Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"
Автор книги: Томас Энгер
Соавторы: Кристофер Райх,Сара Парецки,Эрик Амблер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 176 (всего у книги 259 страниц)
Я похолодел.
– Вы хотите сказать, – ровно сказал я, – что в случае отказа от, как вы это называете, сотрудничества против меня будет выдвинуто это абсурдное обвинение?
Он промолчал, закурил четвертую по счету сигарету, задул пламя и оставил ее слегка прилипшей к губам. Он выпустил струйку дыма и пристально посмотрел на голую стену, словно это была картина, а он – галерейщик, решающий покупать ее или нет.
– Фотоаппарат, – задумчиво сказал он, – мог быть подменен по трем причинам. Кому-то захотелось вам насолить. Кому-то понадобилось срочно избавиться от снимков. Наконец – случайность. Первый вариант, полагаю, можно отбросить. Слишком сложно. Нет никакой гарантии, что вы: (а) решите проявить пленку на месте и (б) аптекарь обратится в полицию. Вторая гипотеза вообще практически невероятна. Снимки представляют определенную ценность, и возможность избавления от них равна нулю. К тому же пленке, пока она остается в аппарате, ничего не грозит. В общем, я думаю, что это случайность. Фотоаппараты – одной марки, в одинаковых футлярах. Вы сами это фактически подтвердили, не обнаружив никакого различия. Но где и когда произошла подмена – вот вопрос. Не в Ницце, вы же сказали, что взяли с собой аппарат в гостиницу и положили в багаж. Не в пути, потому что он все время находился под замком в чемодане. Выходит, подмена произошла в «Резерве». И если она была случайной, то произойти это могло только в общественном месте. Теперь – когда? А теперь скажите, вчера, во время завтрака, аппарат был при вас? И кстати, где вы завтракали?
– На террасе.
– И аппарат был при вас?
– Нет. Я оставил его в холле, на стуле, собрался взять потом, по дороге в сад.
– В котором часу вы завтракали?
– Примерно в половине девятого.
– А в сад когда пошли?
– Около часа спустя.
– И там фотографировали?
– Да.
– А вернулись в гостиницу когда?
– Часов в двенадцать.
– И чем занялись?
– Прошел прямо к себе в номер и вынул пленку.
– Выходит, перед тем как начать фотографировать своих ящериц, аппарат вы нигде не оставляли, кроме как на час, между половиной девятого и половиной десятого?
– Именно так.
– И в течение этого часа он лежал на стуле рядом с дверью, ведущей в сад.
– Да.
– А теперь подумайте хорошенько. Находился ли аппарат в том же положении, в каком вы его оставили?
Я сосредоточился.
– Да нет, пожалуй, – сказал я наконец. – Я оставил футляр висящим на спинке стула. А взял с сиденья другого стула. Помню, еще подумал, что, наверное, кто-то из персонала гостиницы переложил, решил, что так надежнее будет.
– А не висит ли он там, где вы его оставили, не посмотрели?
– Да нет, с чего бы? Я увидел, что он лежит на сиденье стула и взял его. Зачем еще глядеть куда-то?
– Вы могли бы заметить, что футляр все еще висит на спинке того, первого, стула.
– Вряд ли. Ремень длинный, так что сам футляр свисает ниже сиденья стула.
– Хорошо. Таким образом, ситуация выглядит так. Вы вешаете футляр на спинку стула. Возвращаясь, видите, что на другом стуле лежит такой же аппарат. Принимаете его за свой, берете, а на самом деле ваш аппарат висит там, где вы его и оставили, – на спинке того, первого, стула. Далее, вероятнее всего, владелец второго аппарата появляется в холле, обнаруживает, что он исчез, оглядывается по сторонам и видит ваш.
– Вполне возможно.
– За завтраком были все постояльцы гостиницы?
– Не знаю. В «Резерве» восемнадцать номеров, но не все из них заняты, а я приехал только накануне вечером. Так что нет, не знаю. Но всякий, кто спустится вниз, холла, где стоят стулья, не минует.
