Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: Томас Энгер

Соавторы: Кристофер Райх,Сара Парецки,Эрик Амблер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 210 (всего у книги 259 страниц)

– По предварительным данным, она была убита между полуночью и двумя часами прошлой ночи, возможно, спустя всего несколько часов после того, как она отправила тебе три SMS-сообщения. Если бы я был на твоем месте, то начал бы рассказывать, что между вами произошло вчера вечером.

Мархони не подает никаких признаков того, что хочет говорить. Брогеланд вздыхает и снова опускает глаза на свой лист бумаги:

– Я обещаю все исправить. Пожалуйста – дай мне еще один шанс!

Теперь Мархони отрицательно покачивает головой.

– Господа, я думаю…

– После второго сообщения ты ей перезвонил. Но она тебе не ответила. Разве не так?

Брогеланду начинает надоедать эта молчаливая свинья.

– Почему ты мне не отвечаешь? Плиз? Я больше никогда так не поступлю! Обещаю!

Мархони уставился в пол.

– А как она больше никогда не поступит, Мархони? Что она совершила такого ужасного, что ты не можешь поднять взгляд, посмотреть мне в глаза и обо всем рассказать?

Ничего нового.

– Кто этот «он»?

Мархони поднимает глаза, но не смотрит на Брогеланда.

– Кто этот «он», ничего для нее не значащий?

Рот Мархони на замке. Брогеланд вздыхает.

– Ну ладно. Это не мое решение, но ты сегодня наверняка будешь помещен в камеру предварительного заключения. Если бы я был адвокатом, то начал бы готовить своего клиента к тому, что ближайшие пятнадцать-двадцать лет он проведет за решеткой.

– Я не убивал ее.

Он произносит это очень тихим голосом, но Брогеланд уже встал со стула. Он наклоняется и нажимает на кнопку.

– Допрос закончен. Время – 15:21.

Глава 14

Пошел моросящий дождь. Хеннингу нравится дождь. Ему нравится промокнуть насквозь, нравится запрокинуть голову, закрыть глаза и чувствовать, как капли падают на лицо. А ведь многие портят хороший дождь, открывая зонты.

Но сейчас дождь как раз кстати. Прекрасная возможность для всех собравшихся показать, что в их горе им нет дела до воды, ведь, может быть, как раз в этот момент по их лицам скользит объектив камеры, и их покажут по телевизору в вечерних новостях, тесно прижавшихся друг к другу под капающими с неба слезами, словно сам Господь оплакивает одного из своих детей.

Хеннинг щелкает фотоаппаратом. Его «Кэнон» делает по три снимка в секунду. Он уже представляет себе фоторепортаж, который позже можно будет разместить в газете. Но он разглядывает не плачущих. Он ищет тех, кто стоит и тихо размышляет.

Он подходит ближе к юноше с короткой стрижкой и отсутствием намека на растительность на лице, у которого брюки фирмы «Бьерн Борг» свисают намного ниже попы. У него берет интервью парень, который, насколько Хеннинг помнит, работает в газете «ВГ». Петтер Стангхелле. «ВГ» обожает плакс.

Рыдающий юноша рассказывает о Хенриэтте Хагерюп, о том, какой она была способной, какого таланта лишилась кинематографическая Норвегия, и вся его речь сопровождается рыданиями, шмыганьем носом и завываниями. Хеннинг проходит мимо них, стараясь держаться как можно дальше от объективов камер, и изучает окружающую его истерию.

И вот тогда он замечает ее. Он быстро делает снимок. Она стоит у дерева, хотя несколько минут назад ее здесь не было, читает послания, периодически опуская глаза вниз, почти незаметно покачивает головой, после чего снова поднимает взгляд. «Кэнон» работает. Но Хеннинг сомневается, что будет использовать хоть одну из сделанных фотографий.

У девушки темные волосы средней длины. Хеннинг снова щелкает. Он не может до конца понять выражение ее лица. Она просто стоит, будто находится в своем собственном мире. Но что-то не так с глазами. Он подходит ближе, еще ближе, встает практически рядом с ней. Он делает вид, что тоже разглядывает послания, содержащие так много поддельной скорби, что еще чуть-чуть – и будет перебор.

