Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: Томас Энгер

Соавторы: Кристофер Райх,Сара Парецки,Эрик Амблер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 162 (всего у книги 259 страниц)

– Сдаюсь! – выкрикнул он.

Кентон зашагал к поляне, его палец дрожал на спусковом крючке. Вот глаза их встретились, и журналист понял, что выстрелить не сможет.

Саридза облизнул пересохшие губы.

– Что будете делать? – спросил он.

– Я еще не решил. Пытаюсь придумать хотя бы одну вескую причину, по которой не должен выстрелить в вас. Как вы всего минуту назад попробовали пристрелить меня.

– Вы были вооружены.

– Если бы мы с вами вдруг поменялись местами, вы бы наверняка сказали: «Кончились патроны – что ж, вполне естественно, удача на войне сопутствует лишь одной стороне». Если бы вообще озаботились что-то сказать!

Саридза устало и с отвращением смотрел на него.

– Знаю, вам нужны фотографии. Дайте мне уйти, и вы их получите. Думаю, вполне честная сделка.

– Вы не в том положении, чтобы торговаться. Я вполне могу забрать снимки и у мертвеца. Знаю, о чем вы сейчас думаете. Вообразили, что чем дольше заставите меня говорить, тем труднее мне будет хладнокровно застрелить вас. Но вы забыли об одном обстоятельстве. Я просто не могу позволить вам уйти живым. Майлер наверняка уже покойник. Вы обратитесь в полицию.

Он ожидал возражений. Но, к его удивлению, их не последовало. Напротив, в глазах Саридзы сверкнула насмешливая искорка.

– Судя по всему, вы очень низкого мнения о вашем друге Залесхоффе, если вообразили, что он позволит поймать себя на этом. Да у него наверняка имеется целая дюжина свидетелей, готовых подтвердить, что вы с ним сегодня вообще не выезжали из Праги.

Кентон приподнял револьвер, и теперь он был нацелен прямо в грудь Саридзы.

– Мне кажется, нет смысла продолжать эту пустую болтовню.

Искорка в глазах Саридзы тотчас угасла. Он побледнел, лицо обрело желтовато-серый оттенок.

– Даю вам ровно полминуты на то, чтобы вытащить снимки из кармана и бросить их на землю, поближе ко мне. Ну, в каком они у вас кармане?

– В правом внутреннем. В пальто.

– Медленно достаньте их левой рукой! Правую поднимите и так держите! Надеюсь, нервы у вас в порядке, потому как если рука дрогнет, сместится хотя бы на дюйм, я стреляю!

Саридза повиновался. К ногам Кентона упал пакет. Не спуская глаз со стоящего перед ним человека, Кентон наклонился и поднял его. Достал фотографии, пересчитал их.

– Здесь только десять. Где остальные пять?

Саридза колебался. Кентон отвел спусковой крючок.

– В левом кармане.

Через несколько секунд на земле лежал второй пакет. Кентон аккуратно пересчитал снимки, затем сунул оба конверта в карман.

– Ладно. Теперь отошел назад, на четыре шага!

Саридза снова повиновался. Кентон шагнул вперед и подобрал с земли брошенный противником револьвер. Затем выпрямился и посмотрел Саридзе прямо в глаза.

– Могу я задать вам один вопрос, мистер Кентон?

– Да?

– Кто освободил вас из камеры на заводе?

– Никто. Мы сами выбрались.

– Преклоняюсь перед вашей гениальностью. Можно еще один вопрос?

– Боюсь, у меня нет времени на эти игры в вопросы и ответы. Кругом!

Саридза развернулся к нему спиной.

Крепко ухватив за ствол подобранный с земли пистолет, Кентон приблизился к Саридзе сзади.

– Один момент, мистер Кентон!

– Ну, что еще?

– Прежде чем вы оглушите меня рукояткой, хотелось бы напомнить о предложении, которое я сделал вам вчера ночью.

– Что дальше?

– Предложение все еще остается в силе, но я, если вы, конечно, передумаете, готов удвоить вознаграждение. Письмо, адресованное мне, где речь идет о мистере Балтергене из Пан-Евразийской нефтяной компании в Лондоне, всегда меня найдет. Вот, собственно, и все.

Кентон отступил на шаг.

– А ну, еще раз кругом, Саридза!

Тот развернулся. Кентон мрачно взирал на него.

