Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: Томас Энгер

Соавторы: Кристофер Райх,Сара Парецки,Эрик Амблер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 236 (всего у книги 259 страниц)

Глава 13
Сыновняя преданность

Вернувшись в свою машину, я опустила спинку сиденья так низко, как это только позволяла конструкция, и вытянулась на нем, не в силах пошевелиться. После того как я вышла от миссис Фризелл, меня вырвало. Это был внезапный приступ рвоты, вызванный желанием освободиться от всей той лжи, которую я наговорила ей. Нелли Макдауэл вызвала женщину с тряпкой, которая не разрешила мне самой убрать за собой.

– Не беспокойтесь об этом, дорогая, это моя работа. И так приятно видеть, что кто-то заботится об этой бедной старой леди так сильно, что даже сам может из-за нее заболеть. Вы только выпейте стакан воды и полежите минутку, подняв ноги кверху.

Мне было стыдно за то, что я так расклеилась в присутствии Стива и Нелли Макдауэл, и я отвергла все их предложения помочь мне.

– Твои дети будут сердиться, если ты еще задержишься, Стив. Иди домой, со мной все в порядке.

И я действительно в некотором роде была в порядке. Я никак не могла прийти в себя с того самого момента, как накануне вечером позвонила в дверь Тодда Пичи. Так почему я должна расстраиваться, что не сумела справиться с собой и в больнице округа Кук?

Когда я наконец взяла себя в руки и завела машину, был уже полдень. Я была уже на Южной стороне, в двух кварталах от Дэймен. Еще несколько миль к югу, и я могла бы начать проверку баров около старой квартиры Митча Крюгера. Только я была уже не в состоянии вынести горести еще одной разрушенной жизни.

Вместо этого я повернула к озеру Мичиган и поехала на север, через город, к фешенебельным районам, где частные владения скрывали из вида озеро, а затем к открытому пространству, которое расстилалось за ними. Хотя день был ясным, а вода – голубой и спокойной, было еще слишком холодно, чтобы купаться. Группки людей, выехавших на пикник, располагались около озера тут и там, но мне удалось найти полоску пустынного пляжа, где я могла бы снять одежду и зайти в воду в нижнем белье. Через несколько минут мои ноги замерзли и уши запылали от холода, но я продолжала сидеть в воде, пока не почувствовала, как в голове у меня зашумело и все вокруг сделалось черным. Тогда я выбралась на берег и растянулась на песке.

Когда я проснулась, солнце было уже довольно низко. Весь день прохожие могли любоваться мною в таком виде, но никто не стал меня трогать. Я натянула джинсы и рубашку и двинулась к городу.

Разговор с миссис Фризелл отнял у меня все силы, и в эту ночь я спала крепким и тяжелым сном. В воскресенье проснулась поздно, чувствуя себя опухшей от сна и нисколько не отдохнувшей. Воздух на улице неожиданно оказался таким тяжелым, как и моя голова. Такая погода не слишком подходит для пробежки. Девяносто градусов[296]296
  По Фаренгейту: примерно плюс 33 °C.


[Закрыть] и такая влажность в начале июня? Неужели это означает, что убийственный парниковый эффект достигнут и мне пора сменить свой великолепный автомобиль на велосипед? В эти выходные я была не в том состоянии, чтобы беспокоиться о судьбе миссис Фризелл, Митча Крюгера и всей округи.

Я выпила чашку кофе и поехала в своем великолепном автомобиле к бассейну, где время от времени плаваю. Воскресенье – семейный день: в бассейне было примерно поровну хлорки и визжащих детей. Я прошла в тренажерный зал, чтобы провести скучные полчаса на снарядах. Работа на тренажерах монотонна, и у людей, посещающих тренажерные залы, на лицах зачастую появляется выражение самодовольства – такое, как бывает, когда стоишь перед зеркалом и думаешь: «Черт возьми, я так хороша, у меня такая великолепная фигура, я думаю, что я влюбилась».

