Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: Томас Энгер

Соавторы: Кристофер Райх,Сара Парецки,Эрик Амблер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 180 (всего у книги 259 страниц)

– Но какая у него могла быть причина?

– А может, – с некоторым нетерпением сказал мой собеседник, – ему просто не понравился этот человек. – Он поднялся. – Мне надо срочно написать кое-какие письма. Надеюсь, вы извините меня?

Он удалился. Какое-то время я продолжал сидеть, думал. Думал не о майоре Клэндоне-Хартли, а о воображаемом индусе герра Шимлера. «Перед ним будет не ненавистный угнетатель, но человек». Я почувствовал симпатию к этому индусу. Но это еще не все, потому что «в следующий момент его самого застрелит охрана». В этом, коротко говоря, и заключалась суть дела. Сначала страх, а потом тебя убивают. Или все равно убивают, не важно, боишься ты или нет? Да, так оно и есть. Торжества «добра» не было. Торжества «зла» тоже. Они решили спор, уничтожили друг друга и породили новые «злодеяния» и новые «добродеяния», которые, своим чередом, поразили друг друга. Фундаментальное противоречие. «Противоречие есть основа всего: движения и жизненной энергии». Ну да, это слова Шимлера. Я нахмурился. Если бы я обращал больше внимания на действия герра Шимлера и меньше на его слова, глядишь, до чего-нибудь и докопался бы.

Я пошел к дому. В читальне – а по совместительству и «комнате для написания писем» – было темно. Вот тебе и «срочные письма»! Проходя через холл, я столкнулся с мадам Кохе. В руках у нее была кипа белья.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, месье. Мужа моего не видели? Наверняка внизу, в пинг-понг играет. Есть умные, они проводят время с приятностью, и есть дураки, которые корячатся на них. Но кто-то же должен работать. В «Резерве» это женщины. – И она двинулась вверх по лестнице, громко выкликая: – Мари!

Я пересек опустевший холл и вышел на верхнюю террасу.

Месье Дюкло сидел за столиком у балюстрады с бокалом «Перно» и сигарой в руках. Увидев меня, он встал и поклонился.

– А, это вы, месье. Должен извиниться за столь стремительный уход. Но я просто не мог позволить оскорблять себя.

– Понимаю и сочувствую, месье.

– Что-нибудь выпьете, месье? – Он вновь поклонился. – Я вот «Перно» пью.

– Спасибо, мне, пожалуй, вермут с лимоном.

Он вызвал звонком официанта и предложил мне сигару, которую я с благодарностью принял.

Мне явно была уготована роль сочувствующего слушателя. Без дальнейших отлагательств месье Дюкло открыл боевые действия.

– Несмотря на годы, – начал он, добавляя немного воды в бокал, – я человек гордый. Очень гордый. – Он замолчал и потянулся за льдом. Я не очень понял, какое отношение к гордости имеет возраст, но, к счастью, он продолжил свою речь, не дав мне возможности выразить удивление. – Несмотря на годы, – повторил он, – я бы поставил этого Ру на место. Если бы не одно обстоятельство. Там была женщина.

– Да, вы повели себя максимально достойным образом, – заверил его я.

– Рад, что вы так считаете, месье. – Он потрогал бороду. – И все же гордому человеку трудно сдержать свои чувства в такой ситуации. Как-то студентом я дрался на дуэли. Кое-кто не поверил моему слову. Я ударил его. Он меня вызвал. Вызов был принят. Наши друзья организовали поединок.

Месье Дюкло вздохнул, погружаясь в воспоминания.

– Было холодное ноябрьское утро, настолько холодное, что пальцы посинели и онемели. Удивительно, насколько раздражают такие пустяки. Направляясь на место дуэли, мы с приятелем наняли экипаж. Вообще-то ни ему, ни мне это было не по карману, приятель хотел идти пешком, но я настоял. Если меня убьют, это не будет иметь значения. Если не убьют, облегчение будет столь велико, что о деньгах я и думать забуду. В общем, мы взяли экипаж. Только вот замерзшие руки меня беспокоили. Я сунул их в карманы, но это не помогло. Под мышки запускать ладони мне не хотелось из опасения, что по моей согбенной фигуре приятель решит, будто я испугался. Попытался было подложить их под себя, но мягкая блестящая кожа сиденья была еще холоднее. Все мои мысли были сосредоточены на руках. И знаете почему?