– Грустно, – произносит Хеннинг так, чтобы она расслышала. Это можно рассматривать как приглашение к беседе. Девушка не отвечает. Он приближается к ней еще на один шаг, но она и этого не замечает. Он долго стоит рядом с ней. Волосы его намокли. Хеннинг закрывает фотоаппарат, чтобы тот тоже не промок.

– Ты хорошо ее знала? – спрашивает он, впервые обращаясь к ней напрямую. Он видит, что она едва заметно кивает.

– Училась с ней в одной группе?

Девушка поднимает на него глаза. Он ждет, когда она, увидев его лицо, сделает шаг назад, но этого не происходит. Она просто отвечает:

– Да.

Он ждет некоторое время. Видит, что девушка не готова к разговору. Но она не плачет.

– Ты Анетте? – спрашивает Хеннинг. Она пугается.

– Я вас з-знаю?

– Нет.

Он ждет еще немного, чтобы дать ей несколько секунд на обдумывание сложившейся ситуации. Он хочет не отпугнуть ее, а заинтересовать. Хеннинг замечает, что девушка его разглядывает.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

В голосе звучит тревога. Он поворачивается к ней. Только теперь Хеннинг предстает перед ней весь, со всеми шрамами. Но кажется, что она ничего этого не видит. Он решает выложить все карты на стол, прежде чем в ней укоренится страх.

– Меня зовут Хеннинг Юль.

В ее лице ничего не меняется.

– Я работаю в «123новости».

Маска любопытства исчезает с ее лица, причем довольно быстро.

– Можно задать тебе несколько вопросов? Никакого копания, любопытства, бесчувственности. Просто несколько вопросов о Хенриэтте?

Апатичный взгляд, которым она рассматривала догорающие свечи, исчез.

– Откуда вы знаете, кто я? – повторяет она, складывая руки на груди.

– Я догадался.

Она смотрит на него, начиная испытывать раздражение.

– Значит, вы догадались, что из сотни людей, стоящих здесь, именно я – Анетте?

– Да.

Она фыркает.

– Мне нечего рассказать вам.

– Всего пара вопросов, и я уйду.

– У вас, журналистов, всегда так: пара вопросов, а заканчивается все парой сотен.

– Тогда один. Если ты сможешь ответить мне всего на один вопрос, я уйду. Хорошо?

Он долго не отводит от нее пристального взгляда. Она не отвечает ему, потом быстро поднимает плечи вверх и опускает их. Хеннинг пробует улыбнуться, но понимает, что весь его шарм, который обычно безотказно действовал на всех интервьюируемых, для нее ничего не значит. Девушка делает движение головой и вздыхает. Хеннинг расценивает это как положительный ответ и говорит:

– Что за работу начала Хенриэтте, а ты собираешься продолжить?

Она смотрит на него.

– Это ваш вопрос?

– Да.

– Не «что ты будешь вспоминать о Хенриэтте» или «что такого ты можешь рассказать о Хенриэтте, отчего мои читатели прослезятся»? Никакой такой фигни?

Голос ее меняется, сейчас она говорит как уставший ребенок. Он отрицательно качает головой. Она фыркает и смотрит ему в глаза. Бурит его взглядом.

Потом мотает головой, разворачивается и уходит.

Отлично, Хеннинг, думает он. Прекрасная работа.

И еще он думает, что только что от него ушел, возможно, единственный интересный человек из всей этой толпы плакальщиков. Она не была красавицей в классическом смысле. Ему кажется, что она не из тех, кто сидит за первой партой и становится в первый ряд для групповой фотографии. Он представляет ее стоящей перед зеркалом, расстроенно вздыхающей, представляет, как она отдается мальчикам в очках поздней ночью и возвращается домой под утро.

Но, Анетте, говорит Хеннинг сам себе. Ты очень интересная девушка. Ему хочется прокричать это ей вслед.

И вдруг до Хеннинга доходит, что именно он заметил в ее глазах. Он просматривает снимки в фотоаппарате, в то время как она скрывается за углом. Он доходит до одного из первых снимков и смотрит на ее глаза. И понимает, что прав.

Черт возьми, говорит он себе. Хеннинг узнает это чувство: он понял или обнаружил нечто, что может оказаться крайне важным. Увеличивая ее лицо и изучая его снова, он не может перестать размышлять о том, чего же боится Анетте.

Глава 15

– От него смердит виной.

