Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: Томас Энгер

Соавторы: Кристофер Райх,Сара Парецки,Эрик Амблер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 177 (всего у книги 259 страниц)

5
«Эмиль»

Боюсь, у меня немного пошла кругом голова. Поедая рыбу, я дал волю воображению. Я так и предвкушал встречу с Бегином, которая последует за моим открытием. Я наслаждался каждым ее мгновением и любовно обдумывал каждое свое слово.

Я буду холоден и высокомерен.

«Итак, месье Бегин, – начну я. Или лучше иначе: – Итак, Бегин! Получая от вас этот список, я, естественно, исходил из того, что в нем содержатся имена всех обитателей „Резерва“, за исключением обслуги. И что же? Первое, что выяснилось, – в нем нет никакого Поля Хайнбергера. Что вам о нем известно? Почему его имени нет в регистрационной книге пансионата? Эти вопросы требуют немедленного ответа. Далее, друг мой, советую досмотреть его личные вещи. Я буду сильно удивлен, если вы не обнаружите среди них фотоаппарат марки „Цейсс Айкон Контакс“ с пленкой, на которой запечатлены сцены карнавала в Ницце».

Официант забрал мою тарелку.

«И еще одно, Бегин. Проверьте Кохе. Официант утверждает, что Хайнбергер – его друг. Отсюда следует, что Кохе каким-то образом связан со всей этой историей. Меня это не удивляет. Я сразу заметил, что он проявляет подозрительный интерес к моему аппарату. Да, его стоит основательно проверить. Вы ведь решили, что все про него знаете, не так ли? Ну так я на вашем месте не был бы столь уверен. Опасно, знаете ли, друг мой, делать слишком поспешные заключения».

Официант принес большую порцию фирменного блюда – Coq au Vin a la Réserve.[213]213
  Петух в вине а-ля «Резерв» (фр.).


[Закрыть]

«Вам сильно повезло, дорогой мой Бегин, что у вас оказался такой помощник, как я».

Нет, это будет слишком напыщенно и прямолинейно. Лучше что-нибудь поострее: «Дорогой мой Бегин, всегда проверяйте людей с именами, звучащими как Хайнбергер».

Нет, неуклюже как-то. Может, лучше просто ехидно улыбнуться? Я начал отрабатывать ехидную улыбку, и при четвертой попытке эти упражнения заметил официант. Он с тревогой посмотрел на меня и поспешил подойти.

– Что-нибудь не так с вашим блюдом, месье?

– Нет-нет, все в порядке. Очень вкусно.

– Извините, месье, я просто подумал…

– Все отлично.

Покраснев, я принялся за еду.

Но перерыв вернул меня на землю. В конце концов, такое ли уж важное открытие я сделал? Этот Поль Хайнбергер вполне мог приехать сегодня днем. И если так, администрация пансионата просто еще не успела передать в полицию его паспортные данные. Но в таком случае где же Эмиль Шимлер? Официант твердо заявил, что человек с таким именем в пансионате не останавливался. Возможно, он ошибается. А может, ошиблась полиция. В любом случае мне ничего не остается, кроме как завтра утром представить Бегину доклад. Надо выждать. Между тем время шло. Раньше девяти утра Бегину не позвонишь. Значит, больше двенадцати часов уйдут впустую. Двенадцать из примерно шестидесяти. Мысль о том, что я могу не выбраться отсюда до воскресенья, доводила до безумия. Если бы можно было написать месье Матису, все объяснить или хотя бы приврать, что я заболел. Но этот путь был для меня закрыт. Так что же делать? Этот тип, у которого мой фотоаппарат. Он ведь не дурак. Шпионы – люди умные, хитрые. Что же я рассчитываю узнать? За шестьдесят часов! Для меня что шестьдесят часов, что шестьдесят секунд.

Официант унес тарелку. При этом он бросил неодобрительный взгляд на мои руки. Я опустил глаза и обнаружил, что, теребя пальцами ложку, я наполовину согнул ее. Я поспешно выпрямил ложку, встал и вышел с террасы. Есть больше не хотелось.

Я прошел через все здание и оказался в саду. На одной из нижних террас была ниша с видом на пляж. Обычно она пустовала. Туда я и направился.