– Знаете что, Саридза, – начал он, – чувство англосаксонского юмора всегда обладало смягчающим воздействием на человечество. Факт общепризнанный. И мне, к сожалению, не чуждо именно такое чувство юмора. А потому можете идти. Пошел вперед! Прочь отсюда! Но предупреждаю, если в ближайшие двадцать четыре часа снова увижу вашу физиономию, пристрелю тут же, на месте!

Саридза молча развернулся и торопливо зашагал среди деревьев. Он даже ни разу не обернулся.

Кентон двинулся обратно к дороге.

За это время Залесхоффу удалось отползти к обочине, и теперь он лежал в грязи, прижимая к ране в боку пропитанный кровью носовой платок. Его лицо было бледным и осунувшимся. При виде Кентона, поднимающегося к нему по насыпи, Залесхофф, слегка приподняв голову, вопросительно-тревожно уставился ему в глаза.

– Что, не удалось?

Вместо ответа Кентон достал из кармана пакеты со снимками и высыпал их содержимое на землю рядом с раненым. Залесхофф лихорадочно пересмотрел фотографии. Затем поднял глаза на Кентона.

– Я слышал выстрелы. Вы его убили?

Кентон отрицательно помотал головой. Минуту русский молчал.

– Жаль, – произнес он наконец. – Но с другой стороны, я рад, что вы этого не сделали. Потом просто вы не смогли бы найти себе покоя!

Кентон покосился на тело Майлера. Оно неподвижно лежало возле груды камней на насыпи.

– С ним что?

– Готов. Спички у вас есть?

Кентон опустился на одно колено, сгреб разбросанные по земле снимки в одну кучку, поднес спичку и поджег. А когда они догорели, растоптал пепел каблуком.

Близился вечер, и уже начало темнеть, когда мадам Смедофф вплыла в гостиную. Кентон дремал на диване, но как только она вошла, сел.

– Ну, как он?

Мадам Смедофф опустила закатанные рукава черного шелкового платья и поправила шаль.

– Немного температурит, но рана не опасная. Пуля прошла навылет прямо под грудной клеткой. Недели через две он уже начнет вставать.

– Может, все же стоит вызвать врача?

Она захлопала ресницами и проказливо улыбнулась.

– Я и есть врач, мистер Кентон. Даром, что ли, училась в Сорбонне?

– О, простите…

– Не стоит извинений, глупый мой мальчик. Лучше ступайте навестите Андреаса Проковича. Ему нужно поспать, но я никак не могла уговорить – он хочет вас видеть. – Она взглянула на него уже без всякого кокетства. – Он несколько растерян. Просил меня поблагодарить вас за то, что вы сегодня для него сделали. Не хочет показаться вам неблагодарным. – И она похлопала Кентона по руке.

Журналист улыбнулся и прошел в спальню.

У постели сидела Тамара. Глаза у нее сияли, нет, они как-то по-особенному светились, чего прежде Кентон никогда не замечал.

Залесхофф приветствовал его слабым взмахом руки.

– Вы только посмотрите на Тамару, – сказал он. – Она счастлива. Давным-давно я не видел ее такой счастливой. А знаете почему? Я сказал ей, что мы едем в отпуск в Москву. Просто не верится!

И он устало смежил веки.

Кентон увидел слезы на глазах девушки.

– Так, значит, какое-то время не будет игр в змеи и лестницы?

Она улыбнулась.

– О чем вы говорите? – слабым голосом пробормотал Залесхофф. – Она сказала вам, Кентон, что сегодня утром Ортегу взяли?

– Да. Как вам это удалось?

– Его нашли у железнодорожных путей. Мертвым.

– Мертвым!

– Он умер той же ночью после убийства Борованского. Рядом с телом лежала предсмертная записка с чистосердечным признанием и пистолет, из которого он застрелился. Он совершил самоубийство.

– Готов сделать снисхождение в связи с ранением, плохим самочувствием и прочее, но ведь не думаете же вы, Андреас, что я поверю во все это?

– Он совершил самоубийство. Он стрелял в себя из этого самого пистолета. Как раз перед тем как мы заставили вас вернуться на Кёльнерштрассе, он пытался сбежать от Рашенко. Это самое настоящее самоубийство.

– Но тогда где он был все это время?

