Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: Томас Энгер

Глава 15
Отойди в сторону, Сизиф

С этого момента все утро пошло кувырком. Возвращаясь домой после пробежки, я остановилась побеседовать с миссис Хеллстром. Я вспомнила, что в пятницу вечером была слишком расстроена, чтобы рассказать ей, что случилось с собаками. От огорчения она стала еще более болтливой. Еще сильнее она расстроилась, когда я рассказала ей о состоянии миссис Фризелл.

– Нужно мне сегодня утром пойти повидать ее. Мистеру Хеллстрому не нравится, когда я с ней общаюсь, она кое в чем не самая приятная соседка, но мы много пережили вместе. Я не могу бросить ее сгнивать заживо в больнице.

– Врачи не хотят, чтобы ей рассказывали о собаках, пока она не будет чувствовать себя лучше, – предупредила я.

– Неужели же я могла бы так жестоко поступить? Но этот мистер Пичи – вы уверены, что он этого не сделает?

Еще одна головная боль. Когда я вернулась домой, чтобы принять душ и позавтракать, я позвонила Нелли Макдауэл, старшей сестре из женского ортопедического отделения. Когда я объяснила ситуацию и попросила ее не оставлять никого из четы Пичи наедине с миссис Фризелл, она сардонически рассмеялась:

– Дело не в том, что я не согласна. Я-то согласна на все сто процентов. Но мы здесь не всегда можем поступать, как хотим. И он законный опекун этой леди. Я не могу запретить ему, если он придет навестить свою подопечную.

– Сегодня утром я пойду в суд по утверждению завещаний и посмотрю, что я смогу сделать, чтобы аннулировать соглашение об опекунстве.

– Я на вашей стороне, мисс Варшавски, но должна предупредить вас, что умственное состояние миссис Фризелл не вполне адекватно. Даже если вам удастся организовать полное слушание дела в суде вместо того поспешного заседания, которое тут было на прошлой неделе, все равно никто не допустит и мысли, что она может сама за собой ухаживать.

– Да-да. – Я разочарованно повесила трубку. Единственным человеком, который имел право на что-либо жаловаться, был Байрон Фризелл, а он одобрил назначение Пичи опекуном. Я поехала к Дели-центр, где располагались гражданские суды, но на душе у меня было тяжело.

В суде по утверждению завещаний более чем холодно отнеслись к моим попыткам расследования. Помощник прокурора штата, который был еще подростком, когда я училась в юридической школе, встретил меня с враждебностью, типичной для бюрократа, чьи решения собираются оспаривать. Надменно наклонив голову, он сообщил мне, что слушание дела об установлении опекунства над миссис Фризелл прошло в соответствии «с положенной процедурой». Единственным основанием для отмены опекунства Пичи, особенно в свете того, что его поддерживал Байрон Фризелл, могло быть только неопровержимое доказательство того, что Пичи хочет отобрать имущество миссис Фризелл.

– А к тому времени, как это будет доказано, она будет мертва и уже не будет иметь никакого значения, что он делает с ее имуществом, – жестко проговорила я.

Прокурор высокомерно поднял брови:

– Если вы найдете какие-либо основания для сомнений в честности мистера Пичи, вы можете снова прийти ко мне. Но я собираюсь передать ему, что вы были здесь с расспросами. Как опекун, он обязан знать, кто проявляет интерес к делам его подопечной.

Я почувствовала, как у меня глаза наливаются кровью от ярости, но все же выдавила из себя приветливую улыбку:

– Я буду очень рада, если Пичи узнает, что я интересовалась этим делом. И даже более, можете передать ему, что я пристану к нему, как нижнее белье. Тогда у меня появится хоть слабая надежда на то, что он будет честен.

Чтобы сделать утро уж совсем бесполезным, я остановилась на противоположной стороне улицы у городского отдела социального обеспечения, чтобы выяснить, почему они сочли собак миссис Фризелл угрозой для ее здоровья. Местные бюрократы не были такими высокомерными, как те, что сидели в суде по утверждению завещаний. Эти просто пребывали в летаргическом сне. После того как я представилась как адвокат, занимающийся делами миссис Фризелл, они извлекли на свет отчет, составленный работниками скорой помощи, когда в прошлый понедельник ее забирали в больницу. Очевидно, мистер Контрерас недостаточно хорошо выскоблил пол в холле: одна из докторов все-таки угодила в «испражнения», как это было названо в отчете, когда выходила из дома.

– Но это случилось только потому, что миссис Фризелл лежала без сознания целые сутки. Она не могла выпустить собак на улицу. А во всем доме было чисто.