Я покачал головой. Его глаза, скрытые пенсне, блеснули.

– Во-первых, я боялся, что не смогу достаточно точно прицелиться, чтобы поразить соперника, а во-вторых, опасался, что если и у него замерзли руки, то ему просто повезет и он не промахнется.

– Насколько я понимаю, месье, – улыбнулся я, – все обернулось как надо.

– Наилучшим образом! Промахнулись мы оба. И не только промахнулись. Едва не попали в своих секундантов. – Он ухмыльнулся. – Потом мы часто со смехом вспоминали эту историю. Теперь мой противник владеет фабрикой, находящейся рядом с моей. У него пятьсот рабочих. У меня семьсот тридцать. Он производит машинное оборудование. Я – ящики для упаковки. – Появился официант. – Вермут с лимоном для месье.

Я удивился – ведь кто-то, то ли Скелтон, то ли майор, говорил мне, что у месье Дюкло консервная фабрика. Видно, я что-то перепутал.

– Времена нынче тяжелые, – говорил он. – Заработки растут, и цены растут. Завтра цены упадут, а заработки все равно должны подниматься. Я вынужден был урезать жалованье. И что же? Мои рабочие вышли на забастовку. Кое-кто из них служит у меня долгие годы. Я знаю их по именам, и когда прохожу по фабрике, здороваюсь за руку. Их подзуживают, натравливают на меня агитаторы, коммунисты. И мои люди поднимают забастовку. Что же делаю я?

Официант принес заказ, и это избавило меня от необходимости отвечать.

– Что я делаю? Начинаю думать. Почему мои люди выступают против меня? Почему? Ответ – из-за невежества. Бедняги ничего не понимают, ничего не знают. Я решил собрать их и все растолковать в самых простых словах. Я, папаша Дюкло, все вам объясню. Такое решение, знаете ли, требовало мужества, потому что молодые люди не знают меня так же хорошо, как старики, а агитаторы поработали на славу.

Месье Дюкло сделал глоток «Перно».

– Я встал у дверей фабрики и, – голос месье Дюкло приобрел драматические интонации, – посмотрел людям глаза в глаза. Поднял руку, призывая к молчанию. Все замолчали. «Дети мои, – сказал я, – вы хотите увеличения жалованья». Все зааплодировали. Я вновь поднял руку, призывая к молчанию. «Позвольте, дети мои, – продолжал я, – объяснить, к чему это приведет. А дальше – выбор за вами». Они заволновались, но вскоре вновь замолкли. Я почувствовал себя увереннее. «Цены падают, – продолжал я. – Если я увеличу вам жалованье, цены на товары Дюкло буду выше, чем у наших конкурентов. Мы потеряем заказы. И многие из вас лишатся работы. Вы хотите этого?» «Нет!» – прокатилось по толпе. Кое-кто из агитаторов, этих неучей, закричал, что надо уменьшить прибыли. Но как объяснить этим недоумкам такие вещи, как инвестиционный интерес, как объяснить, что без прибыли бизнес перестает существовать? Я решил не обращать внимания на подобные выкрики. Я говорил рабочим, что люблю их, что чувствую ответственность за их благополучие, что хочу делать для них все, что в моих силах, что мы должны сотрудничать во имя наших собственных интересов и во имя интересов всей Франции. «Все мы, – говорил я, – должны приносить жертвы ради общего блага». Я призывал их стоически перенести уменьшение жалованья, исполниться решимости и работать еще упорнее. Когда я закончил, раздались аплодисменты, и старики договорились между собой, что все должны вернуться на свои рабочие места. Это был великий миг. Я плакал от радости. – Глаза его и сейчас заблестели от слез за стеклами пенсне.

– Великий, говорите, миг? – тактично заметил я. – Но неужели, по-вашему, все так просто? Если заработки падают, разве не продолжают падение и цены, ведь у людей становится меньше денег, им просто не на что покупать товары.