– Я вам уже говорил – в пустой комнате, прямо под квартирой Рашенко. Дело в том, что Рашенко владелец всего дома. И женщина, которая живет прямо под ним, его кузина.

– То есть вы хотите сказать, что позволили полиции открыть на меня охоту, а сами тем временем подчищали за собой? Как делаете это сейчас?

– Я велел вам оставаться у Рашенко. Когда вы появились в Праге, я запросил инструкции у руководства. И мне приказали держать вас при себе – на тот случай, если вы вдруг вздумаете связаться с газетами или английскими властями. Ну, я так и сделал.

Кентон сглотнул слюну.

– Знаете что, Залесхофф, – медленно начал он, – когда я ставил вас на одну доску с Саридзой и Майлером, которых считал заклятыми своими врагами, я был несправедлив к ним. Вы во многом превосходите их. Во всяком случае, по подлости и коварству.

Залесхофф открыл глаза. Он переводил взгляд с Кентона на сестру и обратно. Затем губы его растянулись в улыбке, и он снова смежил веки.

– Знаешь, Тамара, – сонно пробормотал он, – мне все же нравится этот парень, Кентон. Нет, ей-богу. Он такой забавный!

Два дня спустя Кентон сел на поезд «Прага – Берлин».

Он всласть отоспался, бессчетное число раз принял ванну, ему выдали новую одежду (при этом Залесхофф проявил удивительную настойчивость и щедрость – наверняка пытался как-то компенсировать все выпавшие на долю Кентона тяготы последних дней). Через Тамару, а затем и мадам Смедофф он же передал Кентону приглашение посетить Москву через два месяца – оно было принято с оптимизмом. Словом, Кентон чувствовал себя превосходно.

Народу в поезде было довольно много. Журналисту пришлось разделить купе с тремя мужчинами. Один из них, судя по всему, был венгром. Двое других – чехи. Из их разговора Кентон сделал вывод, что все они коммивояжеры. Он начал читать газету, купленную на вокзале прямо перед отъездом.

Поезд медленно отошел от станции. Кентон опустил газету и полез в карман за сигаретами. Венгр встретился с ним взглядом.

– Pardon, мой господин, – начал он, – мы собираемся сыграть партию в покерные кости. Максимальная ставка – всего один пфенниг. Нас трое. Не желаете ли присоединиться?

Кентон колебался. Затем улыбнулся и с сожалением покачал головой.

– Благодарю, мой господин. Вы очень добры. Но в кости я не играю.

Эрик Эмблер
Путешествие внутрь страха

Глава I

Пароход «Сестри-Леванте» возвышался над пристанью. На маленькую навесную палубу сыпал мокрым снегом ветер, дующий от Черного моря; турецкие докеры, набросив на плечи пустые мешки, все еще продолжали погрузку.

Грэхем проводил глазами стюарда, унесшего его чемодан в дверь с надписью «PASSEGGIERI»,[143]143
  Пассажиры (ит.). – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть] и обернулся посмотреть на людей, с которыми простился у сходней. На борт эти двое подниматься не стали: один из них был в полицейской форме и не хотел привлекать к Грэхему лишнего внимания. Сейчас они шли прочь – мимо подъемных кранов, к складам и воротам дока. Дойдя до первой постройки, оба разом оглянулись. Грэхем поднял левую руку; они помахали ему в ответ, затем двинулись дальше и вскоре скрылись из виду.

Несколько мгновений Грэхем стоял, дрожа и вглядываясь в туман, окутавший купола и шпили Стамбула. Сквозь грохот и скрежет лебедок долетал голос турецкого бригадира, который на ломаном итальянском что-то горестно кричал корабельному офицеру. Грэхем вспомнил, что ему велено сразу идти в каюту и оставаться там до отплытия, поэтому шагнул в дверь следом за стюардом.

Тот ждал на верхней ступеньке короткого трапа. Из девяти других пассажиров никого видно не было.

– Cinque, signore?[144]144
  Номер пять, синьор? (ит.)


[Закрыть]

– Да.

– Da queste parte.[145]145
  Сюда, пожалуйста (ит.).


[Закрыть]

Грэхем спустился за ним.

Номер пять оказался небольшой одноместной каютой: койка, шкафчик для одежды, объединенный с умывальником, едва достаточно места для человека с чемоданом. Медную раму иллюминатора покрывал зеленый налет; сильно пахло краской.