Я позанималась на снарядах столько, сколько смогла выдержать, потом пошла в гимнастический зал, чтобы пристроиться к какой-нибудь компании и сыграть в баскетбол. Мне повезло. Какая-то женщина как раз уходила, чтобы забрать своих детей из бассейна. Мы смогли поиграть всего минут двадцать, но к тому времени, как появились мужчины, чтобы принять от нас эстафету и потренироваться в свою очередь, я была уже вся мокрая от пота и перестала ощущать тяжесть в голове.

Войдя в душевую, я осознала, что забыла свою спортивную сумку в тренажерном зале. Вернувшись за ней, к своему удивлению, я обнаружила Крисси Пичи на том же снаряде, на котором до этого тренировалась я. Не было ничего удивительного в том, что она занималась своей фигурой, но я никак не ожидала встретить ее именно здесь. Я скорее представила бы ее в шикарном зале в районе Линкольн-Парк или Луп. Она покраснела, когда узнала меня.

– Поскольку вы с Тоддом взяли на себя заботу о собаках и миссис Фризелл, у меня появилось время заняться своей фигурой, – сказала я сердечным тоном, поднимая с пола свою сумку.

Ее лицо потемнело от гнева.

– Когда вы наконец перестанете лезть в чужие дела!

– А я, как вы, люблю помогать соседям. Или вы считаете, что, когда суете свой нос в дом миссис Терц или миссис Фризелл, вы занимаетесь своим собственным делом?

Она так резко отпустила снаряд, что он с грохотом упал на пол.

– И откуда вы такая взялись?

Я улыбнулась:

– Это старая песня, Крисси. Не надо так резко отпускать снаряд – это самый верный способ порвать мышцы.

Я не торопясь вышла из зала, насвистывая себе под нос. Черт возьми, Вик, ты так остроумна, ты, наверное, влюбилась.

Вернувшись домой, я почувствовала какую-то тревогу и решила позвонить сыну миссис Фризелл в Сан-Франциско. Он снял трубку после восьмого гудка, когда я уже начала думать, что он уехал на уик-энд. Я напомнила ему, что мы с ним беседовали в прошлый понедельник, когда я нашла его мать в ванной.

– Да?

Я объяснила, что случилось с собаками.

– Вчера я ходила проведать ее. Она очень плоха. Если она узнает, что собак усыпили, это может ее убить. Медики хотят сначала поговорить с вами – они не могут идти на такой риск, не сообщив об этом ее семье… Насколько я понимаю, вы – единственный ее близкий родственник?

– Возможно, мой отец еще жив, в какой-нибудь райской стране, куда он сбежал еще до моего рождения. Поскольку они не разведены, формально он все еще ее самый близкий родственник, но я не думаю, что он будет теперь беспокоиться о ней больше, чем все последние шестьдесят лет. Во всяком случае, я уполномочил адвоката, который живет с ней по соседству, выступить в качестве ее опекуна. Почему бы вам не обсудить все это с ним? – В его голосе была горечь, накопившаяся за шестьдесят лет обиды.

– В этом отчасти и состоит проблема: именно этот адвокат вызвал ветеринарную службу, чтобы усыпить ее собак. Его ничуть не волнует, как это подействует на вашу мать, – он стремился стать ее опекуном, только чтобы избавиться от собак.

– Думаю, вы преувеличиваете, – отозвался он. – А вы сами почему проявляете такое участие в судьбе моей матери?

Сказать ему, что я просто по-соседски беспокоюсь? Хлопотунья, вечно сующаяся в дела других людей?

– Она мой клиент. Я не могу бросить это дело только потому, что ее сознание затуманено.

– Клиент? Какой такой… Я просматриваю счета моей матери раз в квартал, после того, как банк их оплатит. Я не могу припомнить ваше имя – Шарански, так вы сказали?

– Нет, я вам говорю – Варшавски. Вы бы и не нашли никаких счетов – я выполняю для нее работу частным образом.

– Да, но что это за работа? Кругом полно таких, кто пытается нажиться на стариках. Продиктуйте-ка мне ваше имя по буквам. Я бы хотел, чтобы Пичи разобрался, в чем здесь дело.

– Откуда вы знаете, что он не из тех людей, которые пытаются нажиться на стариках? – спросила я. – У кого вы навели о нем справки? Вы что, собираетесь и дальше проверять счета вашей матери, после того как вы предоставили ему право по своему усмотрению распоряжаться ее жизнью?