Солнце зашло, стемнело, над холмами, освещая залив, уже мерцали звезды. Ветерок немного усилился, неся с собой слабый запах водорослей. Я положил разгоряченные ладони на холодный мрамор парапета и подставил ветру лицо. Где-то в саду, у меня за спиной, квакали лягушки. Вода с едва слышным шорохом набегала на песок.

Далеко в море мигнул и погас огонек. Может, корабли сигналили друг другу? Один, скажем, пассажирский лайнер, стремительно скользящий по маслянистой поверхности моря на восток, другой – пустой сухогруз, направляющийся в Марсель. На лайнере, наверное, танцевали или стояли у перил на прогулочной палубе, глядя на расстилающуюся позади лунную дорожку и прислушиваясь к плеску воды о борт. Внизу, в машинном отделении, под рев бойлеров и стук моторов исходили потом полуобнаженные матросы-индийцы. Если бы только я…

Внизу, обшаривая фарами берег, проехала в сторону Тулона и вскоре скрылась в тени деревьев какая-то машина. Если только я…

На посыпанном гравием склоне заскрипели шаги. Кто-то спускался по ступеням, ведущим к террасе. Шаги стихли внизу. Я Бога молил, чтобы этот человек, кем бы он ни был, повернул направо и не пошел в мою сторону. Наступила настороженная тишина. Потом я услышал звук – зашелестело какое-то ползучее растение, прикрывающее вход в нишу, – и на фоне иссиня-черного неба показались голова и плечи мужчины. Это был майор.

Первым моим побуждением было встать и уйти. Меньше всего мне сейчас хотелось общаться с майором Клэндоном-Хартли из Бакстона. Потом я вспомнил характеристику, данную ему молодым Скелтоном, – «задавака». Вряд ли он снизойдет до разговора со мной. Но я ошибся.

Правда, перед тем как открыть рот, он минут десять, наверное, в молчании простоял рядом со мной, опираясь на парапет. Честно говоря, я почти забыл о его существовании, когда он откашлялся и заметил, что сегодня прекрасный вечер.

Я согласился.

Снова последовала долгая пауза.

– Что-то прохладно для августа.

– Пожалуй. – Интересно, его на самом деле занимала погода или это был просто предлог, чтобы начать разговор? Если первое, то из вежливости мне следовало бы сказать что-нибудь о ветре. Не зря же я так долго жил в Англии.

– Вы надолго?

– День-другой с женой пробудем.

– В таком случае, наверное, еще увидимся.

– Буду рад.

Как-то не очень вяжется с «задавакой».

– Я бы не подумал, что вы британец. Но перед ужином услышал, как вы говорите с этим молодым американцем. Не обижайтесь, но на британца вы не похожи.

– Обижаться тут нечего. Я венгр.

– Ах вот оно что! А я было подумал, что британец. Так моя благоверная решила, но она не слышала вашей речи.

– Я прожил в Англии десять лет.

– Тогда все понятно. Воевали?

– Нет, слишком молод был.

– А, ну да, ну да, конечно. Нам, старой гвардии, трудно понять, что та война – это уже седая история. Сам-то я прошел все четыре года, с четырнадцатого по восемнадцатый. Как раз вовремя подоспел со своей бригадой к мартовскому наступлению восемнадцатого. А через неделю все для меня окончилось. Просто повезло. Сначала был переведен на должность заместителя командира, потом демобилизован по ранению. С вашими, правда, никогда сталкиваться не приходилось. Но слышал, что австрийцы – отличные вояки.

Это заявление не требовало ответа, и снова наступило молчание. Он нарушил его странным вопросом:

– Что вы думаете о нашем уважаемом управляющем?

– О ком, о Кохе?

– А, вот как вы произносите его имя? Ну да, о нем.

– Не знаю, право. Дело свое вроде знает, только…

– Вот именно! Только! Неопрятный, неряшливый, и официантам все с рук спускает. Представляете, они вино наше себе отливают. Я сам поймал одного за этим занятием. Ему следовало бы их приструнить.

– Но еда отменно хороша.

– Гм, да, пожалуй, еда недурна, но ведь еда – это еще не все. Будь это мое хозяйство, я бы навел тут порядок. Вы часто сталкивались с Кохе?

– Нет.