Стюард задвинул чемодан под койку и протиснулся в коридор.

– Favorisca di darmi il suo biglietto ed il suo passaporto, signore. Li portero al Commissario.[146]146
  Будьте добры, синьор, ваш билет и ваш паспорт. Я отнесу их комиссару (ит.).


[Закрыть]

Грэхем передал ему билет и паспорт, затем жестами показал, что хочет открыть иллюминатор.

– Subito, signore,[147]147
  Сейчас, синьор (ит.).


[Закрыть] – ответил стюард и ушел.

Грэхем устало опустился на койку. Впервые за почти полные сутки он остался один и мог спокойно подумать. Осторожно вынув правую руку из кармана пальто, осмотрел бинты. Ныло нестерпимо; если так болит простое скользящее ранение, то спасибо судьбе, что пуля не попала по-настоящему.

Он окинул взглядом каюту, привыкая, что находится в ней, – как успел уже свыкнуться со многими странностями после того, как прошлой ночью возвратился в гостиницу в районе Пера. Он принимал все безоговорочно – и только чувствовал себя так, будто утратил нечто важное. Хотя на самом деле не потерял ничего, кроме полоски кожи и хряща с тыльной стороны правой ладони.

Он начал бояться смерти – в этом состояла главная и единственная перемена.

Про Грэхема говорили, что ему повезло в жизни. Хорошо оплачиваемая работа в крупной оружейной компании, уютный загородный дом в часе езды от офиса, милая и приятная жена. Не то чтобы он этого не заслуживал: он был – хоть с виду совсем и не скажешь – блестящим инженером, ценным работником, его часто посылали за границу. Тихий, славный малый, всегда готовый угостить вас виски. Конечно, близко с ним не сойдешься (трудно сказать, во что Грэхем играл хуже – в гольф или в бридж), но держался он со всеми дружелюбно. Не навязчиво: просто дружелюбно – как дорогой зубной врач, старающийся вас отвлечь. Если подумать, он и выглядел как дорогой зубной врач. Худощав, немного сутул; отличный костюм, приятная улыбка, волосы, тронутые сединой. И хотя трудно представить, что такую женщину, как Стефани, привлекло в нем что-то помимо высокого оклада, приходилось признать: ладили они прекрасно.

Грэхем и сам считал, что ему в жизни повезло. Отец, страдавший диабетом школьный учитель, умер, когда ему было семнадцать, оставив сыну в наследство легкий нрав, пять сотен фунтов страховки и ясный математический склад ума. Первое помогло ему терпеливо выносить опекуна, человека вздорного и строптивого, второе – поступить в университет, третье – получить докторскую степень. Его диссертацию, касавшуюся проблем баллистики, опубликовал в сокращенном виде технический журнал, и к тридцати годам Грэхем уже заведовал экспериментальным отделом в солидной компании, слегка удивляясь, что ему платят так много за то, чем ему нравится заниматься. В тот же год он женился на Стефани.

Ему никогда не приходило в голову, что в отношениях с женой он чем-то отличается от любого мужчины, прожившего в браке десять лет. Он женился потому, что устал от меблированных комнат, и справедливо полагал, что Стефани вышла за него замуж в надежде сбежать от отца – нищего врача со скверным характером. Ему нравились ее красота, чувство юмора, умение управляться с прислугой и заводить друзей, а если порой ее друзья и утомляли Грэхема – он винил тут скорее себя. Она, в свою очередь, вполне мирилась с тем, что муж целиком поглощен работой, и не хотела ничего менять. Они жили в атмосфере добродушия, взаимной терпимости и полагали свой брак счастливым – настолько, насколько вообще разумно требовать от брака.

Война, грянувшая в сентябре 1939-го, не нарушила покоя их семьи. Предыдущие два года Грэхем точно знал, что война неизбежна, как закат солнца, – и, когда она началась, не испытал ни испуга, ни удивления. Он тщательно рассчитал, как перемены отразятся на его жизни, и уже к октябрю мог заключить, что расчет оказался верен: с войной ему только прибавилось работы – вот и все. Ни материальному, ни физическому благополучию ничто не грозило. Его ни при каких обстоятельствах не могли призвать на фронт. Вероятность того, что немецкий самолет сбросит бомбу рядом с его домом или офисом, была ничтожно мала. Когда спустя всего три недели после подписания англо-турецкого союза Грэхема отправили по делам компании в Турцию, он огорчился лишь, что придется провести Рождество вдали от дома.