– Весь дом, согласно нашему отчету, был совершенно запущен, – проговорила женщина за конторкой.

Я вспыхнула:

– Ну, значит, в последнее время она там не пылесосила. Но собаки наделали только около входной двери. Она всегда очень внимательно следила за тем, чтобы вовремя их выпустить.

– Наш отчет свидетельствует о противном.

Мы еще некоторое время поспорили, но я не могла ее сломить. Беспомощность доводила меня до исступления, но, если бы я стала выкрикивать всякие оскорбления, это только ухудшило бы дело. В конце концов я добилась, чтобы она назвала мне фамилию того служащего, который составил отчет, но сейчас уже не было никакого смысла его разыскивать.

Идя через Луп к своему офису, я обдумывала, могу ли я составить многомиллионный иск против Пичи и городских властей в пользу миссис Фризелл. Проблема заключалась в том, что у меня не было никаких оснований для этого. Лучшее, что я могла бы сделать, – это найти что-нибудь по-настоящему омерзительное, касающееся деятельности Тодда и Крисси, не только их личных качеств. Что-нибудь такое, что вызвало бы возмущение судьи и присяжных.

Том Царник ждал меня в вестибюле Палтиней-Билдинг. Сегодня он не брился. Заросший щетиной подбородок и злобные покрасневшие глазки придавали ему сходство с отъявленным злодеем.

– Вы здесь были в воскресенье? – грозно спросил он.

Я улыбнулась:

– Я плачу арендную плату. Я могу приходить и уходить, когда мне вздумается, не спрашивая вашего разрешения.

– Кто-то оставил дверь на лестницу открытой. Я так и знал, что это были вы.

– Вы разглядели мои следы под слоем пыли? Может быть, я возьму вас к себе на службу. Мне нужен помощник с острым зрением. – Я повернулась к лифту. – Лифт сегодня работает? Или мне снова придется подниматься по лестнице?

– Предупреждаю вас, Варшавски. Вы нарушаете безопасность в здании, и я сообщу о вас владельцам.

Я нажала на кнопку вызова:

– У вас станет одним арендатором меньше, и владельцы скорее предпочтут разделаться с вами.

В то время половина помещений в Палтинее пустовала: те, кто мог позволить себе платить за аренду, переезжали севернее, в более современные здания.

Лифт со скрипом опустился на первый этаж, и я забралась в кабину. Визг закрывающихся дверей заглушил летевшие мне вслед ругательства Царника. Когда кабина остановилась на четвертом этаже, я обнаружила следы его ребяческой мести: он воспользовался своим универсальным ключом, чтобы открыть мою дверь, и подпер ее гирей, чтобы она не закрывалась.

Проверив, кто звонил в мое отсутствие, я обнаружила, что Мюррей мне перезвонил. Звонил также Макс Левенталь и спрашивал, не заеду ли я к нему сегодня вечером чего-нибудь выпить. Утром его сын и Орь Нивицки уезжали в Европу. И еще мне звонили из одной компании из Шомбурга: они хотели бы выяснить, кто передал конкурентам их производственные секреты.

Я позвонила Максу и сказала, что с радостью принимаю его приглашение. Спокойствие и безмятежность его дома в Эванстоне принесли бы мне истинное облегчение после всех моих встреч в последнее время. Потом я позвонила в шомбургскую компанию и договорилась о встрече с их исполнительным директором на два часа дня. И еще мне удалось застать Мюррея в его кабинете. Он согласился встретиться со мной и перекусить где-нибудь рядом с редакцией, но в его голосе я не почувствовала особого энтузиазма по поводу моей истории.

Люси Мойнихэн, владелица и управляющая бара «У Карла», заметила нас еще в дверях и провела к одному из тех столиков, которые она приберегала для постоянных посетителей. Она выросла в Детройте и была страстной болельщицей «Тигров», так что мне пришлось подождать, пока они с Мюрреем не закончат разбирать вчерашнюю игру, прежде чем я получила возможность рассказать ему о миссис Фризелл и ее собаках.

– Это очень печально, Вик, но это вовсе не тема для статьи, – проговорил Мюррей, жуя гамбургер. – Я не могу принести ее своему редактору. Первое, что он захочет знать, – это в какой степени тобой руководила ненависть к Ярборо.

– Дик не имеет к этой истории никакого отношения, за исключением того, что они с Пичи работают в одной юридической фирме. Но не кажется ли тебе интересным то обстоятельство, что он собирается надавить на «Чикаго лойер», чтобы они не давали хода моему письму?