Бьярне Брогеланд не развивает эту мысль. Он смотрит на руководителя следственной группы Арильда Йерстада, сидящего на другом конце стола в комнате для совещаний и листающего распечатку протокола допроса. Он не делает ни одобрительных, ни недовольных жестов. Элла Сандланд сидит с короткой стороны стола. Она нагибается вперед, опираясь на столешницу. Руки ее сплетены.

Два других следователя, Фредрик Станг и Эмиль Хаген, тоже здесь, вместе с инспектором полиции Пиа Неклебю. Она несет формальную ответственность за ход следствия, хотя всегда делает это в тесном сотрудничестве с Йерстадом. Все смотрят на Йерстада и ждут, когда он что-нибудь скажет. Как обычно, пребывая в глубокой задумчивости, он перебирает бороду большим и указательным пальцами.

– У него проблемы с изложением своих мыслей, это очевидно, – произносит Йерстад низким ворчливым голосом. – Но все же… Йерстад откладывает бумаги в сторону. Он снимает очки, кладет их на стол и трет руками лицо, после чего переводит взгляд на Брогеланда.

– Тебе надо было продолжить допрос, когда он наконец сказал, что невиновен.

– Но…

– Я понимаю, почему ты остановился. Ты хотел дать ему возможность хорошенько поразмыслить. Но сейчас, читая протокол, я вижу, что он был готов говорить. Он бы рассказал нам много интересного, если бы ты дал ему немного времени.

– Ну, этого мы не знаем, – отвечает Брогеланд.

– Ты куда-то спешил?

– Спешил?

Брогеланд чувствует, что лицо его заливается краской. Йерстад не отводит от него глаз.

– В следующий раз дай ему немного больше времени.

Брогеланд съеживается на стуле. Он хочет вступить в дискуссию, но не желает делать этого в присутствии остальных, не желает рисковать быть униженным еще больше.

Йерстад смотрит вверх и вправо, словно ищет что-то на стене.

– На Мархони указывают совершенно неоспоримые улики. И в случае с ним легко заподозрить убийство на почве поруганной чести. Если любовница ему изменила, он мог убить ее, чтобы восстановить свою честь.

Сандланд покашливает.

– Очень немногое указывает на то, что это убийство для восстановления чести, – говорит она. Йерстад поворачивается.

– В некоторых странах факта измены достаточно для того, чтобы человека приговорили к смерти через побивание камнями. Например, в Судане в 2007-м…

– Мархони из Пакистана.

– Но и там людей забивают до смерти камнями. А что касается убийства на почве поруганной чести, то тут не хватает многих факторов, – продолжает Сандланд. Йерстад смотрит на нее, взглядом разрешая продолжать. Неклебю поправляет очки на переносице и придвигается ближе к столу. Темные волосы спадают на глаза, но не так низко, чтобы их убирать.

– Убийство на почве поруганной чести часто совершается после того, как факт измены становится достоянием общественности, – начинает Сандланд. – Насколько же нам известно, никто не знал ничего, кроме того что Хагерюп и Мархони были любовниками. Убийство для восстановления чести обычно хорошо планируется. Решение об этом нередко принимается всей семьей. Как я понимаю, у Мархони нет других родственников в Норвегии, кроме брата, совместно с которым он проживает. И вот что немаловажно: человек не отказывается от совершенного. Мархони же отрицает свою вину.

Йерстад обдумывает услышанное и одобрительно кивает.

– Что нам известно о побивании камнями? – спрашивает Эмиль Хаген.

Хаген – мужчина небольшого роста, только что закончивший полицейскую академию. Брогеланд знает таких: полон рвения, полон решимости и надежд изменить жизнь общества, убирая из него одного негодяя за другим. Продолжай в том же духе, Эмиль, думает Брогеланд. Придет время, и ты опустишься на землю, как это сделал каждый из нас. У Эмиля светлая челка, он чем-то напоминает своего шведского тезку из произведений Астрид Линдгрен, только взрослого. Между передними зубами у него большая щель.

– Только в Иране на сегодняшний день это наказание применяется официально, – объясняет Сандланд. – Но в других странах оно тоже используется при самосуде. В основном камнями забивают за такие преступления, как измена, проституция и богохульство. В 2007 году в Иране камнями забили Джафар Кейяни. Тогда впервые с 2002 года Иран официально признался в использовании данного метода наказания.