– Расскажу вам одну забавную историю, связанную с ним. Как-то на днях мы с благоверной поехали в Тулон пройтись по магазинам. Ну, купили, что нужно, и зашли в кафе выпить по маленькой. Только заказали, как мимо проходит Кохе, да так быстро шагает, как я еще не видел. Нас он не замечает, и только я собрался окликнуть его, предложить выпить вместе, как он уже пересек дорогу и нырнул в соседний переулок, сбоку от нас. Там он миновал два-три дома, быстро огляделся, словно опасался, что кто-нибудь следит за ним, и вошел в дверь. Ну, мы выпили, а я все смотрел на ту дверь, за которой исчез Кохе, однако он так и не вышел. И что же вы думаете? Когда мы пришли на автобусную остановку, он тут как тут, собственной персоной, сидит в автобусе на Сен-Гатьен.

– Потрясающе, – пробормотал я.

– Вот и нам так показалось. Надо сказать, мы были совершенно сбиты с толку.

– Естественно.

– Погодите, это еще не все, самое интересное впереди. Вы знакомы с его женой?

– Нет.

– Настоящая мегера. Она француженка, старше его, и, по-моему, у нее есть кое-какие денежки. Во всяком случае, она держит нашего Альберта под каблуком. Он любит спускаться на пляж с постояльцами, купается с ними. Ну а она следит за порядком, распоряжается обслугой и предпочитает, чтобы он всегда был под рукой. Так что стоит ему на десять минут отлучиться на пляж, как она выходит на террасу и во весь голос требует его к себе. Такая это дама. Не заметить этого нельзя, и Кохе вроде бы должно смущать такое поведение. Но нет. Он только улыбается – знаете, сонной своей улыбочкой, бормочет по-французски что-то не очень приличное, судя по тому, как хихикают лягушатники, и делает, что ему велено. Ладно, садимся мы в автобус, здороваемся. И естественно, не удерживаемся от того, чтобы сказать, что, кажется, видели его в городе. Должен признаться, смотрел я на него весьма пристально, но вы не поверите, этот тип даже глазом не моргнул.

Я невнятно выразил свое удивление.

– Точно, даже глазом не моргнул. А я-то думал, что он будет все отрицать, говорить, что мы обознались. Ну и, понимаете ли, мы с благоверной сразу подумали, что место, куда он ходил, – это одно из тех заведений с двумя выходами, которое посещают моряки, и его там кое-кто ждал. Все это очень странно.

– То есть… что вы имеете в виду?

– Повторяю, этот малый ничего не отрицал. Ничуть не смутился. Сказал, что жена женой, а вот есть у него одна брюнетка, она ему куда больше нравится. Это уже само по себе откровение. Но когда он пустился расписывать ее прелести, и все это в своей сонной манере, с улыбочкой, я решил, что с меня довольно. Моя благоверная – женщина в общем-то религиозная, и пришлось довольно ясно дать понять, что такие разговоры не по нам. – Майор посмотрел на звезды. – Женщины чувствительны к некоторым предметам, – добавил он.

– Пожалуй. – Ничего больше мне в голову не пришло.

– Забавные это существа, женщины, – задумчиво проговорил майор и издал короткий неловкий смешок. – Тем не менее, – оживился он, – поскольку вы венгр, то о женщинах, наверное, должны знать больше, чем старый солдат вроде меня. Между прочим, позвольте представиться: Клэндон-Хартли.

– Водоши.

– Что ж, мне, пожалуй, пора к себе. Ночной воздух не самое лучшее для меня. Обычно по вечерам я играю в русский бильярд с этим стариком-французом Дюкло. Насколько мне удалось понять, у него в Нанте консервная фабрика. Впрочем, мой французский не так уж хорош. Может, он не хозяин, а всего лишь управляющий. Славный старикан, только всегда приписывает себе несколько очков, когда думает, что вы отвернулись. В какой-то момент это начинает немного действовать на нервы.

– Могу понять.

– Ладно, я на боковую. Сегодня бильярдный стол захватили эти молодые американцы. Славная девочка и приятный парень. Только говорит слишком много. Кое-кому из этих ребят не мешало бы послужить у моего старого полковника. Открывать рот только когда с тобой заговаривают, вот какое правило было у младших офицеров. Что ж, спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Он удалился и, дойдя до верхней площадки лестницы, закашлялся. Звук при этом получился жутковатый. По мере того как он шел вверх по дорожке и шаги его замирали, кашель не унимался. Лишь однажды в жизни мне приходилось слышать подобное. Так кашлял отравленный газом под Верденом.