– Честно говоря, нет. Думаю, он защищает доброе имя «Кроуфорд, Мид». Каждый может оказаться в подобном положении. Принеси мне настоящую грязь, и я пойду для тебя в огонь и в воду. Эта же история никому не интересна. Ты собралась в крестовый поход во имя своей пожилой леди и не можешь смотреть на вещи объективно.

– Нет, это все-таки годится для статьи. Это происходит во всех кварталах вокруг Линкольн-парка. Молодые преуспевающие бюрократы вторгаются в жизнь своих старых соседей. Людей выживают из домов, в которых они прожили всю свою жизнь, чтобы освободить место для неприкосновенных хозяев. Только в этом случае с Пичи прибавилась еще и кровная месть старой женщине, потому что он ненавидит ее собак.

Мюррей покачал головой:

– Ты меня не убедила, Вик.

Я вынула из бумажника пять долларов и шлепнула купюрой о стол. От злости я даже не могла есть.

– В будущем можешь не обращаться ко мне за одолжениями, Райерсон, потому что ты ничего не получишь.

Когда я устремилась к выходу, то увидела, как он взял мой сэндвич с индейкой и принялся его уплетать. Великолепно. Достойное завершение отвратительного утра.

По дороге в Шомбург я остановилась у одной забегаловки, чтобы выпить молочный коктейль. Я, безусловно, не могла идти на встречу с искаженным от гнева лицом, а я хотела продемонстрировать свой профессионализм будущим клиентам. К счастью, я надела сегодня серо-коричневый брючный костюм и черную хлопчатобумажную блузку – они производили нужное впечатление. И поскольку я пила коктейль через соломинку, то умудрилась не пролить на себя ни капельки.

Встреча заняла у меня весь остаток дня. Я уехала оттуда в половине шестого, договорившись о работе, и присоединилась к потоку машин, медленно двигавшихся к Чикаго. Добираться от северо-восточных пригородов вообще неудобно, а в это время дня у северо-восточных пригородов вообще неудобно ехать куда бы то ни было. Я съехала с шоссе на Гольф-роуд и поехала прямо на восток. Вряд ли это займет больше времени, чем движение по главному шоссе.

«Кабс» играл в этот день в Филадельфии. Я включила радио, чтобы узнать, не началась ли еще игра, но услышала только, как этот болтун Гарри Кэри представлял свое шоу перед матчем. Я переключила приемник на новости. В мире не происходило ничего такого, что бы меня взволновало, начиная от конфликта на Юго-Западе и кончая новостью, что государственные сбережения и займы с целью выхода из экономических трудностей сейчас оцениваются в пятьсот миллиардов долларов.

– Интересно, интересно, – пробормотала я, переключая приемник на волну NBC.

Все скоростные дороги были забиты транспортом, поскольку все, как и я, набегавшись по окраинам, теперь возвращались в город. На Гольф-роуд было то же самое, хотя человек в вертолете, сообщавший о ситуации на дорогах, не упомянул об этом. Я резко затормозила, когда каштанового цвета «хонда» пристроилась в транспортный поток, выехав с одного из пяти тысяч ответвлений, уходящих от шоссе. Тупой ублюдок. «Хонда» встала следом за мной, да слишком близко, и непременно врезалась бы в меня, если бы я внезапно остановилась.

«Никто не опознал тело пожилого человека, выловленного сегодня днем из воды канала Сэнитэри около Стикни. Мы получили захватывающий рассказ Элен Коулмэн, которая обнаружила тело, когда она и ее муж Фред бродили вдоль канала в поисках брошенных туда мелких монет».

– И я сказала Фреду, что вряд ли сегодня смогу смотреть на мясо, после того как увидела этот полуразложившийся труп. – Передразнивая ее, я состроила дикую гримасу и снова переключила приемник на Гарри Кэри.

Когда я подъехала к Эванстону, было уже шесть часов. Мой полотняный жакет намок от пота. Поглядев в зеркало заднего вида на свое лицо, я увидела черную полосу, проходящую через всю щеку. Темные завитки волос прилипли ко лбу. Я отыскала в косметичке бумажную салфетку и, послюнив ее, вытерла лицо. Больше я никак не могла улучшить свой внешний вид.

Дом Макса был частью небольшого квартала; у всех домов в нем был общий частный парк и кусок пляжа в южном конце Эванстона. Когда я свернула на подъездную дорожку, ведущую к дому, Макс перегнулся через бортик балкона на втором этаже:

– Парадная дверь открыта. Можешь подниматься наверх.