– Он сообщил мне название своей юридической фирмы. Я туда позвонил, и меня уверили в его честности и беспристрастности. А теперь, если вы будете так любезны продиктовать мне ваше имя…

– Но он вовсе не беспристрастен! – вскричала я. – Он хочет выселить вашу мать из нашего квартала. Он хотел усыпить собак; возможно, он надеется, что она умрет в больнице и он сможет продать ее дом такому же яппи, как и он сам…

Байрон перебил меня в свою очередь:

– Моя мать – очень сложный человек. Очень сложный. Я не был в Чикаго уже четыре года, когда я видел ее последний раз, она уже впадала в маразм. Конечно, она была маразматичкой все то время, что я ее знаю, но, по крайней мере, как-то умудрялась вести хозяйство. Однако четыре года назад я заметил, что она запустила свой дом до крайности. – Он повторил эту фразу, словно сам ее придумал и наслаждался ее звучанием. – Если бы не я, то ее лачуга была бы снесена первым же сильным ливнем. Она не могла вызвать рабочих и починить крышу. Она не могла убрать мусор во дворе. Могу поклясться, что она за восемьдесят лет ни разу не пользовалась пылесосом. Думаю, что ей пора перебраться в приют для престарелых или еще куда-нибудь, где о ней смогут позаботиться.

Он так разгорячился, что было слышно, как он задыхается. Я подумала, что сейчас не время говорить ему, что восемьдесят лет назад у большинства людей не было пылесосов.

– И меня нисколько не трогает то, что эти проклятые собаки сдохли, – продолжал он. – Она всегда была такой. Когда я был еще мальчишкой, я не мог никого привести домой, потому что все это зверье слонялось вокруг. Это было больше похоже на зоопарк, чем на дом, и все из-за того, что она всю жизнь мечтала стать ветеринаром, а вместо этого ей пришлось работать на фабрике, где делали коробки. Что ж, всем нам приходится расставаться со своими мечтами – я хотел быть архитектором, но у меня не было денег, получить соответствующее образование, так что вместо этого я стал бухгалтером. Но я же не наполняю свой дом чертежами и проектами домов. Я смирился. Мать так и не смогла этого понять. Она всегда думала, что правила и законы написаны для других, а не для нее, и вот теперь ей приходится познавать на своем горьком опыте, что это совсем не так.

Лично я всегда хотела играть в оркестре, но вместо этого поступила в юридическую школу. И я добивалась стипендии, работала по ночам и не отдыхала летом. Поэтому мне было трудно расплакаться над разбитыми мечтами Байрона, но я жалела миссис Фризелл.

– В ветеринарную школу очень трудно поступить, – сказала я вслух. – И могу поклясться, что шестьдесят пять лет назад для женщины это было практически невозможно.

– А я и не нуждаюсь в проклятых лекциях о правах женщин. Пока женщины не научатся как следует следить за своими детьми, они не заслуживают никаких других прав. Могу себе представить, что она сделала с моим отцом, чтобы выжить его из дома. Кто вы такая, черт вас возьми, чтобы читать лекции? Какую такую работу вы делаете для моей матери? Приносите ей учебники по ветеринарии? – насмешливо спросил он. – Что это за работа?

– Я юрист. И частный детектив.

– Если вы юрист, то что вы делаете для моей матери?

– Пытаюсь защитить ее собственность, мистер. Она очень беспокоится о своем имуществе.

– Я не видел… ах да. Вы уверяете, что выполняете для нее какую-то работу по частному соглашению. Что ж, я поговорю о вас с Пичи, и посмотрим, что он скажет, мисс Варшавски.

– Да, моя фамилия Варшавски, – бросила я. – И почему бы вам не записать и мой номер телефона. Запишите его рядом с номером Пичи, чтобы в следующий раз, когда на вас накатит чувство сыновней любви, вы смогли меня разыскать.

Он бросил трубку, прежде чем я успела назвать ему первые три цифры.