– В таком случае, милый мой Водоши, мы можем с большой степенью уверенности утверждать, что один из нынешних постояльцев «Резерва» – именно тот человек, у которого есть фотоаппарат и который сделал эти снимки. Но кто конкретно? Полагаю, что официантов и другую обслугу можно оставить в стороне, все это люд местный или из соседних деревень. Разумеется, мы все проверим, но вряд ли это что-то даст. Помимо того, имеются десять постояльцев, а также управляющий Кохе и его жена. Итак, Водоши, преступник взял ваш аппарат, такой же, как этот вот «Цейсс Айкон Контакс». Вы, конечно, понимаете, что мы не можем арестовать всех обитателей пансиона и устроить тотальный обыск багажа каждого. Не говоря уж о том, что некоторые из них иностранцы и придется иметь дело с консулами, к тому же мы можем просто не найти аппарат. Обыск насторожит преступника, и мы окажемся бессильны. Расследование, – с нажимом продолжал он, – должен провести тот, кто не вызывает ни малейших подозрений, кто способен, не привлекая особого внимания, узнать, кого здесь видели с фотоаппаратом «Контакс».
– Это вы обо мне, что ли?
– Да. Вам надо просто разузнать, у кого здесь есть аппараты. Те, у кого они есть, но не «Контаксы», могут вызывать меньшее подозрение, чем те, у кого их нет вовсе. Видите ли, Водоши, человек, у кого оказался ваш аппарат, возможно, уже знает о происшедшей подмене. В таком случае находку он где-нибудь припрятал, иначе в нем могут заподозрить владельца того аппарата, которым сделаны снимки в Тулоне. Не исключена также возможность, – мечтательно добавил он, – что он попытается вернуть свой аппарат. Это вам тоже следует иметь в виду.
– Вы шутите, конечно?
Он холодно посмотрел на меня.
– Поверьте, друг мой, будь у меня иной выбор, я бы был только счастлив. Ума у вас, судя по всему, не палата.
– Но ведь я арестован. А вы наверняка, – едко заметил я, – не сможете убедить комиссара освободить меня.
– Вы остаетесь под арестом, но будете выпущены под честное слово. О том, что вы задержаны, знает только Кохе. Мы заходили к вам в номер. Ему это не понравилось, но мы разъяснили, что дело связано с паспортом и мы здесь с вашего разрешения. Вы заявите, что произошло недоразумение и задержали вас по ошибке. Докладывать будете лично мне, каждое утро, по телефону. Звоните с почты, из деревни. Если понадоблюсь в другое время, связывайтесь со мной через комиссара.
– Но в субботу утром я должен быть в Париже. В понедельник начало семестра.
– Вы уедете, когда вам это позволят. И не вздумайте связываться с кем-либо за стенами «Резерва», кроме полиции, разумеется.
Меня охватило угнетающее чувство беспомощности. Я вскочил на ноги.
– Это шантаж! – в отчаянии вскричал я. – А как же моя работа?
Бегин тоже встал и посмотрел на меня. Из-за тучности он казался не выше среднего роста, но чтобы заглянуть в его глазки, мне приходилось поднимать голову.
– Слушайте, Водоши, – заговорил он, и в его нечеловеческом голосе прозвучала нота, более угрожающая, нежели все злобные нападки комиссара. – Вы останетесь в «Резерве» ровно столько, сколько вам велят. А если попытаетесь бежать, вас снова арестуют, и я лично позабочусь о том, чтобы вас посадили на пароход и доставили в Дубровник, а ваше досье оказалось в руках югославской полиции. Чем скорее мы отыщем того, кто сделал эти снимки, тем раньше вы сможете уехать. И никаких шуток, и никаких писем, кому бы то ни было. Либо вы будете делать то, что вам говорят, либо вас депортируют. Да и вообще, если не депортируют, считайте, что вам сильно повезло. Понятно?
Понятно. Еще как понятно.
Через час я шагал по дороге, ведущей из комиссариата в деревню. На плече у меня болтался «Контакс». Сунув руку в карман, я нащупал листок бумаги, на котором были отпечатаны имена постояльцев «Резерва».