Первую заграничную командировку Грэхем совершил в тридцать два года. Успех был полным. Начальство открыло, что вдобавок к техническим знаниям он обладает редким для своей профессии даром располагать к себе иностранных чиновников. В следующие годы регулярные поездки за границу стали привычной частью жизни. Грэхему это нравилось. Нравилось посещать чужие города и открывать для себя их своеобразие. Нравилось знакомиться с людьми разных национальностей и с начатками их языков. У него выработалось здоровое отвращение к слову «типичный».

К середине ноября он добрался на поезде из Парижа в Стамбул, из Стамбула сразу отправился в Измир, затем – в Галлиполи. К концу декабря закончил там работу, а первого января сел на поезд до Стамбула, чтобы оттуда ехать домой.

Последние шесть недель выдались напряженными. Работа оказалась трудной, к тому же приходилось обсуждать сложные технические вопросы через переводчика. Трагедия в Анатолии – ужасное землетрясение – опечалила Грэхема почти так же сильно, как и турок. Железнодорожное сообщение между Галлиполи и Стамбулом прерывалось из-за наводнений. Когда Грэхем наконец добрался до столицы, он чувствовал себя подавленным и утомленным.

На станции его встретил Копейкин, представитель компании в Турции.

Копейкин очутился в Стамбуле в 1924-м, вместе с шестьюдесятью пятью тысячами других русских беженцев. С тех пор он успел побывать карточным шулером, совладельцем борделя, поставщиком армейской одежды, прежде чем (лишь управляющему директору известно как) получил нынешнее доходное место. Грэхему он был по душе: толстенький живчик с оттопыренными ушами и неисчерпаемым запасом хитрости.

– Поездка та еще выдалась, да? – спросил Копейкин, увлеченно тряся руку Грэхема. – Жаль, жаль. Ну, рад вас видеть снова. Как поладили с Фетхи?[148]148
  Фетхи, Али Окьяр (1880–1943) – турецкий дипломат, премьер-министр Турции в 1923 г., министр обороны в 1924–1925 гг.


[Закрыть]

– По-моему, отлично. По вашему описанию я думал, что будет куда труднее.

– Любезный, вы недооцениваете свое обаяние. С Фетхи обычно нелегко. Но он нам важен. А теперь все пойдет как по маслу. Впрочем, о делах давайте поговорим за рюмкой. Я снял вам номер – номер с ванной, в «Адлер палас», как раньше. Сегодня вечером для вас прощальный ужин за мой счет.

– Благодарю.

– Полно, любезный. А потом сходим немного развеяться. Есть одно модное местечко – кабаре «Ле Жоке». Думаю, вам понравится. Там очень мило, и публика что надо – без всякого сброда. Это ваш багаж?

Грэхем приуныл. Он ожидал, что придется ужинать с Копейкиным, но пообещал себе уже в десять часов принять горячую ванну и улечься в постель с детективным романом. Меньше всего ему хотелось «развеиваться» в «Ле Жоке» или любом другом ночном заведении. Пока они шли за носильщиком к машине Копейкина, Грэхем произнес:

– Пожалуй, мне лучше сегодня лечь пораньше. Впереди четыре ночи в поезде.

– Наоборот, любезный, лучше припоздниться. Поезд отходит только в одиннадцать утра. Я взял вам билет в первый класс. Если устанете – можете спать всю дорогу до Парижа.

За ужином в гостинице «Пера палас» Копейкин делился военными известиями. Коммунисты для него все еще оставались «грязными убийцами» Николая II, и Грэхем порядочно наслушался о победах финнов и поражениях русских. Немцы потопили еще несколько британских кораблей и потеряли еще несколько подводных лодок. Голландцы, датчане, шведы и норвежцы укрепляли оборону. Весна обещала быть кровавой. Затем разговор перешел на землетрясение.

В половине одиннадцатого Копейкин объявил, что пора отправляться в «Ле Жоке». Кабаре располагалось в районе Бейоглу, возле Гран-Рю-де-Пера, на улочке с домами французской архитектуры двадцатых годов. Взяв Грэхема за руку, Копейкин увлек его внутрь.

– Тут мило. Владелец, Сергей, мой друг и не станет пытаться нас надуть. Я вас познакомлю.