Наступила долгая тишина. Я выкурил несколько сигарет. Проверить Кохе! Что ж, Бегину и впрямь предстояло кое-что разузнать.

Поднялась луна, и при свете ее внизу стала видна бамбуковая рощица. Немного правее – песчаная полоска пляжа. Пока я стоял наверху, тени сместились и послышался женский смех. Это был мягкий, приятный звук, немного удивленный и очень нежный. На свет вышла пара. Я увидел, как мужчина остановился и привлек к себе женщину. Потом обхватил ладонями ее лицо и стал целовать в глаза, в губы. Это были небритый француз и его блондинка.

Какое-то время я наблюдал за ними. Они разговаривали. Потом опустились на песок, и он предложил ей сигарету. Я посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Я загасил сигарету и прошел через террасу к ступенькам.

Тропинка была крутой и извилистой. Я шел медленно, прикрывая лицо рукой от росших по обе ее стороны кустов. Между тем местом, где тропинка наверх обрывалась, и входом в здание была маленькая мощеная площадка. Подошвы моих старых кожаных сандалий успели истончиться, и шагов слышно не было. Уже недалеко от двери я остановился и застыл на месте. В холле было темно, только через стеклянную перегородку, отделявшую от него кабинет Кохе, проникало немного света. Дверь в кабинет была открыта, и изнутри доносились голоса – Кохе и еще какого-то мужчины. Они говорили по-немецки.

– Завтра я снова попробую, – говорил Кохе, – но, боюсь, все это бесполезно.

Наступило молчание. Его прервал собеседник управляющего. Голос у него был басовитее, но говорил он тихо и разобрать его слова было нелегко.

– Да уж, постарайтесь, – неторопливо сказал он. – Я должен знать, что случилось. И что мне делать дальше.

Снова молчание. В этих паузах ощущалась какая-то странная напряженность.

– Ладно, Эмиль. Попробую еще раз. Спокойной ночи. Приятных снов.

Тот не ответил. В холле послышались шаги. Сердце у меня бешено заколотилось. Я поспешно отступил в тень от стены. В проеме двери появился и постоял какое-то время мужчина. Я узнал его одежду, хотя лица раньше не видел. Это был человек, которого официант называл Хайнбергером.

Он быстро зашагал вниз к террасе, но на мгновение оказался на свету, и я успел заметить тонкие твердые губы, мощные скулы, впалые щеки, четко очерченный большой лоб. Впрочем, все это было не важно, я не стал особо разглядывать его черты. Ибо увидел нечто другое, с чем не сталкивался с тех пор, как уехал из Венгрии: глаза человеческого существа, которому надеяться оставалось на одну только смерть, лишь она могла положить конец его мучениям.

Открыв ставни, я задернул шторы и со вздохом облегчения лег в кровать. Я очень, очень устал.

Какое-то время я лежал с закрытыми глазами, надеясь, что мое тело само погрузится в сон. Но в голове металось слишком много мыслей. Лоб и щеки пылали, и подушка тоже сделалась теплой и влажной. Я повернулся на другой бок, открыл глаза, снова закрыл. Поль Хайнбергер и Эмиль Шимлер. Эмиль Шимлер – это Поль Хайнбергер. Кохе должен продолжить какие-то попытки. Шимлер должен знать, что случилось. Шимлер и Кохе. Шпионы, оба. Я узнал правду. Когда? Завтра утром. Ждать долго. Рано. В шесть утра. Нет, почта еще закрыта, да и Бегин спит. Бегин в пижаме. Отвратительный жирный слизняк. Он сразу все поймет. Абсурд. Господи, до чего же я устал. Надо заснуть. Хайнбергер – это Шимлер. Шпионы.

Я поднялся с кровати, надел купальный халат и сел у окна.