Времени было примерно половина шестого, и покачивающиеся у причала лодки уже накрыла тень. Проходя мимо, я бросил беглый взгляд на аптеку. В переулке играли ребятишки. Не глядя под ноги, наткнулся на кого-то из них, это была маленькая девочка. Она упала и оцарапала колено. Фотоаппарат соскользнул с плеча, я нагнулся, но не успел ни поднять его, ни девочке помочь подняться, как она с криком бросилась прочь. Преследуемый шестью-семью мальчишками и девчонками, выкрикивавшими всякие дразнилки, я двинулся дальше, к вершине холма. Они распевали в унисон:
Привет, Тонтон, привет, Тинтин,
Старик, говнюк, кретин.
Когда я наконец добрался до «Резерва», Кохе был у себя в кабинете и перехватил меня на пути в номер. На нем были джинсы, сандалии и maillot;[201]201
Майка, футболка (фр.).
[Закрыть] судя по мокрым волосам, он только что вышел из ванной. Ничего управленческого в его долговязой, худощавой, сутулой фигуре и сонных манерах не усматривалось.
– А, это вы, месье, – слабо улыбнулся он. – Вернулись? Надеюсь, ничего серьезного? Утром здесь была полиция. Мне сказали, что вы разрешили им взять свой паспорт.
Я постарался придать себе как можно более сердитый вид.
– Да нет, ничего серьезного. Запутались в именах и лицах, а потом черт знает сколько времени потратили, чтобы разобраться. Я принес официальную жалобу и заявил протест. Они всячески извинялись, но мне от того не легче. Французская полиция – это чистое посмешище.
Сохраняя серьезный вид, Кохе выразил свое изумление и возмущение, а также восхитился моей выдержкой. Я его явно не убедил, что и неудивительно. Слишком уж я ослаб, чтобы убедительно сыграть роль разгневанного гражданина.
– Между прочим, месье, – заметил он, когда я уже поднимался по лестнице, – насколько я понимаю, в субботу утром вы съезжаете?
Итак, ему не терпелось избавиться от моего присутствия. Я сделал вид, что задумался.
– Да, поначалу была такая мысль, но не исключено, что на день-другой задержусь. Если, конечно, – добавил я с грустной улыбкой, – у полиции не будет возражений.
– Ну что ж, добро пожаловать, – сказал он после мгновенного замешательства и без всякого энтузиазма.
Поворачиваясь, я заметил – хотя, быть может, мне это только показалось, – что он смотрит на фотоаппарат.
4«Разведка местности»
Последующие два часа мне вспомнить довольно трудно. Знаю только одно: когда я добрался до своего номера, меня занимал единственный вопрос – есть ли поезд из Тулона в Париж в воскресенье днем? Припоминаю, я бросился к чемоданам и принялся лихорадочно рыться в поисках расписания.
Может показаться странным: перед лицом большой, настоящей беды меня занимала такая ерунда, как расписание поездов до Парижа. Но в стрессовых ситуациях люди и впрямь странно ведут себя. Пассажиры тонущего судна возвращаются к себе в каюты, чтобы успеть захватить какие-то мелкие личные вещи, когда за борт спускают последнюю спасательную шлюпку. На пороге смерти, глядя в глаза вечности, люди тревожатся о маленьких неоплаченных счетах.
Меня же беспокоила перспектива опоздать к началу занятий в понедельник. Месье Матис – человек в высшей степени пунктуальный. Он терпеть не мог, когда кто-то опаздывал – ученики ли, преподаватели. Неудовольствие свое он высказывал в самых едких выражениях и громким голосом, выбирая момент, когда это должно было произвести особенно сильное впечатление на публику. Разнос обычно происходил несколько позже совершенного проступка. И ожидание выматывало.
«Если, – рассуждал я, – удастся сесть на поезд в Тулоне в воскресенье днем, то в школу я успеваю». Вспоминаю, какое облегчение я испытал, обнаружив, что есть поезд, прибывающий в Париж в понедельник в шесть утра.
Голова у меня была словно в тумане. Бегин ясно сказал, что в субботу мне отсюда не вырваться. Кошмар! Месье Матис будет очень недоволен. А если уехать в воскресенье, успею ли я в Париж вовремя? Да, слава Всевышнему, успею! Все хорошо.
