли: она стояла на одном колене, пытаясь восстановить дыхание, и краска только начала возвращаться на ее щеки. Рядом остановился черный консульский «крайслер».

– Мисс Черчилль, с вами все в порядке? – спросил гладко выбритый мужчина, в котором она узнала одного из советников. Его звали Билл, или Боб, или Брайен.

– Привет, – ответила она, вяло махнув рукой. Но на лице тут же появилась улыбка, словно говорившая: Вы же знаете нас, британцев, мы никогда не сдаемся, никогда не жалуемся. Выше нос и прочая мура. – Вас, кажется, зовут Брайен? Не беспокойтесь, со мной все в порядке. Просто съела что-то не то.

– Брэд, – с невозмутимым видом поправил он ее. – Простите, но нам велено доставить вас в консульство.

Поднявшись на ноги, она уже не сомневалась, что Брэд и водитель из местных следовали за ней всю дорогу. Qui custodiet custodian.[61]61
  Несколько видоизмененная латинская фраза древнеримского поэта Ювенала (в оригинале «Quis custodiet ipsos custodes?»), в переводе означающая «Кто сторожит самих сторожей?».


[Закрыть] Кто шпионит за шпионами? Теперь она знала ответ: другие шпионы. Только она не ожидала, что они окажутся из ее же лагеря.

– Но мой рейс только в два ночи, – немного неуверенно заметила она.

– Простите, планы изменились. Самолет уже ждет вас.

– Рейс на Вашингтон?

– Нет, мэм. На Париж. Приказ адмирала Гленденнинга.