– Существуют, – слегка пожал плечами он, – определенные экономические законы, вмешиваться в которые было бы крайне неразумно. Если заработки поднимаются выше естественного уровня, рушится тонкое равновесие системы. Но мне не хотелось бы утомлять вас этими премудростями. На своей фабрике я бизнесмен, решительный, сильный, бдительный. А здесь я на отдыхе. И на это время моей великой ответственности не существует. Я даю своим старым усталым извилинам отдохнуть и наслаждаюсь светом звезд.

Он откинул назад голову и посмотрел на звезды.

– Прекрасно, – с восторгом выдохнул он. – Божественно! Сколько же их на небе! Потрясающе!

Месье Дюкло снова посмотрел на меня.

– Я, знаете ли, очень чувствителен к красоте. – Месье Дюкло потянулся к стакану, еще немного разбавил его содержимое водой и допил до дна. Затем посмотрел на часы и поднялся. – Месье, – сказал он, – уже половина одиннадцатого. Я старый человек. Было очень приятно поговорить с вами. А теперь, с вашего разрешения, я удаляюсь к себе. Доброй ночи, месье.

Он поклонился, подал мне руку, положил пенсне в карман и направился, слегка покачиваясь, внутрь дома. Только тут мне пришло в голову, что, пожалуй, нынче вечером одним бокалом «Перно» месье Дюкло не ограничился.

Какое-то время я сидел в холле и читал «Гренгуар»[221]221
  Журнал, названный по имени средневекового французского поэта, изображенного в «Соборе Парижской Богоматери» В. Гюго.


[Закрыть] двухнедельной давности. Затем, когда это занятие мне наскучило, вышел в сад поискать американцев.

За столом для пинг-понга никого не было, но свет на него еще падал. Тут же лежали ракетки, и, между ручками, шарик с вмятиной. Я бросил его на стол. Он отскочил с каким-то странным, сухим звуком. Возвращая его на место, я услышал неподалеку шаги и обернулся, ожидая увидеть кого-нибудь. Вокруг лужицы света на поверхности стола сгустилась непроглядная мгла. Если там кто-то и был, я все равно не мог его или ее увидеть. Я вслушался, но больше звуков не последовало. Вероятно, этот человек прошел мимо. Я решил спуститься на нижнюю террасу и, продравшись сквозь кусты, уже почти дошел до ступеней, откуда между кипарисами была видна узкая полоска звездного иссиня-черного неба, когда случилось это.

Слева от меня в кустах раздался шорох. Я повернулся было в ту сторону, и в следующий момент что-то с силой опустилось мне на затылок.

Не думаю, что я полностью потерял сознание, но в следующее мгновение почувствовал, что лежу лицом вниз рядом с тропинкой и кто-то с силой прижимает мои плечи к земле. В глазах плясали искры, в ушах звенело, но звон не заглушал чьего-то дыхания, и я чувствовал, как чужие руки обшаривают мои карманы.

Не успел мой переживший столь сильное испытание мозг переварить происходящее, как все кончилось. Давление на плечи внезапно ослабло, скрипнул гравий, и все стихло.

Несколько минут я не двигался с места, стискивая голову руками и ощущая набегающие волны сильной боли. Потом, когда волны перешли в постоянную пульсацию, я медленно поднялся на ноги и зажег спичку. На земле валялся мой открытый бумажник. В нем были только деньги и какие-то ненужные квитанции. Ничего не пропало.

Я направился к дому. Дважды по дороге у меня начинала кружиться голова, и приходилось останавливаться и ждать, когда приступ пройдет, но до номера я добрался без посторонней помощи и никого не встретил по дороге. Едва переступив порог, я со вздохом свалился на постель. Испытанное мною чувство облегчения от того, что голова наконец-то покоится на мягкой подушке, было сродни боли.

Может, у меня все же случилось небольшое сотрясение мозга или это было просто изнеможение, но не прошло и минуты, как я погрузился в сон. Неадекватность моей последней сознательной мысли заставляет склониться к тому, что все же это было сотрясение.

«Не забыть бы, – повторял я себе, – сказать Бегину, что миссис Клэндон-Хартли – итальянка».