Хайнбергер – это Шимлер. Его следует немедленно арестовать. Да, но за что? За то, что дал полиции вымышленное имя? Но в полиции есть его настоящее имя. Эмиль Шимлер – немец из Берлина. Официант сказал мне, что его зовут Хайнбергером. Разве это преступление – говорить людям, что тебя зовут Хайнбергером, если на самом деле ты Шимлер? Допустим, если мне, Йожефу Водоши, захочется представиться Карлом Марксом или Джорджем Хиггинсом, могу я это сделать? Да какое это все имеет значение? Шимлер и Кохе – шпионы. Иначе и быть не может. Мой фотоаппарат у них. И теперь они пытаются понять, что стряслось со сделанными ими снимками.

Но я никак не мог отделаться от мысли, что выражение лица Шимлера совершенно не вяжется с фотоаппаратами и снимками. Да и в голосе этого человека и во всем его облике было что-то такое… Впрочем, шпион и не обязан выглядеть как шпион. Он не рекламирует свой род занятий. Шпионят по всей Европе, по всему миру. И в то же самое время другие люди, в государственных учреждениях, составляют отчеты о результатах шпионской деятельности: толщина брони, угол обстрела, скорость полета снаряда, описание зарядного устройства и видоискателей, эффективность огня, расположение главных заводов, особенности оборонительных сооружений, цели бомбардировки. Мир готовится к войне. Время оружейников и шпионов. Наверное, немало денег можно заработать, открыв шпионское агентство, нечто вроде крупного центра по сбору всей этой информации. Мне представилось, как Кохе быстро идет по переулку, заходит в дверь, выходит через другую. Неужели просто для того, чтобы навестить любовницу, если таковая вообще существует? Только полный болван вроде этого английского майора может представить себе подобное. Но меня не обманешь. Тулонский центр. Кохе и Шимлер. Шимлер и Кохе. Шпионы.

Я поежился. Становилось холодно, и я вернулся в постель.

Но стоило закрыть окно, как меня вновь охватил страх. Он становился все сильнее и сильнее, превращаясь постепенно в грозное предположение.

А что, если кто-нибудь из постояльцев съедет? Такое вполне могло случиться. Герр Фогель, или месье Дюкло, или Ру со своей блондинкой, любой из них может заявить: «Я уезжаю, прямо сейчас». Насколько я понимаю, один из них, возможно, уже сложил вещи, чтобы уехать с утра пораньше. Ну и как я могу остановить его? Допустим, я заблуждаюсь насчет Кохе и Шимлера. Допустим, иностранные агенты – это Ру со своей блондинкой, и у них поддельные французские паспорта. Или шпионы – это американцы, или англичане, или швейцарцы. Они проскользнут у меня между пальцев. И нет смысла говорить себе, что проблемы надо решать по мере их поступления. Может быть слишком поздно. Так что же делать? Живо! Допустим, все они уезжают и ты утром просыпаешься один во всем пансионате. Твои действия? Надо, чтобы Бегин дал тебе пистолет. Да, да, пусть Бегин даст пистолет. Стой, без шуток. Стой где стоишь, иначе я начиню твои внутренности свинцом. В магазине десять патронов. По одному на каждого. Нет, восемь. Это зависит от типа пистолета. Стало быть, мне нужны два.

Я откинул одеяло, простыню и сел на кровати. Так к утру и помешанным станешь. Я подошел к умывальнику и плеснул в лицо холодной воды. Должно быть, говорил я себе, мне все это снится. Но ведь я точно знал, что бодрствую.

Я отдернул шторы и посмотрел на купающиеся в лунном свете ели. Надо спокойно оценить все факты – спокойно и хладнокровно. Что в точности сказал Бегин?

Должно быть, я простоял у окна очень долго. Во всяком случае, когда я снова улегся в кровать, уже светало. Я изрядно продрог, но в голове было ясно. Теперь у меня имелся план, и моему изможденному мозгу он представлялся безупречным.

Когда в очередной раз я закрыл глаза, в голове у меня мелькнула какая-то мысль. Накануне английский майор сказал нечто такое, что показалось мне необычным, какую-то мелочь. Но мне уже было все равно. Я заснул.

6
Захлопнувшаяся дверь

Я проснулся с головной болью.