Для человека своих занятий Грэхем имел весьма обширные познания в ночной жизни городов. По каким-то неведомым причинам иностранные хозяева считали, что единственный подходящий способ развлечь английского инженера – водить его по злачным местам. Ему показывали подобные заведения в Мадриде и Буэнос-Айресе, в Бухаресте и Вальпараисо, в Риме и Мехико – и все они оказывались на одно лицо. Грэхем мог вспомнить людей – деловых партнеров, с которыми просиживал до утра, распивая чересчур дорогие напитки, но сами места сливались в единую картину. Подвальная комната, полная табачного дыма, в одном конце возвышение для музыкантов, в другом – стойка бара, где выпивка якобы стоила дешевле, столики, место для танцев.

Ничего другого от «Ле Жоке» он не ждал. Ничего другого и не увидел.

Росписи на стенах, казалось, прониклись духом улицы снаружи: огромные футуристические рисунки изображали небоскребы в невероятных ракурсах, чернокожих саксофонистов, зеленые всевидящие глаза, телефоны, маски с острова Пасхи и бледноволосых существ неопределенного пола, курящих сигареты в длинных мундштуках. Было шумно и людно. Сергей – русский с жесткими седыми волосами и острыми чертами лица – приветствовал их и усадил за столик возле площадки для танцев. Копейкин заказал бутылку бренди.

Оркестр кончил натужно выводить американский танцевальный мотив и заиграл румбу – с несколько бо́льшим успехом.

– Здесь весело, – сказал Копейкин. – Не хотите потанцевать? Девушек сколько угодно. Выбирайте, какая приглянется, – и я поговорю с Сергеем.

– Не надо. Полагаю, мне все же не стоит здесь задерживаться.

– Да бросьте вы думать о поездке. Глотните еще бренди – сразу полегчает. – Он встал. – Я сейчас пойду танцевать и подыщу вам кого-нибудь.

Грэхему стало стыдно. Надо было проявить больше энтузиазма: в конце концов, Копейкин вел себя необыкновенно гостеприимно. Вряд ли так уж приятно развлекать усталого с дороги англичанина, только и думающего, как бы отправиться спать.

Грэхем решительно выпил еще бренди. В кабаре заходили новые посетители; Сергей радушно встречал каждого, а едва тот отворачивался, незаметно делал знаки официанту – неприятное мелкое напоминание, что кабаре «Ле Жоке» существует не для удовольствия гостей, а для извлечения денег.

Повернув голову, Грэхем увидел, что Копейкин танцует со стройной смуглокожей девушкой. Она постоянно улыбалась, показывая большие зубы; вечернее платье из красного атласа болталось на ней, будто сшитое на фигуру покрупнее. Копейкин не давал ей прижиматься к себе и все время что-то говорил; несмотря на полноту, он – единственный из танцующих – держался естественно и непринужденно. Бывший владелец борделя, он чувствовал себя сейчас в своей тарелке.

Когда музыка стихла, Копейкин подвел девушку к столику.

– Это Мария, – представил он ее. – Арабка. А ведь не скажешь по ней, верно?

– Верно.

– Она немного болтает по-французски.

– Enchanté, Mademoiselle.[149]149
  Рад познакомиться, мадемуазель (фр.).


[Закрыть]

– Месье. – Голос прозвучал неожиданно хрипло, но улыбалась она открыто и приветливо.

– Бедное дитя! – промолвил Копейкин тоном гувернантки, которая надеялась, что ее подопечный не осрамится перед гостями. – Только что оправилась от болезни горла. Но она очень милая и воспитанная. Assieds-toi,[150]150
  Сядь (фр.).


[Закрыть] Мария.

Она уселась рядом с Грэхемом:

– Je prends du champagne.[151]151
  Я буду пить шампанское (фр.).


[Закрыть]

– Oui, oui, mon enfant. Plus tard,[152]152
  Да-да дитя мое. Потом (фр.).


[Закрыть] – неопределенно отвечал Копейкин. – Она получит добавочную плату, если мы закажем шампанское, – заметил он Грэхему и налил Марии немного бренди.

Та без возражений подняла бокал к губам и сказала:

– Skal.[153]153
  Ваше здоровье (швед.).


[Закрыть]

– Думает, вы швед, – объяснил Копейкин.

– Почему?