– А что он совершил? – спрашивает Неклебю.

– Ты хочешь спросить, что она совершила?

Неклебю сконфуженно склоняет голову.

– У нее была внебрачная связь с мужчиной.

Все члены следственной группы смотрят на Сандланд. Фредрик Станг ставит на стол стакан с водой.

– Я что-то не совсем понимаю, разве у нас в КПЗ не сидит один парень? – спрашивает он. У Станга темные волосы, подстриженные коротко, почти как в армии, и лицо, с которого почти никогда не сходит серьезное выражение. Он любит носить обтягивающую одежду, чтобы продемонстрировать, что большую часть юности он провел в спортивном зале.

– Сидит, но он отрицает свою вину, и пока еще слишком рано прекращать основное расследование. Кроме того, сейчас мы обсуждаем возможные мотивы преступления, – указывает Неклебю.

– Хагерюп трахалась со всеми подряд, – отвечает Станг. – Тоже. SMS-сообщения это подтверждают. А Мархони ведь мусульманин? Мне кажется, это легкая победа в домашнем матче.

Сандланд подносит бутылку «колы зеро» к губам и делает глоток.

– Да, я согласна, так может показаться. Но, мне думается, мы должны отказаться от версии с убийством из-за поруганной чести. Лучше нам познакомиться поближе с шариатом.

– Шариат? – спрашивает Йерстад.

– Да. Вы же знаете, что такое шариат?

Она обводит взглядом членов группы. Большинство согласно кивают, но не совсем уверенно. Эмиль Хаген меняет позу.

– Эмиль?

Он неуверенно смотрит в одну сторону, потом в другую, после чего отвечает:

– Крайне строгие правила, которыми надлежит руководствоваться в жизни, как-то так?

Сандланд улыбается, но быстро прячет улыбку.

– Можно, наверное, сказать и так. Большинство, слыша о шариате, думают о «полностью рехнувшихся фундаменталистах». Но шариат – это довольно сложная материя. Те, кто называет себя учеными приверженцами шариата, по многу лет ходят в школу, чтобы научиться судебным принципам шариата. Они изучают Коран, слова и поступки Мохаммеда, историю, как различные так называемые правовые школы создавали законы, и так далее, и тому подобное. Сегодня в мусульманских странах законы шариата прежде всего важны при решении семейных споров, при разводах, при дележе наследства.

– Но какое отношение это все имеет к убийству Хагерюп? – нетерпеливо спрашивает Йерстад.

– Сейчас я дойду до этого. Не существует такого понятия, как единый закон ислама, и только несколько государств практикуют наказания, основанные на законах ислама. В этих странах существует такое понятие, как худуд.

– Худ-как-там-дальше? – переспрашивает Хаген.

– Худуд. Это практика применения наказаний за уголовные преступления, описанная в Коране. Существуют совершенно определенные виды наказаний за конкретные преступления. Например, избиение кнутом. Или отрубание руки.

Брогеланд тихо кивает. Он немедленно осознает важность сказанного Сандланд.

– И что же человек должен совершить, чтобы его наказали подобным образом? – спрашивает Неклебю, складывая руки на груди. Сандланд адресует свои объяснения ей.

– Например, нарушение супружеской верности. За это можно получить сто ударов кнутом. Если тебя поймали на воровстве, то могут отрубить руку. Но практика применения наказаний худуда варьируется от страны к стране, а в некоторых случаях люди берут правосудие в свои руки и оправдывают свои безумные поступки, ссылаясь на Закон Божий. Самое важное в подобных наказаниях – это, конечно, их символическое значение, потому что их применение демонстрирует уважение к положениям Корана и законам ислама.

– Даже если это происходит только на бумаге? – продолжает Неклебю.

– Даже если это происходит только на бумаге, – отвечает Сандланд, кивая. – Но существует ряд государств, в которых положения закона применяются на практике. В ноябре 2008 года в Сомали 13-летняя девочка была забита камнями, после того как пыталась подать заявление об изнасиловании. Ее привели на футбольный стадион, поставили в яму и засыпали землей так, что на поверхности осталась только голова. После этого 50 человек стали швырять в нее камни. И за всем этим наблюдали тысяча человек.