Шторы я задернуть забыл, а проникавшее в комнату через открытые окна солнце, несмотря на ранний час, успело прогреть помещение. Днем, наверное, будет настоящая жара. А сделать мне предстоит немало. При первом же подвернувшемся случае надо позвонить Бегину. Затем – начать приводить в действие план. Я с удовольствием отметил, что утром он показался мне таким же убедительным, как в полутьме предутренних часов. Я почувствовал себя лучше.

На террасу я вышел рано и, запивая круассан чашкой кофе, поздравил себя. Вот он я, преподаватель иностранных языков, человек нервный, боящийся насилия. И что же? За какие-то несколько часов мне удалось выработать тонкий, умный план поимки опасного шпиона. А ведь забивал себе голову всякими страхами, мол, к утру в понедельник в Париж не поспею! Какие только шутки не играют с человеком расшалившиеся нервы! После второй чашки кофе даже головная боль начала проходить.

Выходя, я остановился около сидевших за своим столиком Фогелей и пожелал им доброго утра. Выглядели они, как я заметил, необычно серьезно. Улыбки, которыми они встретили мое приветствие, были механическими и вялыми. Кажется, мое удивление не ускользнуло от герра Фогеля.

– Не слишком веселое у нас утро, – заметил он.

– Очень жаль.

– Из Швейцарии дурные новости. – Он положил ладонь на белевший рядом с ним конверт. – Добрый друг умер. Так что извините, пожалуйста, если мы показались вам немного расстроенными.

– Что ж тут извиняться? Примите мое соболезнование.

Им явно не терпелось избавиться от моего присутствия, и я проследовал к выходу. А потом их вытеснило из моих мыслей кое-что другое. За мной следили.

Почта была расположена в глубине деревни, в помещении продовольственной лавки. Спускаясь по склону холма, я заметил, что в нескольких шагах позади фланирующей походкой идет какой-то мужчина. Я остановился у ближайшего кафе и обернулся. Он тоже застыл на месте. Это был арестовавший меня накануне детектив. Он приветливо кивнул мне.

Я уселся за столик, он устроился невдалеке. Я поманил его. Он поднялся с места и подошел ко мне. Вел он себя в высшей степени доброжелательно.

– Доброе утро, – ледяным голосом сказал я. – Насколько я понимаю, вам велено меня сопровождать?

– К сожалению, да, – кивнул он. – Весьма утомительное, знаете ли, занятие. – Он осмотрел свое воскресное одеяние. – Жарко в этом костюме.

– В таком случае зачем же вы его надели?

Его удлиненное хитроватое лицо крестьянина неожиданно приобрело торжественное выражение.

– Я ношу траур по матери. Она умерла всего четыре месяца назад. Камни в почках.

Подошел официант:

– Выпьете что-нибудь?

Он на мгновение задумался, потом заказал лимонад.

– Слушайте, – заговорил я, – мне надо дойти до почты, это в конце улицы, и позвонить месье Бегину. Я отлучусь всего на пять минут. А вы сидите здесь и пейте свой лимонад. Я скоро вернусь.

– Я должен быть все время с вами, – покачал головой он.

– Понимаю, но мне не нравится, когда за мной следят. Это очень неудобно. Да и все в деревне поймут, что это вы за мной следите. Мне это не по душе, – повторил я.

– Мне приказано следовать за вами, – упрямо повторил он. – И меня не подкупишь.

– А я и не собираюсь вас подкупать. Просто предлагаю сделать так, как будет лучше нам обоим.

Он снова покачал головой.

– Я выполняю свой долг.

– Очень хорошо. – Я вышел из кафе и двинулся дальше по улице. Было слышно, как официант пререкается с полицейским насчет того, кто должен платить за лимонад.

Телефон на почте был общественным во всех смыслах этого слова. С одной стороны рядом с ним свисала с потолка связка чесночных сосисок, с другой – теснилась кипа пустых мешков из-под мяса. Будки не было. Прикрыв ладонью мембрану и пробормотав в трубку: «Полицейский участок», – я испытал ощущение, будто рядом со мной остановился послушать весь Сен-Гатьен.

– Poste Administratif, – откликнулся наконец чей-то грубый голос.

– Месье Бегин?

– Pas ici.

– Monsieur le Commissaire?

– De la part de qui?

– Monsieur Vadassy.