Я села на пол в гостиной, глядя на телефон. Моя мать умерла, когда мне было пятнадцать. До сих пор я иногда просыпаюсь ночью от тоски по ней, и от этого чувства я физически не могу дышать. Но я бы скорее согласилась переносить эту боль каждую ночь, чем дожить до шестидесяти лет и все еще пережевывать свою обиду и злость.

Голос моего желудка прервал нахлынувшие на меня угрюмые мысли. Мой желудок, пожалуй, наводил на меня куда большее уныние, чем все остальное, – я не завтракала, да и время ланча давно прошло. В кухне не прибавилось ничего более аппетитного, чем в начале недели. Я переоделась в легкие брюки и футболку, доехала до «Белмонт дайнер», купила поесть и двинулась к югу.

Глава 14
По следам Мартина Лютера

Прежнее жилье Митча на Тридцать пятой тоже представляло собой меблированные комнаты, но рангом повыше, чем заведение миссис Полтер. Дом – обшарпанный, выкрашенный белой краской особняк – блистал чистотой, начиная от добросовестно выскобленных ступеней и кончая гостиной, в которой мы и беседовали с миссис Кориолано, женщиной лет пятидесяти. Она объяснила мне, что этот дом достался ей от матери, которая начала сдавать комнаты, когда ее муж разбился, упав со строительных лесов, двадцать лет назад.

– В то время было трудно прожить на социальное пособие, а теперь это и вовсе невозможно; у мамы артрит, она не может ходить, не может подниматься по лестнице.

Я сочувственно покивала и перевела разговор на Митча Крюгера. Миссис Кориолано только всплеснула руками. Он жил у них на протяжении трех лет. Его привел еще один квартиросъемщик, Джейк Соколовски, такой обязательный, порядочный мужчина, и, конечно, они с радостью согласились поселить у себя его друга. Но мистер Крюгер никогда не платил за жилье вовремя. Ни разу. И поздно ночью вваливался до смерти пьяный, будил мать миссис Кориолано, у которой был очень чуткий сон. Что ей оставалось делать? Она много раз делала предупреждение, давала отсрочку, но в конце концов ей пришлось выставить его отсюда.

– Когда он был пьян, он курил прямо в постели и так засыпал, не потушив огня. Нам повезло, что это случилось в одну из маминых бессонных ночей. Она почувствовала запах дыма, закричала, я проснулась и сама потушила огонь. В противном случае мы бы теперь ночевали на скамейках в Грант-парке.

Она не видела Митча с того дня после пожара, когда заставила-таки его уйти, но она была рада помочь мне поговорить с Соколовски. Он сидел на заднем дворе и спал, держа в руках воскресный номер «Геральд стар». Мы познакомились с ним три года назад, когда он вместе с мистером Контрерасом и Крюгером попытался отстоять клинику Лотти. Когда я его разбудила, было ясно, что он не узнал меня, но, как и Митч, с энтузиазмом стал вспоминать ту битву.

Исчезновение Митча не особенно беспокоило Соколовски.

– Наверное, отсыпается где-нибудь после попойки. Не похоже на Сэла, чтобы он волновался о таких чудаках, как Митч. Он, верно, перепил того пойла, которое называет граппой.

Но поскольку я настаивала, он стал вспоминать, когда же в последний раз видел Митча. После долгих колебаний он пришел к заключению, что это было днем в прошлый понедельник. Митч зашел по пути, чтобы уговорить Джейка пойти с ним выпить.

– Но я знаю, что такое выпивать вместе с Митчем. Это кончается тем, что приходится тащить его домой или платить за разбитое стекло.

Как и предположила Тесси, у Митча был свой излюбленный бар рядом с домом Кориолано – заведение Пола на углу Тридцать шестой и Сили. Джейк был уверен, что именно туда Митч и отправился в понедельник. Высказав это соображение, он вновь закрылся спортивной газетой, а я направилась обратно к дому.

Я поблагодарила миссис Кориолано за помощь и пошла к заведению Пола. Это было помещение, обставленное простой тяжелой мебелью, более спартанского вида, чем у Тесси. В кабаке с полдюжины мужчин, смотревших бейсбольный матч по маленькому цветному телевизору, который висел на стене позади бара. Бармен, лысый мужчина лет шестидесяти с лишним, с огромными кулаками и кругленьким брюшком, жевал зубочистку. Он стоял, прислонившись к стене в конце бара, и смотрел по телевизору игру, при этом не забывая заново наполнять кружки своих клиентов. На меня он не обращал никакого внимания.