– Вот черт, – говорит Хаген. Брогеланд мечтательно смотрит на Сандланд. Можешь читать мне лекции когда угодно, думает он. И потом применить кнут и наручники, если я неправильно отвечу на вопросы по пройденному.

Станг качает головой.

– А откуда ты так много обо всем этом знаешь?

– У меня был предмет «история религии».

– Все это прекрасно и замечательно, – вклинивается Йерстад, – но мы так и не приблизились к ответу на вопрос, почему это произошло.

– Да. И не знаем, кто ее убил.

– Ты думаешь, это не Мархони? – спрашивает Неклебю.

– Я не знаю, что думать. Но Мархони не произвел на меня впечатления твердолобого мусульманина, если говорить несерьезно, и он не кажется человеком, прекрасно разбирающимся в худуде и наказаниях. И, мне думается, мы должны отдавать себе отчет в том, что такое поведение необычно для мусульман. Например, в Коране нет ни слова о побивании камнями. Люди с экстремистскими взглядами, и я говорю о по-настоящему экстремистских взглядах, и извращенной душой, конечно, совершали подобное. Но я совершенно не уверена, что Махмуд Мархони из таких людей.

– Но разве для того, чтобы подвергнуться такому наказанию, ты сам не должен быть мусульманином? – спрашивает Брогеланд.

– Да, совершенно верно.

– Но Хагерюп была белой, как и мы?

– Вот именно! Так что в этом деле много нестыковок.

– Ну, она могла принять ислам, – делится предположениями Хаген. Сандланд морщится.

– Но поскольку она была белой норвежкой, то все произошедшее совершенно не обязательно как-то связано с шариатом или худудом, – возражает Йерстад.

– Нет, но…

– Может быть, кому-нибудь просто пришло в голову забить ее камнями до смерти. Чудовищный способ убийства. Все это может длиться вечно, особенно если бросать мелкие камни.

– Да, но нам во всяком случае следовало бы поискать специалиста по худуду.

– Ну, им может быть кто угодно?

– Кто угодно может прочитать об этом, да, как мусульманин, так и норвежец. Но многое в этом убийстве имеет ритуальный характер. То, что ее избили кнутом, забросали камнями и отрубили руку, должно что-то означать.

– Точно, – соглашается Неклебю.

– Итак, Хагерюп была изменщицей? – говорит Хаген. – Или что-то украла?

Сандланд пожимает плечами.

– Понятия не имею! Может, и то и другое. А возможно, она не сделала ничего плохого. Мы пока не знаем.

– Хорошо, – говорит Йерстад голосом, свидетельствующим о готовности перейти к подведению итогов. Он поднимается. – Мы должны тщательно изучить прошлое Мархони и Хагерюп, выяснить, кем они были и кем являются, что Хагерюп совершила и чего не совершала, что она знала, что изучала ранее, с кем встречалась, с кем дружила, какие отношения были в ее семье, и так далее, и так далее. Кроме того, нам надо проверить мусульманские общины и выяснить, считают ли в какой-либо из них, что избиение кнутом и тому подобные наказания являются нормой, и установить, имелись ли у них связи с Мархони или Хагерюп. Эмиль, ты эксперт по интернету. Проверь форумы, домашние страницы, блоги и что там еще есть, найди все, что сможешь, о шариате и худуде, и проверь, не всплывут ли какие-нибудь имена, достойные нашего внимания.

Эмиль кивает.

– И еще одно, – произносит Йерстад и, взглянув на Неклебю, продолжает: – это не обязательно говорить, но очевидно, что, как выяснилось на пресс-конференции, в НРК очень хорошо осведомлены о случившемся. В этом расследовании так много составляющих, что, если пресса пронюхает, чем мы занимаемся, мы просто значительно усложним себе жизнь. Так что ничего из сказанного в этой комнате не покинет ее пределов. Это ясно?

Никто не отвечает. Но все кивают.

Глава 16

Для того чтобы закончить все дела в колледже Вестердал, не нужно много времени. Хеннинг берет несколько интервью, добывая информацию, которую, он знает, хочет получить газета, делает еще несколько снимков и уходит домой. Он идет мимо «Суши-бара Джимми» на улице Фреденсборгвейен, когда раздается телефонный звонок.

– Хеннинг, – отвечает он.

– Привет, это Хейди.

Он, поморщившись, приветствует ее безо всякого энтузиазма.