Если бы в тот момент кто-нибудь сказал, что и в воскресенье мне выбраться не удастся, я бы только недоверчиво рассмеялся. Но в этом смехе были бы истерические нотки, потому что, сидя на полу, рядом с открытым чемоданом, я чувствовал, как меня все сильнее охватывает страх. Сердце колотилось, а дыхание стало частым, как при беге. Я судорожно глотал слюну, испытывая странное ощущение, будто таким образом можно унять сердцебиение. В результате мне очень захотелось пить, и через некоторое время я поднялся, подошел к умывальнику и налил себе воды в стакан для зубной щетки. Потом вернулся на место и пнул ногой крышку чемодана. В тот же момент услышал, как в кармане хрустнул лист бумаги, переданный мне Бегином. Я сел на кровать.
Не меньше часа, наверное, сидел я, тупо вглядываясь в буквы и слова. Я читал и перечитывал их. Имена казались шифром, бессмысленным набором знаков. Я закрыл глаза, снова открыл, прочитал в очередной раз. Эти люди мне не были знакомы. День назад я остановился в гостинице с большой прилегающей территорией. При встрече за едой я раскланивался со всеми. Не более того. Со своей плохой памятью на лица, столкнувшись с любым из них на улице, я скорее всего прошел бы мимо. Тем не менее у кого-то из них был мой фотоаппарат. Один из тех, с кем я здоровался, – шпион. Кому-то из них заплатили, чтобы он (или она) тайно проник в военную зону, сфотографировал укрепления и орудия, так чтобы однажды военные корабли подошли на близкое расстояние и открыли прицельный огонь, который разнесет на куски бетонные укрепления и орудия, уничтожит людей. И в моем распоряжении было два дня, чтобы выяснить, кто это.
В голове мелькнула глупая мысль, что сами имена выглядели вполне безобидно.
Месье Робер Дюкло. Франция, Нант
Месье Андре Ру. Франция, Париж
Мадемуазель Одетт Мартен. Франция, Париж
Мистер Уоррен Скелтон. США, Вашингтон, округ Колумбия
Мисс Мэри Скелтон. США, Вашингтон, округ Колумбия
Герр Вальтер Фогель. Швейцария, Констанц
Фрау Хульде Фогель. Швейцария, Констанц
Майор Герберт Клэндон-Хартли. Англия, Бакстон
Миссис Мария Клэндон-Хартли. Англия, Бакстон
Герр Эмиль Шимлер. Германия, Берлин
Альберт Кохе (управляющий). Швейцария, Шафхаузен
Сюзанна Кохе (его жена). Швейцария, Шафхаузен.
Такой список можно составить почти в любом маленьком пансионате на юге Франции. Всегда найдется английский военный с женой. Американцы, может, встречаются не всегда, но часто. Швейцарцы, ну и, чтобы разбавить эту публику, несколько французов. Немец – это, конечно, странновато, но не слишком. А швейцарец в роли управляющего так и вовсе ничего особенного.
Ну и что мне прикажете делать? С чего начать? Тут я вспомнил указания Бегина насчет фотоаппаратов. Надо было выяснить, у кого из этих людей есть аппарат, и доложить ему. Я с радостью ухватился за эту зацепку.
Самое простое и очевидное – затеять разговор со всеми по очереди, один на один или попарно, и между делом подойти к фотографии. «Между прочим, – скажу я, – это не вас я тут на днях видел с камерой в руках?» «Нет, – ответят мне, – никакой камеры у меня нет». Или: «Да, хотя вряд ли что-нибудь получится. У меня всегда выходят плохие снимки». А я хитро и коварно замечу: «Ну, все зависит от техники». «Пожалуй, – последует ответ, – но у меня дешевый аппаратик».
Впрочем, нет, не пойдет. Начать стоило с того, что мои разговоры никогда не шли так, как задумано. Когда со мной заговаривают, я, как правило, ограничиваюсь ролью слушателя. Но было и еще кое-что. Предположим, шпион уже обнаружил, что его снимки пропали, а вместо бетонных укреплений и орудий у него на фотографиях веселые сцены карнавала в Ницце. Даже если он сразу и не сообразил, что в руках у него чужой фотоаппарат, он точно заподозрил неладное и будет настороже. Любой, кто заговорит с ним о фотографии, немедленно вызовет подозрения. Нет, нужно было придумать какой-то более изощренный ход. Мне не терпелось приступить к делу.