10
Батиста

Оглядываясь назад на последовавшие двадцать четыре часа, я все сильнее ощущал, что смотрю на сцену сквозь перевернутый бинокль. Персонажи передвигались, но лица невозможно было разглядеть. Надо было приладить его как следует. Но когда я пробовал сделать это, пальцы немели и отказывались повиноваться. Лишь глядя, так сказать, на какой-то один участок сцены, с тем чтобы далее перевести взгляд на другой, я видел происходящее более или менее ясно. Так что если данное повествование будет порой выпадать из фокуса, вы поймете, что происходит. Сейчас поясню на примере.

В то субботнее утро я проснулся в три часа. Лежал на кровати, полностью одетый, и в номере горел свет. Засыпая, я даже не подумал выключить его. Разбудило меня ощущение боли. Да в общем-то я и был болен. Немного погодя я разделся, принял две таблетки аспирина от головной боли, выпил стакан воды и вернулся в кровать. Мне потребовалось почти полчаса, чтобы заснуть снова.

Вот в этом-то месте мы и выпадаем из фокуса, потому что, если быть до конца откровенным, заснуть я смог лишь после того, как расплакался, и коль скоро это стало вам известно, полагаю, вы легко сможете представить себе, в каком состоянии я находился и о чем думал на протяжении этого получаса. Фотоаппараты, Бегин, югославские тюрьмы, люди с дубинками – вот что в основном фигурировало в кадре. Человек я вообще-то не слезливый. Я не плакал пятнадцать лет. Но теперь подушка была насквозь пропитана влагой.

Нет такого мужчины, который с охотой признавался бы, что плачет, поэтому я с удовольствием избежал бы даже упоминания об этой утренней интерлюдии, которое вгоняло меня в краску. Увы, существовала некая причина, делающая это невозможным. Я должен объяснить то сравнительно бодрое состояние духа, в котором спустился к завтраку. Слезы – удивительный клапан, позволяющий выпустить подавляемые чувства.

Возможно, «бодрое» неточное слово. Чего уж там бодриться? Скорее, это было чувство обреченности. Если воля Аллаха, или кто там еще заведует подобными делами, состояла в том, чтобы несколько последующих лет своей жизни я провел в югославской тюрьме, я ничего тут не мог поделать. Я уже не верил, что к субботе смогу обрести свободу и вернуться в Париж. Я даже пытался вспомнить, амнистирует ли, пусть выборочно, югославское правительство политзаключенных. Об этом в любом случае можно будет подумать и прикинуть свои перспективы во время тяжкого перехода через Динарские Альпы.

Сейчас я, конечно, понимаю, что полностью утратил чувство реальности. Удивительно, что в то же самое время на протяжении всего последующего дня я не утратил здравого смысла. А день был, мягко говоря, фантастический. И как ни странно, первую порцию фантазии мне преподнес майор Клэндон-Хартли.

К завтраку я опоздал и застал на террасе только Фогелей.

На затылке у меня выросла шишка величиной, кажется, с пушечное ядро. Пускай она и не причиняла прежних страданий, но была весьма чувствительна, и каждый шаг отдавался в ней изрядной болью.

Я осторожно, на цыпочках, проследовал на террасу и сел за столик. Фогели как раз поднимались, чтобы уйти. Оба просияли и подошли ко мне. Мы обменялись приветствиями. И тут со стороны герра Фогеля последовал первый за этот день выстрел.

– Вы слышали, – спросил он, – что английский майор с женой уезжают?

Острый укол головной боли.

– Когда?

– Неизвестно. Мы это от месье Дюкло узнали. Он весьма информированный господин. Ну, это самое лучшее. Я имею в виду, самое лучшее, что англичане могут сделать, так это уехать. Им пришлось бы здесь нелегко после вчерашней истории. На пляже сегодня утром увидимся? – Герр Фогель подмигнул мне. – Американская мисс уже там.

Я что-то промычал, и они направились к выходу. Итак, Клэндон-Хартли уезжают! Происходит как раз то, чего я боялся. Дело не в том, что майор Клэндон-Хартли мог оказаться шпионом, само такое предположение выглядело бы чистейшим абсурдом. Но факт остается фактом: миссис Клэндон-Хартли – итальянка. Я вернулся мыслью в кабинет комиссара, где Бегин упорно пытался выяснить, есть ли у меня знакомые-итальянцы. Невозможно, но…

Оставалось лишь одно – немедленно позвонить Бегину. Я залпом проглотил кофе, пересек холл и вышел на дорогу. Не успел я проделать и половины пути, как увидел, что через тропинку в роще, ведущую к саду, ко мне приближается майор. По всему было видно, что ему не терпится перехватить меня.