– Ты где?

– Иду домой писать статью. Пришлю вечером.

– «Дагбладет» уже дала материал о друзьях и скорбящем колледже. А мы почему нет? Почему ты провозился так долго?

– Долго?

– Почему ты не звонил и не сообщал новую информацию?

– Ну, наверное, для начала надо найти новую информацию, а уж потом звонить и сообщать о ней.

– Четыре предложения о настроении, две цитаты скорбящих, и у нас уже была бы статья, которую осталось бы только дополнить фотографиями и новыми цитатами. А теперь мы бе-е-е-е-е-езнадежно в хвосте!

У него появляется желание сказать, что «безнадежно в хвосте» не говорят, что есть выражение «плестись в хвосте» и есть выражение «безнадежно отставать», но он не отвечает ничего. Хейди делает глубокий вдох, после чего резко выдыхает в трубку.

– По какой такой причине люди захотят прочитать эту душещипательную историю у нас, если они уже прочитали ее в других газетах?

– Потому что моя история лучше.

– Кхе. Надеюсь. А в следующий раз звони и передавай репортажи.

Хеннинг не успевает ответить, потому что Хейди уже положила трубку. Он с ненавистью смотрит на свой телефон и фыркает. И без всякой спешки идет домой.

Войдя в квартиру, он меняет батарейки в дымоуловителях, после чего усаживается на диван и начинает писать. По дороге домой он размышлял о том, как повернет это дело. Статья не отнимет у него много времени. Возможно, он сегодня вечером успеет доехать до арены «Дэлененга» и посмотреть последнюю тренировку.

Больше всего времени займет импорт фотографий и их обработка перед отправкой в редакцию. Потому что Хеннинг не позволит редакции испортить свои снимки.

Лет шесть-семь назад, точно он не помнит, в районе Грурюд была жестоко убита женщина. Ее нашли в контейнере. Он сделал сотни фотографий и отправил их дежурному в редакции «Афтенпостен» необработанными и необрезанными, потому что старушка-газета должна была отправиться в печать ранним утром. Он дал четкие указания относительно того, какие фотографии можно использовать, а какие нет, во всяком случае нельзя использовать без разрешения родственников. Некоторые из них были сделаны в зоне, оцепленной полицией. Он распорядился также, чтобы дежурный непременно связался с ним, перед тем как отправить полосу в печать.

За весь вечер ему так никто и не позвонил, сам же он не решился поторопить коллег, и на следующий день газета вышла с неверными иллюстрациями и неправильными подписями к ним. Ему пришлось поджать хвост. Хеннинг попытался принести извинения родственникам, но они не захотели с ним разговаривать. «Скажите спасибо дежурному редактору», – сказали они саркастически.

Но журналисты такие же, как и представители других профессий. Прежде чем не обожгутся несколько раз, не научатся. Когда один из его приятелей начал заниматься в медицинском институте, студентов сразу предупредили, что невозможно стать хорошим врачом, не заполнив своими пациентами целое кладбище. Человек учится, приобретая опыт, подстраивается, осваивает новые знания, овладевает новыми технологиями, снова подстраивается, изучает коллег и знания, которыми они обладают, подстраивается под них. Это бесконечный процесс.

Хеннинг запускает «Фотошоп» и загружает фотографии. Горе, пластик и снова ненастоящее горе. И Анетте. Он дважды кликает на ее снимки. Даже на его 15,6-дюймовом мониторе отчетливо видны все детали. Когда он быстро просматривает кадры один за другим, все проясняется. Анетте озирается, будто за ней следят, но все равно улучает момент побыть немного с Хенриэтте. Все это заняло несколько секунд, но запечатлелось на его фотоаппарате.

Анетте, думает он. Чего же ты боишься?

Работа над статьей и отправка ее в редакцию заняли больше времени, чем он думал. Предложения выстраиваются не так легко, как он ожидал. Но Хеннинг думает о том, что даже старый и ржавый поезд в состоянии передвигаться по новым рельсам. И он надеется, что Хейди сидит дома и кипит от ярости из-за того, что он работает так медленно.

Он смотрит на часы. Полдевятого. Теперь уже поздно ехать на спортивную арену.