К парадному входу, украшенному портиком, вела еле заметная дорожка. Внутри было тихо и прохладно. Невозможно было даже вообразить себе жару и пот в этих стенах, где повсюду – и в нишах, и на полках вдоль стен и лестницы – был расставлен китайский фарфор. Я чувствовала себя растрепанной и неловкой в доме Макса, где царила безукоризненная чистота. На моих черных туфлях был налет пыли, который никак не вязался с красной персидской ковровой дорожкой, устилавшей лестницу.

Красный ковер лежал и в холле второго этажа, доходя до двери на веранду. Веранду можно было закрыть раздвижными экранами, которые теперь были открыты, чтобы Макс, Майкл и Орь могли любоваться озером, оранжевым и розовым в лучах заходящего солнца. Майкл и Орь сидели в углу и пили чай со льдом. Макс поднялся мне навстречу, подвел за руку к соседнему креслу и предложил мне выпить. Я взяла джин с тоником и почувствовала, как тяжесть, давившая на меня на улице, свалилась с плеч.

Как и весь дом, веранда была безупречно и красиво обставлена. Стулья были из темного полированного дерева, обитые плотной материей с узором из цветов. Столы были сделаны не из стекла или чугуна, как большинство столиков для веранды, а из того же дерева с инкрустациями. По периметру стояли цветущие растения в китайских вазах.

Заросли цветущего калифорнийского мамонтового дерева отгораживали веранду от соседнего дома с южной стороны, фасад соседнего дома с другой стороны был довольно далеко. Хотя до нас доносились крики соседских детей, мы никого не видели.

Через несколько минут приехала Лотти, и разговор перешел на музыку и планы Ори и Майкла на лето. Орь предполагала дирижировать в Танглвуде, он же собирался на гастроли на Дальний Восток. В конце лета они снова должны были встретиться и поехать в Восточную Европу, хотя оба были обеспокоены антисемитскими настроениями в этой части земного шара. Лотти, казалось, забыла, что сердилась на меня из-за Кэрол, поцеловала меня при встрече и приняла самое живое участие в беседе.

В половине восьмого я поднялась, чтобы идти. Они собирались ехать в ресторан, но у меня и без того был очень трудный день. Я мечтала только добраться до кровати.

Майкл встал вместе со мной:

– Завтра мы улетаем обратно в Лондон. Я провожу тебя вниз, Вик, чтобы попрощаться.

Я поблагодарила Макса за гостеприимство.

– До свидания, Орь. Я была очень рада познакомиться с вами и услышать вашу музыку, – сказала я.

Музыкантша махнула на прощание рукой, словно подавала сигнал оркестру. Она не поднялась со своего стула. Когда Майкл закрывал дверь в холл, я слышала, как она рассуждает по поводу квинтета Челлини, который Макс и Лотти хорошо знали.

Майкл придержал передо мной дверцу «транс-ам». Я пожала его руку через открытое окно.

– Желаю тебе благополучно добраться до Лондона. Надеюсь, ты не очень переживаешь, что на прошлой неделе вам пришлось играть перед этим стадом баранов, ничего не смыслящих в музыке?

Он улыбнулся, и его зубы сверкнули в темноте.

– Тогда я готов был разбить свою виолончель об их головы. Единственное, что остановило меня, был ее возраст. Теперь я могу просто пожать плечами. Этой зимой мы с Орью будем исполнять этот концерт в «Альберт-Холле». Тогда она обязательно получит признание, которое заслужила. Мы собрали довольно приличную сумму для «Чикаго сеттлмент». Я не перестаю напоминать себе о том, что это единственная причина, по которой мы согласились выступить.

– Если бы я только знала, что мой бывший супруг заполнит зал юристами и финансовыми магнатами, я бы предупредила тебя, какова будет аудитория. По крайней мере, я могу тебе обещать, что в Лондоне его не будет.

Он рассмеялся и подождал, стоя на дорожке, пока я не выеду на улицу. Он не был похож на отца, но унаследовал прекрасные манеры Макса.

Я посигналила каштановой «хонде», которая внезапно решила свернуть на шоссе с подъездной дорожки. Я включила радио как раз в тот момент, когда Элен Коулмэн снова рассказывала о том, как ее затошнило, когда она нашла тело, плавающее в канале Сэнитэри. Я внезапно вспомнила о Митче Крюгере. За своими переживаниями по поводу Харриет Фризелл я даже не вспомнила сегодня о пропавшем механике.