Я почтительно подождала, пока Оззи Гиллен не продемонстрирует свои блестящие способности, и затем в сотый раз принялась задавать свои дежурные вопросы. В том месте, где Митча хорошо знали, я не пыталась выдавать себя за его племянницу, а просто объяснила, что я – друг мистера Контрераса. Никто из посетителей бара его не знал, но все они знали Митча, равно как и бармен.

– Я знаю, что Тони наконец-то выставила его из дома, – проговорил он, передвигая зубочистку в угол рта. – Он пытался найти комнату здесь, в округе, но никто из нас не раскололся: мы слишком хорошо знаем этого парня.

– Когда вы видели его в последний раз?

Они некоторое время посовещались, но «Сокс» вновь перешел в наступление, прежде чем они успели прийти к какому-нибудь решению. Джейку Моррису в этот день явно не везло. Полупериод продолжался так долго, что вся компания забыла и про меня, и про Митча Крюгера. Мне пришлось повторить свой вопрос, когда они в последний раз видели его.

– Должно быть, в понедельник, – наконец ответил бармен. – Он поставил всем выпивку. Когда у Митча есть деньги, он щедрый малый. И еще спросили, не достался ли ему крупный выигрыш. Он сказал, что нет, но в недалеком будущем он разбогатеет. А он не из тех, кто забывает своих друзей.

Никто из них больше не смог добавить ничего, хотя все и подтвердили, что Митч щедр, когда у него водятся деньжата. По прошествии недели они не могли вспомнить, куда он направился, когда вышел из бара, и сказал ли что-нибудь еще по поводу того, каким образом он собирается разбогатеть. Я осталась еще ненадолго, чтобы посмотреть, с каким же счетом проиграют «Тигры», а потом поехала на северо-восток в сторону Петли.

После звонка Дику в пятницу вечером я не переставала раздумывать, что же мне делать с Тоддом Пичи. Во всяком случае, я сказала Дику, что занимаюсь делом Пичи. Я не могла допустить, чтобы это осталось пустой угрозой. Кроме того, я действительно хотела сделать что-нибудь с этой мелкой тварью. Но из-за всех волнений и унижений я не могла ничего придумать, пока не увидела Джейка Соколовски, дремавшего под листами «Геральд стар».

На Саут-Луп пока не было тех маленьких магазинчиков, которые обычно бывают открыты в воскресенье. Я беспрепятственно припарковала машину напротив Палтиней-Билдинг. В здании, где находится мой офис, нет ни швейцара, ни охраны, чтобы держать двери открытыми в выходные. Наш управляющий, Том Царник, запирает парадную дверь в полдень в субботу и открывает ее в семь утра в понедельник. Время от времени он даже находит кого-нибудь, чтобы вымыть пол в вестибюле. Я перебрала свою связку ключей в поисках широкого медного ключа, который отодвигал засов на входной двери и поворачивал тугой замок. Каждый раз, когда я наношу сюда визиты по воскресеньям, я торжественно клянусь себе принести банку с графитовым порошком, чтобы протереть механизм замка. Но это бывает так редко, что между двумя визитами я успеваю забыть о своем обещании.

Царник отключил питание лифта и запер пожарный выход, ведущий на лестницу. Он делает это не из соображений безопасности, а по причине глубокой неприязни ко всем, кто арендует помещение. Я уже давно сделала себе копии ключей от лифта и от двери на лестницу, но на этот раз решила воспользоваться лестницей. Связываться с нашим лифтом слишком рискованно: мне вовсе не улыбалось просидеть в нем семнадцать часов – до семи утра следующего дня.