– Ну вот и вы, Водоши, – заговорил он еще издали, – а я уж обыскался вас. – Я остановился, и, подойдя ко мне вплотную, он с несколько заговорщическим видом понизил голос: – Если у вас нет ничего срочного, хотелось бы переговорить. Конфиденциально.

Должен признать, при всей очевидной нелепости такой мысли, первое, что мне пришло в голову, – майор собирается признаться в том, что он шпион. Я заколебался на мгновение, потом учтиво поклонился.

– Разумеется, майор, я к вашим услугам.

Не говоря ни слова, он пошел к дому и там проследовал в читальню, где выдвинул стул.

– Черт бы побрал эти стулья, сидеть невозможно, – виновато сказал он, – но все лучше, чем в холле.

На деле все обстояло иначе. Читальню он явно предпочел потому, что здесь никого не было. Мы сели.

– Боюсь, не могу предложить вам сигарету, – сказал он. – Я не курю.

От его смущения было не по себе. Чтобы заполнить чем-то возникшую паузу, я зажег сигарету. Сжимая и разжимая ладони и не отрывая глаз от пола, майор наклонился ко мне.

– Слушайте, Водоши, – выпалил он, – у меня есть особая причина поговорить с вами. – Он замолк.

Глядя на кончик сигареты, я ждал продолжения. В тишине было слышно, как прозвонили часы на каминной полке.

– Вы ведь вчера днем не были на пляже, верно? – неожиданно спросил он.

– Не был.

– Вот-вот, так мне и показалось. А то никак не могу припомнить, видел ли я вас. – Он говорил, запинаясь и подыскивая слова. – Вы, верно, слышали, что там случилось. Боюсь, я вышел из себя. Весьма неприятная история.

– Да, кое-что до меня дошло.

– Так и я думал. Трудно ожидать, чтобы о таких вещах молчали. – Он снова умолк. Я уж начал сомневаться, дойдет ли он когда-нибудь до дела. Но тут майор вскинул голову и посмотрел мне прямо в глаза. – Верно, все говорят, что я обезумел, не отвечаю за свои поступки и так далее?

Этот вопрос застал меня совершенно врасплох. Я не знал, что сказать, и почувствовал, как мои щеки покраснели.

– Прошу прощения.

– Извините, что вываливаю все это на вас, – слабо улыбнулся он, – но мне надо знать, с чем я имею дело. По выражению вашего лица вижу, что ответ утвердительный. Да. Что ж, именно об этом я и хотел с вами поговорить. Об этом и еще кое о чем.

– Ясно. – Я постарался, чтобы прозвучало это как можно более непринужденно, так, словно привык к тому, что люди объясняют мне, отчего их считают свихнувшимися. Но он, похоже, не слушал меня.

– Я понимаю, – сказал он, – что делиться своими личными проблемами с людьми незнакомыми или, скажем, теми, с кем только-только познакомился, занятие весьма не похвальное. Но у меня имеется основательная причина. Видите ли, Водоши, вы здесь единственный, с кем я мог бы поговорить. – Он мрачно посмотрел на меня. – Надеюсь, вы не против?

– Не против, – ответил я, теряясь в догадках, о чем вообще речь.

– Рад слышать, – продолжал он, – а то эти проклятые иностранцы… – Он прикусил язык, сообразив, должно быть, что допустил бестактность. – Видите ли, мистер Водоши, речь идет о моей жене. – Он снова умолк.

Я начал уставать от всего этого.

– Может, – предложил я, – вы просто доверитесь моей доброй воле и скажете, что хотите сказать? У меня же нет ни малейшего представления, поймите вы это, о чем вы толкуете.