Стикни. Это в нескольких милях к западу от тех мест, где бывал Крюгер, – от кварталов вокруг Дэймен. Вряд ли это был он. Но старик мог упасть в воду, когда бродил пьяный вокруг канала. Я не знала, есть ли там ограда. Как далеко могло уплыть тело за неделю – ведь прошла уже неделя, как Крюгера видели в последний раз.

Я повернула с Шеридан на Лейк-Шор-Драйв. Машины вокруг меня неслись со скоростью шестьдесят миль в час – на добрых пятнадцать миль выше допустимой, – но я держалась правой полосы, пытаясь сообразить, как далеко находится Стикни и с какой скоростью должна течь река, чтобы туда принесло тело. Хотя ведь оно двигалось не по прямой. Труп мог застрять в куче мусора или плавающих досок, которые скапливались у поворота, и оставаться там несколько дней.

Я поняла, что у меня нет никаких данных для анализа. Оглянувшись вокруг, я прибавила скорости. «Хонда» спокойно следовала за мной, держась на расстоянии примерно десять метров, все остальные со свистом пролетали мимо. С секунду я оглядывала «хонду», чтобы удостовериться, что она не охотится за мной, затем включила фары и прибавила скорости.

Глупо покупать машину, которая легко может делать сто двадцать миль, в то время как предельная скорость в твоем районе составляет пятьдесят миль и ниже. Еще глупее выжимать из нее максимум возможностей, не посмотрев, нет ли поблизости полиции. Полицейский остановил меня, не успела я проехать и нескольких кварталов к северу от Белмонта. Я съехала на обочину и достала водительские права.

Я взглянула на значок, на котором было написано его имя. Карвэл – это имя было мне незнакомо. Ему было за пятьдесят, вокруг глаз залегли глубокие морщины. С привычной неторопливостью он разбирался с очередным нарушителем. Он нахмурился, увидев мои права, затем испытующе посмотрел на меня:

– Варшавски? Вы не родственница Тони Варшавски?

– Это был мой отец. Вы его знали?

Тони умер тринадцать лет назад, но еще многие в полиции, кто когда-то работал с ним, помнили его.

Оказалось, что Карвэл был одним из тех многочисленных новичков, которые обучались у Тони за те четыре года, что мой отец работал в полицейской академии. Карвэл добрых десять минут рассказывал мне об отце, похлопывая меня по руке, говорил, как сожалеет, что Тони умер.

– И вы живете совсем одна, да? Я никогда не знал вашу маму, но все, кто ее знал, были просто влюблены в нее. Ну а теперь вы, наверное, знаете, что сказал бы Тони, если бы узнал, что вы мчались сломя голову в своей спортивной машине?

Я действительно знала. Когда мне было восемнадцать, меня остановили за превышение скорости. Тони за свою жизнь вытащил слишком много тел из искалеченных автомобилей, чтобы спокойно относиться к глупым гонкам.

– Так что будьте осторожны. На этот раз я не буду вас записывать, но если вы еще раз мне попадетесь, я сделаю это.

Пообещав вести себя хорошо, я покорно завела «трансам» и поехала к концу Белмонта с черепашьей скоростью – сорок пять миль. Остановившись у светофора на Бродвее, я снова увидела «хонду» – позади, через две машины от меня. При свете уличных фонарей я не могла с уверенностью сказать, что она была каштанового цвета, но она была очень похожа на ту, что я видела раньше.

Конечно, «хонд» кругом приходится десяток на дюжину и каштановый цвет среди них наиболее распространен. Это могло быть совпадением. Я включила сигнал правого поворота и поехала вверх по Бродвею в сторону Аддисон, потом без всякого предупреждения быстро свернула на Шеффилд и остановилась рядом с Ригли-Филд.

Я быстро прошла к билетной кассе, сделала вид, будто смотрю, в какие часы она работает, затем оглянулась и посмотрела налево. «Хонда» медленно проехала в противоположном конце Кларка. Я не взглянула на нее, не желая, чтобы водитель знал, что я его вычислила, а быстро пошла к «транс-ам». Мой преследователь оказался в довольно сложном положении: я могла рвануть вперед по Шеффилд, и он ничего не смог бы сделать.

Я быстро свернула вправо на Уэйв-Лэнд, потом проехала по Холстеду до Дайверси, а оттуда направилась домой. Сделав усилие, я вспомнила имя того человека, с которым разговаривала в пятницу в «Даймонд хэд». Чамферс. Он сказал, что организует за мной слежку. Похоже, он именно это и сделал.