Поднявшись в свой офис, я попыталась дозвониться Мюррею Райерсону из «Геральд стар». Его не было ни на работе, ни дома. Я оставила свое сообщение в обоих местах и стянула чехол со старой пишущей машинки «Оливетти», которая принадлежала еще моей матери. Я пользовалась ею для того, чтобы печатать счета и письма. Это был один из немногих предметов, которые достались мне в наследство от мамы. Присутствие этой машинки согревало меня все шесть лет, что я училась в университете в Чикаго. Даже теперь я не могла сменить ее на компьютер, не говоря уже об электрической пишущей машинке. Помимо всего прочего, печатание на этой машинке укрепляет мышцы кисти.

Я как следует обдумала текст и начала печатать.

«Почему Тодд Пичи из „Кроуфорд, Мид, Уилтон и Данвитти“ так стремился получить официальные полномочия на ведение дел Харриет Фризелл, что даже заставил представителя отдела суда по утверждению завещаний прийти к ней в больничную палату округа Кук? Почему первым действием, которое он предпринял, став ее официальным опекуном, было усыпление ее собак? Было ли это его единственной целью, когда он устанавливал над ней опеку, или у него есть также какие-то планы в отношении ее собственности? Поддерживает ли компания „Кроуфорд, Мид“ действия Пичи? И если да, то почему? Любознательные умы могли бы этим заинтересоваться».

Я подписалась под письмом и сделала пять копий – единственной моей уступкой современности был настольный копировальный аппарат. Одну копию я положила в папку с надписью «Фризелл» и поставила ее туда, где хранились дела моих клиентов. Второй экземпляр я запечатала в конверт – для Мюррея. Еще четыре я собиралась доставить лично: три – в фирму Дика, один – для самого Дика, один – для Тодда и еще один – для Лея Уилтона, одного из старших партнеров, которого я знала. Оригинал был адресован в «Чикаго лойер».

После этого я приехала к новому зданию на Ла-Салль, куда в прошлом году переехала компания «Кроуфорд, Мид». Это было одно из моих любимых зданий в этой части города, с закругленным фасадом цвета янтаря, который повторял очертания линии горизонта на закате. Я не отказалась бы иметь здесь офис. Этот пункт был вторым в моем списке приобретений после новой пары кроссовок.

Охранник в холле досматривал по телевизору тот матч, который я смотрела в баре Пола. Он махнул мне, чтобы я расписалась в списке посетителей, но после этого его уже нисколько не заботило, что я делаю, лишь бы я не отрывала его от финала игры. На этаже работал только один лифт. Его кабина была обита бледно-оранжевой тканью, чтобы гармонировать с янтарной отделкой самого здания. Лифт поднял меня на тридцатый этаж, что заняло секунд двадцать.

Из прежней штаб-квартиры «Кроуфорд, Мид» перевезла сюда резные деревянные двери. Как только вы видели эти массивные двери, утопленные в стенах, обтянутых мягкой серой материей, вы сразу понимали, что вам придется заплатить не менее трех сотен долларов в час за привилегию шепотом повиниться в своих грехах перед теми первосвященниками, что находятся за этими дверями.

Двери были закрыты. Я хотела было достать свою отмычку и лично положить свои послания на столы их адресатам, но в дальнем конце, за дверью, услышала приглушенные голоса. Несомненно, молодые кадры трудятся не покладая рук, стараются внести свой вклад в благосостояние фирмы. В двери не было прорези для писем. Я облизала края конвертов и прилепила их к двери так, чтобы сразу бросались в глаза напечатанные на них имена Дика, Тодда и Лея Уилтона, подчеркнутые красным. Я чувствовала себя Мартином Лютером, сражающимся с папой в Виттенберге.

Контора «Чикаго лойер» была закрыта. Опустив оригинал письма в прорезанное в двери отверстие для почты, я решила, что заработала свой обед. На обратном пути я остановилась у супермаркета, купила фрукты, свежий йогурт и говяжью вырезку и цыплят, чтобы положить их в морозильник. Кроме того, в рыбном отделе была свежая, аппетитно выглядевшая лососина. Я купила две порции, поджарила и пригласила мистера Контрераса пообедать со мной на маленькой задней веранде.

Прежде чем представить ему отчет о поисках Митча Крюгера, я должна была рассказать о собаках миссис Фризелл. Услышав мой рассказ, он рассердился и расстроился одновременно.