– Так точно. – Он вспыхнул и вроде как заговорил по-военному: – Нет смысла ходить вокруг да около. Без причины я и сам не торчал бы тут и не тратил ваше время попусту. Карты на стол. Сейчас я вам выложу все без утайки. А дальше судите сами. Не хочу, чтобы у вас сложилось ложное представление. – Он несильно стукнул кулаком по своей ладони. – Карты на стол, – повторил майор. – С женой своей я познакомился в Риме. – Он остановился, я забеспокоился, как бы разговор снова не ушел в сторону, но на сей раз последовало продолжение. – Это случилось сразу после того, как мы сдулись при Капоретто и отступили на ту сторону Пьяве. Меня только-только перевели в штаб одного дивизионного генерала. Британское и французское командование было весьма обеспокоено ситуацией, складывающейся в Италии. Большинство, конечно, склонялось к мысли, что австрийцы стремятся захватить промышленные районы вокруг Милана; в то же время поговаривали, и довольно громко, что австро-германский генеральный штаб не стал бы отвлекать так много сил с Западного фронта только ради этого, а истинный план заключался в том, чтобы обойти с севера Италии швейцарский барьер и двинуться на Лион. Нечто вроде Drang nach Westen.[222]222
  Бросок на запад (нем.).


[Закрыть] – Он неуклюже перешел на немецкий.

Так или иначе, мы с французами направили в Италию, дабы воспрепятствовать дальнейшему продвижению противника, военную технику и людей, а с ними для координации действий несколько штабных. Я сначала поехал в Пизу. Свою железнодорожную сеть они привели в совершенно хаотическое состояние. Ну, о железных-то дорогах я знал все, и к тому же со мной был новоиспеченный военный, имевший некоторый опыт гражданской службы в Англии, и вдвоем мы быстро наладили дело. Потом, уже в восемнадцатом, меня направили в Рим.

Вы когда-нибудь бывали в Риме зимой? В это время года там совсем недурно. Тогда там образовалась довольно большая английская колония, состояла она по преимуществу из армейских, и задача наша заключалась в том, чтобы сблизиться и наладить добрые отношения с итальянцами. И знаете, они за пару булавок мир были готовы заключить. Так вот, пробыл я в Риме около двух месяцев, и тут мне немного не повезло. Видите ли, некоторые итальянские офицеры-кавалеристы – лихие наездники, только слегка чокнутые. И лошади тоже. В общем, как-то выехал я с одним из этих ребят, и он пустил свою лошадь таким галопом, на какой я не отважился бы, будь даже подо мной рекордист-победитель Больших национальных скачек. Мой конь помчался следом, а я полетел на землю и сломал ногу и пару ребер.

Я остановился в гостинице, и поскольку ухода там обеспечить было нельзя, пришлось лечь в госпиталь. Беда в том, что как раз в это время на севере произошла очередная заварушка. Из полевых госпиталей шли целые эшелоны с ранеными, и их надо было где-то размещать. Коек было мало, там, куда поместили меня, народу было полно, и к тому же отчаянно не хватало медицинского персонала. Я послал сигнал SOS одному знакомому итальянцу-штабному, и уже на следующий день оказался в огромной частной вилле близ Рима. Она принадлежала семье Старетти, взявшейся опекать выздоравливающих офицеров. Полагаю, – посмотрел на меня майор, – вы задаетесь вопросом: какое все это имеет отношение к тому, что случилось здесь на пляже вчера днем?

По правде говоря, я задавался не только этим вопросом. Коли уж на то пошло, я спрашивал себя: какое отношение эта пляжная история имеет ко мне? Но вдаваться в тонкости я не стал и просто кивнул.

– К этому я как раз и подхожу. – Майор стал растирать пальцы, словно они онемели от холода. – Старетти – любопытная семья. По крайней мере мне так показалось. Мать умерла, остались только старик и его дети – две дочери, Мария и Серафина, и сын, Батиста. Марии было около двадцати пяти, сестра – двумя годами моложе. Батисте было тридцать два. Сам Старетти – высохший, с морщинистым лицом и копной седых волос старикан. Тогда этому крупному, богатому, как Крез, римскому банкиру было семьдесят. Понятно, когда живешь в чужом доме неделями, в конце концов начинаешь разбираться в царящих в нем отношениях. Я частенько сиживал в саду с загипсованной ногой и перевязанными ребрами, а обитатели дома подсаживались и начинали разговаривать. То есть все, кроме старого Старетти, он-то почти все время проводил у себя в кабинете или наносил визиты министрам. В ту пору он был в Риме большой шишкой. Но Мария то и дело устраивалась рядом, да и Серафина тоже, хотя заговаривала она только об итальянце, благодаря которому я попал сюда. Они собирались пожениться. А потом начал появляться и Батиста.