– Она любит шведов, вот я и представил вас как шведа. – Копейкин усмехнулся. – Так что не говорите, будто турецкий представитель ничего не делает для компании.

Снова заиграла музыка. Мария, слушавшая их с непонимающей улыбкой, спросила у Грэхема, не хочет ли он потанцевать.

Танцевала она недурно – он даже почувствовал, что и сам хорошо танцует, поэтому слегка повеселел и пригласил ее второй раз. Теперь она крепко прижималась к Грэхему. Из-под красного атласа на плече выбилась грязная лямка; аромат духов не заглушал запаха разгоряченного тела. Мария начинала надоедать.

Она завязала разговор. Знаком ли Грэхем со Стамбулом? Бывал ли здесь раньше? А в Париже? А в Лондоне? Ему повезло. Она там никогда не бывала. Но хотела бы. И в Стокгольме тоже. Много ли у него друзей в Стамбуле? Она спрашивает, потому что господин, который зашел следом за ним и его другом, кажется, знает Грэхема. Все время на него смотрит.

Размышляя, скоро ли удастся уйти, Грэхем вдруг понял, что она ждет ответа.

– Кто все время смотрит? – отозвался он, зацепившись за последнюю реплику.

– Отсюда не видно. Господин за стойкой бара.

– Он, конечно, глядит на вас. – Ничего другого на ум не пришло.

Но Мария казалась серьезной:

– Нет, месье. На вас. Тот, у которого в руке платок.

Танцуя, они достигли места, откуда был виден бар. Человек сидел на стуле; перед ним стоял стакан вермута.

Это был низкорослый тощий человек с глупым лицом – костлявым, скуластым, с большими ноздрями и толстыми губами, сжатыми так плотно, будто у него болели десны или он изо всех сил старался побороть гнев. Из-за бледности кожи маленькие, глубоко посаженные глаза и жидкие курчавые волосы выглядели особенно темными. На нем были мятый коричневый костюм с подложенными плечами, мягкая сорочка почти без воротника и новый серый галстук.

Пока Грэхем смотрел на незнакомца, тот провел носовым платком над верхней губой, словно стирая проступивший пот.

– По-моему, сейчас он на меня не смотрит. К тому же, боюсь, я его не знаю.

– Я так и думала, месье, просто хотела проверить. – Мария локтем прижала руку Грэхема к себе. – Я тоже его не знаю. Зато я знаю таких, как он. Вы иностранец, месье, и у вас, наверно, есть деньги в кармане. Стамбул – не Стокгольм: когда такие, как этот, поглядят на тебя больше одного раза – лучше остеречься. Вы сильный, но против ножа в спину сила не поможет.

Ее серьезность производила комическое впечатление. Грэхем рассмеялся, однако снова бросил взгляд на человека за стойкой. Тот потягивал вермут. Совершенно безобидный тип. Очевидно, Мария пыталась таким довольно неуклюжим способом показать свои добрые намерения.

– Думаю, мне не стоит о нем беспокоиться.

– Может, и нет, месье. – Она отпустила его руку, очевидно, потеряв интерес к теме. Музыка смолкла, и они вернулись за столик.

– Здорово танцует, а? – спросил Копейкин.

– Здорово.

Мария улыбнулась им, села и быстро допила свой бренди – точно мучилась жаждой.

– Нас трое. – Она для ясности показала на каждого пальцем. – Хотите, я приведу подругу, чтобы выпила с нами? Она симпатичная. Она моя лучшая подруга.

– Может, потом, – ответил Копейкин и налил ей еще.

Раздался звучный аккорд, и свет в зале погас. На полу перед помостом для музыкантов задрожал луч прожектора.

– Сейчас будут номера, – шепнула Мария. – Очень интересные.

В круге света появился Сергей и произнес по-турецки длинную речь, затем махнул рукой в сторону двери у помоста. Оттуда немедленно выскочили двое смуглых юношей в голубых пиджаках и принялись отбивать энергичную чечетку. Вскоре они уже тяжело дышали от натуги, волосы растрепались; хлопали им вяло. Потом они нацепили фальшивые бороды и, изображая стариков, выполнили несколько акробатических трюков. Зрители снова не выразили особого восторга. Истекая потом, юноши удалились – как показалось Грэхему, с досадой.