– Я знаю, что вы считаете, будто я не могу справиться с Пеппи, но почему вы не могли взять сюда тех собак? Они бегали бы на заднем дворе и никому бы не мешали.

Когда он закончил, я чувствовала себя страшной негодяйкой. Я должна была устроить их получше. Я просто не ожидала, что Тодд Пичи зайдет так далеко и сделает все настолько быстро и жестоко.

– Мне очень жаль, – виновато проговорила я. – После всех тех лет, что мне приходилось работать со всей людской грязью и гадостью, я должна была предвидеть, как они с Крисси могут поступить. Просто никогда не ждешь, что подобное может произойти рядом с тобой.

Он ласково похлопал меня по руке:

– Да, дочка, я знаю. Мне не следовало так на вас набрасываться. Просто я подумал о тех бедных беспомощных зверях… а ведь это могли бы оказаться Пеппи и ее щенки. Но я не хочу укорять вас больше, чем вы сами себя корите. Что вы собираетесь делать? С этими Пичи, я хочу сказать.

Я рассказала ему, что сделала сегодня днем. Он был разочарован: он надеялся, что я предприму что-нибудь более решительное и жесткое. В конце концов он согласился, что мы должны действовать осторожно и не переступать закон. После нескольких бокалов граппы он ушел помрачневший, но не такой разъяренный, как я опасалась.

В понедельник утром я хотела в первую очередь заехать в отдел суда по утверждению завещаний, но прежде чем прозвенел будильник, Дик разбудил меня своим звонком. Было еще только половина восьмого. Его четкий, отрывистый баритон ударил мне в уши, прежде чем я успела проснуться настолько, чтобы понять, что происходит.

– Подожди, Дик. Ты меня разбудил. Можно, я перезвоню тебе через десять минут?

– Нет, нельзя, черт тебя побери! Как ты посмела приклеить конверты к двери нашего офиса? Неужели никто никогда не говорил тебе, что существует почта?

Я села в постели и протерла глаза:

– Ах так, тебя не устраивает не их содержание, а то, что кто-то прикоснулся к священным дверям фирмы? Ну что ж, я приду с тряпкой и порошком и вычищу их до блеска.

– Нет, черт возьми, меня как раз не устраивает содержание. Как ты смеешь выносить на всеобщее обозрение совершенно частное дело? К счастью, я пришел до того, как здесь появился Лей, и забрал его копию…

– Как хорошо, что я принесла их лично, – перебила я его. – Тебе бы светил арест за вскрытие чужой почты вместо простого обвинения в невоспитанности за то, что ты читаешь чужие письма.

Он продолжал, не обращая внимания на мою реплику:

– Я позвонил Августу Дикерсону из «Лойера». Он мой личный друг. Думаю, что могу рассчитывать на то, что ему удастся перехватить любые упоминания о частных делах Тодда.

– Почему ты просто не скажешь «запретить»? – раздраженно спросила я. – Раз ты еще не вырос из того возраста, когда тебе нужно было демонстрировать, как много ты знаешь блестящих юридических терминов? Ты напоминаешь мне тех врачей с северо-запада, которые всегда надевают свои докторские мантии, когда отправляются через улицу в бакалейную лавку… Неужели ты в самом деле можешь помешать «Чикаго лойер» напечатать мое письмо? А как насчет «Геральд стар»? Маршал Таунли тоже твой личный друг? Или он только клиент «Кроуфорд, Мид»? – Таунли был главным редактором газеты.

– Ты знаешь, что я не могу разглашать список наших клиентов, – отрезал он.

Я придала своему голосу оттенок смирения:

– Дело в том, что я уже отослала копию письма знакомому журналисту. Он, возможно, и не сможет ничего сделать, но то, что ты лезешь из кожи вон, чтобы избежать официальной огласки, – вот это уже для меня новость, Дик. Тебе следует сказать своей секретарше, чтобы она была готова к звонку Мюррея Райерсона. А я пошлю по почте еще одну копию для Лея Уилтона. Может быть, тебе удастся подкупить клерка в офисе, чтобы он принес тебе это письмо, когда оно прибудет.

Его последние слова, обращенные ко мне, были очень далеки от заверений в вечной дружбе.