Я взглянул на часы. Без четверти семь. Из окна было видно, что на скамейке все еще кто-то сидит. Я заметил пару ботинок и короткую тень, падающую на полоску песка. Пригладив волосы, я вышел наружу.
Иные заводят знакомство с величайшей легкостью. Иные обладают некоей таинственной гибкостью ума, которая позволяет им быстро приспосабливаться к ходу мыслей незнакомца. Они мгновенно проникаются его интересами. Они улыбаются. Незнакомец улыбается в ответ. Следует обмен репликами. Не проходит и минуты, как они уже друзья, мило болтающие о разных пустяках.
Я такого дара лишен. Сам я первым вообще разговор не начинаю, ко мне должны обратиться. Но даже в этом случае волнение, помноженное на страстное желание выглядеть доброжелательным, порождает либо чопорность, либо, напротив, чрезмерную развязность. В результате незнакомцы находят меня либо человеком замкнутым и высокомерным, либо ожидают какого-нибудь подвоха с моей стороны.
Тем не менее, спускаясь по каменным ступеням к пляжу, я твердо решил, что хоть раз попробую избавиться от своей застенчивости. Следует быть открытым и добросердечным, надо придумать что-нибудь забавное, затеять разговор, вести себя непринужденно. Это работа.
Маленький пляж уже полностью был в тени, и легкий ветерок с моря раскачивал кроны деревьев; впрочем, было все еще тепло. За спинками лежаков можно было увидеть две мужские и две женские головы; спустившись до конца лестницы, я услышал, что их обладатели пытаются говорить друг с другом по-французски.
Я прошел несколько шагов по песку, уселся неподалеку от лежаков рядом с козлами, на которых красили какой-то ялик, и устремил взгляд в море.
Бегло посмотрев в ту сторону, я увидел, что ближе всего ко мне сидят молодой человек лет двадцати трех и девушка лет двадцати. Они были в купальных костюмах, и наверняка именно их загорелые ноги я видел нынче утром с террасы. Судя по их французскому, это были американцы, Уоррен и Мэри Скелтон.
Двое других сильно отличались от них: это была пожилая и очень тучная пара. Помнится, их я уже видел. У мужчины было лоснящееся лунообразное лицо и торс, напоминающий издали почти идеально сферическую форму. Отчасти такому впечатлению способствовали темные брюки с короткими и узкими штанинами. Пояс, и без того высокий, благодаря тугим подтяжкам облегал его круглое тело едва ли не на уровне подмышек. В брюки была заправлена тенниска с расстегнутым воротом, куртки на нем не было. Он словно сошел с карикатур «Симплициссимуса». Его жена – а это явно были швейцарцы – оказалась чуть повыше его и выглядела очень неопрятно. Она все время смеялась, а когда не смеялась, то казалось, что вот-вот засмеется. Муж от жены не отставал. Оба производили впечатление людей простодушных и непринужденных, как дети.
Похоже, Скелтон пытался объяснить герру Фогелю суть американской политической системы.
– Il y a, – терпеливо растолковывал он, – deux parties seulement, les Républicaines et les Democrates.[202]202
У нас только две партии – республиканцы и демократы (фр.).
[Закрыть]
– Oui, je sais bien, – живо перебил его герр Фогель, – mais quelle est la différence entre les deux? Est-ce-que les Républicaines sont des socialistes?[203]203
Это понятно, но в чем разница между ними? Республиканцы – это социалисты? (фр.)
[Закрыть]
Молодые американцы издали вопль ужаса. Швейцарцы радостно захохотали. За дело взялась мисс Скелтон. Впрочем, ее французский был не многим лучше, чем у брата.
– Mais non, Monsieur. Ces sont du droit – tous les deux. Mais les Républicaines sont plus au droit que les Democrates. Ca c'est la différence.[204]204
Да нет же, месье. И те и другие правые. Но республиканцы правее демократов. В этом и состоит различие (фр.).
[Закрыть]
– Il n'y a pas de socialistes aux Etats-Unis?[205]205
А социалистов в Соединенных Штатах нет? (фр.)
[Закрыть]
– Oui, il у a quelques-uns mais on s'appelle.[206]206
Есть, есть немного, которые так себя называют… (фр.)