Хеннинг вздыхает и откидывается на диван. Надо бы мне заехать к маме, думает он. А то не был у нее несколько дней. Она наверняка обижается. Думая об этом, он не может припомнить, когда в последний раз видел ее не обиженной.

Кристине Юль обитает в обычной двухкомнатной квартире на улице Хельгесенс. Она уже четыре года живет в доме из тех, что поначалу ценятся очень высоко, но со временем падают в цене. Таких домов много в районе Грюнерлекка.

До этого она жила в районе Клефта, где рос Хеннинг, но оттуда стало очень далеко добираться до него и до Трине. Она хотела жить поближе к своим детям, но только для того, чтобы они могли заботиться о ней. Мама вложила почти все, что имела, в квартиру, полностью лишенную индивидуальности: на стенах нет ничего, это просто белые чистые поверхности, и они начали сереть от дыма, которым она каждый день наполняет квартиру. Но мама обижается не из-за этого.

Кристине Юль выпала судьба, которой, по мнению Хеннинга, она была абсолютно довольна вплоть до смерти мужа. Хорошая работа сиделки, по всем признакам счастливый брак, по всем признакам здоровые и успешные дети, не слишком много друзей, но те, кто с ней дружил, высоко ее ценили, а ей нравилось посещать как занятия хора, так и винный клуб. Но после внезапной кончины Якоба Юля она расклеилась. За одну ночь.

Несмотря на то что, когда это произошло, Хеннинг и Трине были еще подростками, они быстро поняли, что им придется справляться самим. Им надо было самим ходить в магазин, готовить еду, подстригать газон, обрезать кусты, стирать одежду, убирать дом, следить за тем, чтобы не опоздать на футбольные тренировки и матчи, в школу, на дачу на каникулах. А если им было что-то непонятно в школе, приходилось обращаться к соседу. Или оставлять вопрос без ответа.

Потому что у Кристине Юль появился новый друг.

«Святой Халлвард» – это сладкий ликер на травах, созданный на основе картофельного спирта, в котором содержится достаточно алкоголя, чтобы успокоить одурманенную душу. И теперь не проходит и недели, чтобы Хеннинг не заехал к маме и не пополнил содержимое бара. Минимум двумя бутылками. Она обижается, если он привозит одну.

Хеннинг много размышлял об этом и пришел к выводу, что, если она хочет допиться до смерти, он не должен ей мешать. Мама не особенно волновалась, когда он женился, а на крестинах Юнаса пробыла всего час. Она даже не плакала, когда Юнас умер, хотя и пришла на похороны. Она пришла одной из последних, но не села впереди, рядом с ними, а постояла у двери и покинула церковь сразу после окончания церемонии. И даже когда он лежал в ожоговом отделении больницы Хаукеланда, она не пришла его навестить и не позвонила узнать, как он себя чувствует. Когда Хеннинга перевели в Сюннос, мама приезжала дважды, но каждый раз задерживалась не больше чем на час. Почти не смотрела на него и почти не разговаривала.

Ликер, «Мальборо лайтс» и журнал «Се ог Хор».

Он чувствует, что не может отказать ей в тех трех радостях, что у нее остались в жизни, хотя ей всего 62 года. Мама очень мало ест, хотя он регулярно заполняет ее холодильник продуктами. Хеннинг старается разнообразить ее меню, включать в него немного протеинов, кальция, питательных веществ, но она ест очень мало.

Иногда он готовит ей обед, который они вместе съедают, сидя в кухне за маленьким столиком. Они не разговаривают. Просто едят и слушают радио. Хеннинг любит радио. Особенно когда находится в гостях у мамы.

Он не знает, почему она так на него злится, возможно, потому, что он никем не стал, в отличие от сестры – министра юстиции Трине Юль-Осмундсен. Она строгий руководитель. Ее любят даже в полиции. Но это Хеннинг знает только со слов матери.

Он не общается со своей сестрой. Она так захотела. Он уже давно оставил попытки возобновить контакт. Хеннинг не может точно сказать, почему так произошло, но в один прекрасный момент, когда они начали взрослеть, Трине перестала с ним разговаривать. Когда ей исполнилось восемнадцать, она уехала из дома и не возвращалась даже на Рождество. Но она писала, писала письма – только маме и ни разу ему. Его даже не пригласили к ней на свадьбу.

Семья Юль. Не стандартная семья формата А4. Но другой у него нет.