Следом появилась длинноногая темнокожая красавица – «женщина-змея». Позы, которые она принимала, отличались откровенной непристойностью и вызвали взрывы хохота. Закончив, она в ответ на одобрительные крики зала исполнила еще и танец с живой змеей – с меньшим успехом, потому что змея, извлеченная из позолоченного плетеного ящика с такой осторожностью, словно была гигантской анакондой, оказалась на поверку маленьким и довольно старым питоном, то и дело засыпавшим на руках у хозяйки. Уложив его обратно в ящик, она приняла еще несколько гимнастических поз и скрылась.

Владелец кабаре вышел опять и сделал объявление, которое встретили аплодисментами.

– Теперь выйдет Жозетта со своим партнером Хозе, – прошептала Мария на ухо Грэхему. – Танцовщики из Парижа, очень популярные. Сегодня выступают здесь в последний раз.

Круг света, сделавшись розовым, переместился ко входной двери. Прогремела барабанная дробь, оркестр заиграл «Голубой Дунай», и танцоры заскользили по полу.

Уставшему Грэхему их танец виделся такой же частью привычной рутины, как и барная стойка, и помост с музыкантами: нечто призванное оправдать завышенную цену напитков, демонстрация того, как при помощи законов механики маленький, болезненного вида мужчина с повязанным вокруг талии широким кушаком способен управляться со стодесятифунтовой женщиной, точно с ребенком. Жозетта и ее партнер выделялись лишь тем, что, хотя танцевали хуже обычного, умели произвести эффект.

Она была худой и высокой; великолепные руки и плечи, каскад блестящих светлых волос. Тяжелые веки и пухлые губы, застывшие в театральной полуулыбке, странно контрастировали с быстротой и четкостью движений. Грэхем чувствовал, что перед ним не прирожденная танцовщица, но просто женщина, научившаяся танцевать – танцевать томно и чувственно, гордясь своим молодым телом, длинными ногами и мускулами, скрытыми за плавными линиями бедер и живота. И хотя сам танец не представлял ничего выдающегося, зрелище все же получалось яркое, несмотря на ее партнера.

Это был смуглый мужчина с гладким землистым озабоченным лицом и неприятной привычкой при напряжении упирать язык в щеку. Танцевал он неуклюже; делая поддержку, неуверенно двигал пальцами, ища, где ухватиться, чтобы не потерять равновесие.

Но зрители на него не глядели и по окончании танца шумно вызвали пару на бис. Те сплясали снова. Грянул финальный аккорд, мадемуазель Жозетта поклонилась и приняла от Сергея букет цветов. Она выходила еще несколько раз, кланяясь и посылая воздушные поцелуи.

– Прелесть, правда? – сказал Копейкин по-английски, когда в зале зажегся свет. – Я же обещал, что вам здесь понравится.

– Да, хороша. А вот милый ее – молью траченный.

– Хозе? У него дела неплохи. Хотите, приглашу ее выпить с нами?

– Очень. Но это же, наверно, будет дорого?

– Боже мой! Нет. Ей за такое не платят.

– А она придет?

– Обязательно. Я ее знаю – хозяин нас знакомил. Думаю, она вам придется по вкусу. Арабка глуповата. Жозетта, конечно, тоже не блещет умом, но по-своему обворожительна. Если бы не горький опыт молодости – я бы и сам за ней приударил.

Копейкин отошел. Мария поглядела ему вслед и, помолчав, произнесла:

– Ваш друг, он такой добрый.

– Добрый, – кивнул Грэхем, не совсем понимая, что это было – утверждение, вопрос или слабая попытка поддержать беседу.

Мария улыбнулась:

– Он близко знает хозяина. Если захотите, попросит, чтобы Сергей отпустил меня сегодня пораньше.

– Боюсь, мне надо еще уложить вещи и поспеть на утренний поезд. – Грэхем постарался изобразить сожаление.

– Ладно, не важно. – Она снова улыбнулась. – Просто шведы мне особенно нравятся. Можно еще бренди, месье?

– Конечно.

Он опять наполнил ее бокал. Она отпила половину и спросила:

– Вам нравится мадемуазель Жозетта?

– Она замечательно танцует.

– Она очень симпатичная. Это потому, что популярная. Когда кто-то популярный – сразу кажется симпатичным. Вот Хозе никому не нравится. Он испанец из Марокко. Страшно ревнивый – они все такие. Не понимаю, как она его терпит.