Батиста ненавидел старика, а старик не особо обращал на него внимание. Мне кажется, дело не в последнюю очередь заключалось в том, что у Батисты было что-то неладно с сердцем, отчего его не взяли на армейскую службу. Старик же ждал не мог дождаться, пока австрияков в пыль сотрут. В общем, Батиста жаловался мне, что, мол, старик заставляет его слишком много работать, а денег не дает, в черном теле держит, и все повторял, что будет, когда отец умрет и деньги перейдут к нему, Батисте. Порой это начинало надоедать. Батиста представлял собой довольно жалкое зрелище, уже тогда он был тучен и вял; но мне ничего не оставалось, кроме как взирать на окружающий пейзаж, а он был еще более уныл: плоская, как доска, равнина с растущими тут и там рощицами кипарисов – тоска. Но одна особенность в Батисте меня задевала. Он унаследовал от отца деловой инстинкт и был наделен каким-то изощренным хитроумием, которое позволяло ему намного быстрее других просчитывать ходы. Позже мне предстояло еще больше в этом убедиться.

Учитывая все это, несколько недель пролетели довольно быстро. С Марией мы ладили совсем недурно. Наши отношения нельзя было назвать в строгом смысле отношениями пациента и сиделки, хотя бы потому что за мной ухаживала профессиональная сиделка. Но Мария не любила всех этих зеленых итальянских офицериков, гоголем разгуливающих по улицам и слишком много внимания уделяющих своей внешности. В этом отношении она отличалась от своей сестры. В общем, в конце концов вышло так, что мы с Марией решили, что, как только война кончится, я вернусь в Рим и мы поженимся. Но никому мы об этом не сказали, хотя, по-моему, проницательная Серафина кое о чем догадывалась. Понимаете ли, Мария была католичкой, это осложняло дело, и нам не хотелось заводить речь на эту тему, пока мы сами не будем готовы. Весной меня отозвали во Францию.

До августа все шло нормально, а потом я попал в газовую атаку. Я долго провалялся в госпитале, в конце девятнадцатого меня выписали, отхватив предварительно половину легкого, и велели жить в теплом сухом климате. Меня это вполне устраивало, и я наладил лыжи в Рим. Все были рады меня видеть, а Мария особенно. Через несколько недель мы объявили о помолвке.

Поначалу казалось, что все оборачивается наилучшим образом. Старик Старетти был счастлив. По-моему, ему было немного жаль, что я лишился не руки или ноги, а половины легкого, но тем не менее сулил он нам горы златые. Дело шло к свадьбе, а климат творил чудеса с моей грудью; но потом случилась беда.

К тому времени Батиста уже занял довольно видное положение в отцовском бизнесе. Однажды он пришел ко мне и спросил, не хочу ли я подзаработать немного денег. Естественно, меня интересовали подробности. Выяснилось, что немало людей без особого труда наживали небольшие состояния, задешево скупая у итальянского правительства излишки оружия и переправляя в Сирию, где арабы приобретали его по цене, в шесть раз превышающей закупочную. Единственное, что требуется, – капитал для приобретения оружия. Так это сформулировал Батиста.

Нетрудно представить себе, что я ухватился за эту возможность. Батиста заныл, что у него есть только тысяча фунтов, а нужно как минимум пять, иначе и затевать ничего не стоило. Я согласился добавить четыре. Это почти все, что у меня было, не считая пенсии и небольшой доли в недвижимости кузена; так что я был совсем не против превратить четыре тысячи в двадцать четыре.

В бизнесе я не разбирался вообще. Дебит от кредита не мог отличить. Дайте мне людей и оружие, поставьте задачу, и я с ней справлюсь. Но в бухгалтерии, во всех этих сделках я не понимаю ровным счетом ничего. Всем этим я предоставил заниматься Батисте. Он сказал: нужны наличные, и я дал ему наличные. Он сказал, что всеми деталями займется сам. Так тому и быть. Я даже подписал кучу бумаг, которые он дал мне на подпись. Наверное, я сделал глупость, но в любом случае я не настолько хорошо владел итальянским, чтобы проверять его, даже если б и захотелось.