– Attendez.[214]214
  – Управление.
  – Его нет.
  – Месье комиссар?
  – Кто его спрашивает?
  – Месье Водоши.
  – Минуту (фр.).


[Закрыть]

Прошло какое-то время. Потом в трубке послышался голос комиссара:

– Алло! Водоши?

– Да.

– Есть новости?

– Да.

– Телефон: Тулон, восемьдесят три пятьдесят пять, спросите месье Бегина.

– Очень хорошо.

Прерогативы комиссара явно исчерпывались тем, чтобы проследить, что я никуда не уехал из Сен-Гатьена. Я попросил соединить меня с номером: Тулон, 83–55. Эта просьба произвела странный эффект. Голос девушки на линии утратил первоначальный протяжный южный акцент и зазвучал отрывисто, по-деловому. Через пять секунд меня соединили с названным номером. Еще две секунды, и я услышал квакающий голос Бегина. В нем звучало явное раздражение.

– Кто дал вам этот номер?

– Комиссар.

– Что-нибудь узнали о фотоаппаратах?

– Пока нет.

– Так чего же вы меня беспокоите?

– Я обнаружил кое-что другое.

– Ну?

– Немец, Эмиль Шимлер, представляется Полем Хайнбергером. Я подслушал его весьма подозрительный разговор с Кохе. Не сомневаюсь, что Шимлер – шпион, а Кохе его подручный. Кохе также захаживает в один дом в Тулоне. Он утверждает, что там у него свидания с какой-то женщиной, но, возможно, это не так.

Стоило мне произнести вслух эти слова, и я почувствовал, как моя уверенность испаряется, словно воздух. Уж больно глупо это прозвучало. В трубке послышался звук, походящий, клянусь, на подавленный смех. Но последующее показало, что я заблуждаюсь.

– Послушайте, Водоши, – злобно проквакал Бегин, – вам были даны определенные указания. Вас попросили выяснить, у кого из постояльцев пансионата имеется фотоаппарат. Вас не просили играть в детектива. У вас есть указания. Четкие недвусмысленные указания. Почему вы им не следуете? Хотите вернуться в камеру? Хватит, не желаю больше слушать эту чушь. Возвращайтесь в «Резерв», поговорите с постояльцами, и как только у вас будет что сообщить, свяжитесь со мной. И ни во что другое не вмешивайтесь, занимайтесь своим делом. Ясно? – Он швырнул трубку.

Мужчина за стойкой с любопытством посмотрел на меня. Должно быть, разговаривая с Бегином, я не сдержался и поднял голос. Я бросил на него уничтожающий взгляд и вышел на улицу.

Там стоял мой детектив, побагровевший от жары и раздражения. Пока я сердито вышагивал по улице, он семенил рядом и шипел мне в ухо, что я задолжал ему восемьдесят пять сантимов плюс pourboire,[215]215
  Чаевые (фр.).


[Закрыть] всего франк двадцать пять. Это я заказал лимонад, повторял он, стало быть, мне и платить. Сам бы он ни за что не стал заказывать лимонад, это было мое предложение. Начальство ему денег на такие расходы не выделяет. Я должен вернуть ему франк двадцать пять. Восемьдесят пять сантимов за лимонад и вдобавок восемь су чаевых. Он бедный человек. Он выполняет свой долг. А взяток не берет.

Я почти не слушал его. Итак, мне нужно было выяснить, у кого из постояльцев имеется фотоаппарат. Но это же чистое безумие! Расспросы насторожат шпиона, и он ускользнет. Бегин – болван, я в руках у болвана. Все мое существование зависело от него. Занимайтесь своим делом! Но если поимка шпиона не мое дело, то что же тогда мое? Если он ускользнет, все пропало, мне конец. Кому не приходилось слышать, что в разведывательных управлениях засели сплошь глупцы? Вот еще одно доказательство. Если положиться на Бегина и разведывательное управление в Тулоне, мои шансы на возвращение в Париж, мягко говоря, невелики. Нет уж, большое спасибо, буду думать своей головой. Так надежнее. Шимлера и Кохе следовало разоблачить. И разоблачить их должен я. Необходимо выполнить первоначально задуманный план. Хорошо будет выглядеть Бегин, когда я представлю ему доказательства, в которых он так нуждается. Что до фотоаппаратов, то прямыми расспросами я заниматься не планировал. Буду собирать информацию, в этом ничего дурного нет. Только аккуратно.