До времени все шло своим чередом, но однажды старик Старетти попросил меня зайти к нему. Ему стало известно, сказал он, что я заключил сделку с двумя людьми – чьи имена мне ничего не говорили, – связанную с отправкой в Сирию партии оружия, и выдал им письменную гарантию оплаты двадцати пяти процентов от продаж. Я ответил, что о двадцати пяти процентах слышу впервые, а пять тысяч фунтов действительно вложил вместе с Батистой на приобретение и транспортировку оружия. О подробностях сделки мне ничего не было известно. Об этом стоило спросить Батисту.

Он сильно рассердился. Имелась письменная гарантия. Подписывал я ее или нет? Что-то, говорю, подписывал, но что именно, понятия не имею. «Не валяйте дурака!» – прикрикнул он и потребовал объяснений. Короче говоря, выяснилось, что подписанная мною бумага гарантировала двадцать пять процентов прибыли двум синьорам из министерства обороны Италии, давших разрешение на продажу оружия. Иными словами – крупная взятка. К старику Старетти явился, кипя от ярости, сам министр обороны: он желает знать, что это, черт возьми, за игры, в которые оказался втянут его будущий зять. Не очень приятное положение для одного из ведущих банкиров страны.

Естественно, я все отрицал; тогда он послал за Батистой. И уже в тот самый момент, когда он вошел в кабинет, я понял, что меня кинули. На его лице играла самодовольная ухмылка, и мне очень захотелось врезать ему так, чтобы не поднялся. Он клялся, что ничего не знает. Сказал, что был потрясен.

Майор стиснул кулаки так, что косточки на пальцах побелели.

– Вот, собственно, почти и все, – вновь заговорил он. – Судя по всему, какое-то время назад старик Старетти изменил завещание в пользу Марии – по нему она наследовала половину его состояния. Батиста решил поломать это дело, и вполне преуспел. А помимо того, облегчил мой карман на четыре тысячи. Между мной и стариком произошла жуткая сцена. Он обвинил меня в желании очернить имя его сына и жениться на дочери ради денег. Никакой свадьбы не будет, заявил он, и если я в течение двадцати четырех часов не покину Италию, он позаботится о том, чтобы меня арестовали, и разразится большой скандал. Италию, – медленно продолжал майор, – я оставил, но еще раз свалял большого дурака, потому что позволил Марии вопреки воле отца уехать со мной. Мы обвенчались в Бале.

Он замолчал. Я не сказал ни слова. Да и что тут скажешь? Но оказывается, он еще не закончил. Он откашлялся.

– Женщины – странные существа, – сказал майор и замолчал. Великое открытие. – Наверное, моя благоверная, покидая со мной родной дом, даже не подозревала, что у меня практически нет денег. К дешевым гостиницам она не привыкла. Мы попробовали немного пожить в Англии, но это оказалось вредным для моих легких. Тогда мы отправились в Испанию, а потом и оттуда пришлось убраться. Некоторое время мы пробыли в Жуан-ле-Пен, но это оказалось слишком дорого, и мы перебрались сюда. Ей все здесь ненавистно. Не следовало ей бросать своих. Мы для нее – чужаки. Она ненавидит даже английский язык. А иногда кажется – и меня тоже. По-моему, она так и не простила, что я позволил Батисте обвести себя вокруг пальца. Говорит, что на меня, верно, какое-то умопомешательство нашло. Бывает, и в разговоре с посторонними повторяет то же самое. – В его голосе прозвучала бесконечная усталость. – Видели бы вы ее вчера, когда она узнала в этом типе Батисту. Ей ведь известно, что он со мной проделал, и все равно была вне себя от радости, увидев его. Это стало для меня сильным ударом. А тут еще он начал выступать. Он унаследовал отцовское состояние, а надо мной посмеялся. Ту старую историю перевел на шутку. Хороша шутка! Будь у меня в руках оружие, пристрелил бы его, честное слово. А так просто ударил, да и то не в самодовольно ухмыляющуюся рожу, а в толстое брюхо. Свинья! – Голос у майора сорвался, и он закашлялся, но тут же взял себя в руки и с вызовом посмотрел на меня. – Должно быть, вы считаете меня полным болваном, а?