– Восемьдесят пять сантимов плюс восемь су чаевых…

Мы дошли до ворот, ведущих в «Резерв». Я дал детективу двухфранковую монету и вошел внутрь. На повороте я оглянулся. Он стоял, опершись о столб, шляпа у него сидела на затылке, и он посылал монете воздушный поцелуй.

У входа я столкнулся со Скелтонами. На них были купальные костюмы, в руках – простыни, газеты, солнечные очки и бутылки с жидкостью от ожогов.

– Доброе утро, – сказал он.

Девушка приветственно улыбнулась.

Я поклонился в ответ.

– На пляж идете?

– Сейчас переоденусь и присоединюсь к вам.

– Только английский свой не забудьте, – бросил он мне вслед, и я услышал, как сестра велела ему «заткнуться и оставить в покое этого славного господина».

Через несколько минут я снова спустился вниз и двинулся через сад к ступенькам, ведущим к пляжу. И здесь мне впервые повезло.

Я почти достиг первой террасы, когда откуда-то спереди до меня донеслись возбужденные голоса. В следующий момент появился месье Дюкло, он поспешно направлялся к пансионату. А буквально через секунду-другую по ступенькам взлетел и помчался следом за ним Уоррен Скелтон. Пробегая мимо меня, он бросил какое-то слово, как мне показалось: «фотоаппарат».

Я поспешил вниз и там понял причину этих гонок.

В бухту под полными парусами входила большая белая яхта. По ее безупречно выдраенной палубе носились люди в белых джинсах и хлопчатобумажных панамах. На моих глазах яхта поворачивала по ветру. Паруса ее трепетали, грот съеживался по мере спуска гафеля; за ним последовали топсель, кливер и стаксель, и пенящаяся у носа вода постепенно успокоилась, покрывшись мягкой, неторопливой зыбью. Загремела якорная цепь.

На террасе собрались восхищенные зрители: Кохе в пляжных туфлях, Мэри Скелтон, Фогели, двое англичан, французская пара, Шимлер и пухлая, приземистая женщина в рабочем халате, в которой я признал мадам Кохе. У иных были в руках фотоаппараты. Я поспешил присоединиться.

Кохе, прищуриваясь, наводил на яхту объектив кинокамеры. Герр Фогель лихорадочно вставлял в аппарат новую пленку. Миссис Клэндон-Хартли разглядывала яхту через окуляры полевого бинокля, болтавшегося на шее у ее мужа. Мадемуазель Мартен, прилаживала маленький нераздвижной фотоаппарат, следуя возбужденным указаниям своего возлюбленного. Шимлер стоял немного в стороне, наблюдая за Кохе. Выглядел он больным и усталым.

– Красавица, а?

Это была Мэри Скелтон.

– Да. А я уж подумал, что ваш брат гонится за этим стариканом французом. Не знал, почему поднялся весь этот переполох.

– Он побежал за аппаратом.

В этот момент как раз появился брат. В руках у него был дорогой «Кодак».

– Вот и мы, ребята, – объявил он, – становитесь, сделаем ваш портрет, который не стыдно будет показать близким. – Он навел объектив на яхту и щелкнул два раза.

Следом за ним, сжимая в руках гигантских размеров рефлекс-камеру, трусил месье Дюкло. Тяжело дыша, он снял с нее чехол и с трудом вскарабкался на парапет.

– Как думаете, когда он снимает, борода у него в видоискателе или снаружи? – прошептал Скелтон.

Послышался громкий лязг – это месье Дюкло взвел затвор аппарата, – затем минутное молчание, за которым последовал мягкий щелчок. Он с удовлетворенным видом слез с парапета.

– Пари готов держать, что он забыл вставить пластину.

– Ты проиграл, – сказала девушка. – Он как раз вынимает ее.

В этот момент месье Дюкло поднял голову и увидел, что мы смотрим в его сторону. На его лице заиграла лукавая улыбка. Он заменил пластину и навел на нас троих фотоаппарат. Я заметил, что Скелтон сделал шаг вперед, чтобы загородить сестру. В следующий момент она уже сбегала по ступеням к пляжу. Месье Дюкло был явно разочарован.