[Закрыть] – Она споткнулась и беспомощно повернулась к брату. – Слушай, как будет по-французски «радикалы»?
– Попробуй так и сказать: radicals.[207]207
Которые называют себя радикалами (фр.).
[Закрыть]
– On s'appelle radicals, – с сомнением в голосе договорила девушка.
– Ah oui, je comprend,[208]208
Понимаю (фр.).
[Закрыть] – кивнул герр Фогель и быстро передал смысл сказанного жене на немецком.
Фрау Фогель осклабилась.
– Говорят, – продолжал ее муж на своем убогом французском, – что во время выборов решающую роль играют гангстеры (гарнгстиерс, в его огласовке). Это что – вроде как партия центра? – Сказано это было с видом человека, переводящего ни к чему не обязывающий разговор на серьезные рельсы.
Девушка беспомощно усмехнулась. Ее брат, набрав в грудь побольше воздуха, принялся с величайшим тщанием объяснять, что к чему, и, к явному изумлению герра Фогеля, выяснилось, что девяносто девять процентов жителей Соединенных Штатов в жизни не видели гангстера, а покойный Джон Диллинджер – далеко не типичный гражданин этой страны. Но его французский скоро иссяк.
– Il у a, sons doute, – признал он, – une quantité de… quelque.[209]209
Несомненно, у нас есть некоторое количество… несколько (фр.).
[Закрыть] Мэри, – жалобно сказал он, – как, черт возьми, будет по-французски «взяточник»?
Вот тут-то удача мне и улыбнулась. Возможно, преподавание вырабатывает некий учительский импульс, что-то вроде чувства голода или страха, которые стоят превыше любых социальных ограничителей.
– Chantage – вот подходящее слово, – подсказал я.
Все повернулись ко мне.
– О, спасибо большое, – сказала девушка.
У ее брата загорелись глаза.
– Вы что, по-французски говорите так же свободно, как по-английски?
– Да.
– В таком случае, – с некоторым металлом в голосе сказал он, – не откажите в любезности объяснить этому недоумку слева от нас, что слово «гангстер» в Америке пишется со строчной буквы, а в конгрессе они не представлены. По крайней мере в открытую. Можете также добавить, что, коли на то пошло, в Америке не все дрожат от страха пред японским вторжением, что пища у нас содержится не только в консервных банках и не все живут в Эмпайр-Стейт-билдинг.
– С удовольствием.
Девушка улыбнулась:
– Мой брат шутит.
– Ничуть! Этот тип просто чокнутый! Надо, чтобы кто-нибудь его просветил.
Фогели прислушивались к нам со смущенной улыбкой. Я перевел сказанное на немецкий, стараясь по возможности смягчать выражения. Они покатились со смеху. Между взрывами смеха герр Фогель пояснил, что американцев просто нельзя дразнить. Партия гангстеров! Эмпайр-Стейт-билдинг! Новые раскаты смеха. Швейцарцы явно были не так уж и наивны.
– Что это они? – вскинулся Скелтон.
Я перевел. Он ухмыльнулся:
– А ведь по виду не скажешь, что они себе на уме, верно? – Молодой человек нагнулся, чтобы разглядеть Фогелей получше. – Вот так подрывается вера в человека. Кто они, немцы?
– Нет, швейцарцы.
– Старикан, – заметила девушка, – выглядит точь-в-точь как Труляля и Траляма[210]210
Персонажи сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье».
[Закрыть] на картинках Теньела. Чего это он так штаны носит?
– Наверное, швейцарская мода, – предположил ее брат.
Объект обсуждения настороженно смотрел на нас. Потом обратился ко мне:
– Die jungen Leute haben unseren kleinen Spass nicht übel genommen?[211]211
Надеюсь, молодежь не восприняла дурно нашу невинную шутку? (нем.)
[Закрыть]
– Он надеется, что не обидел вас, – объяснил я Скелтону.
Молодой Скелтон явно удивился.
– О Господи, да нет же, конечно. Слушайте. – Он повернулся к Фогелям и прижал руку к сердцу. – Nous sommes très amusés. Sie sind sehr liebenswürdig.[212]212
Нам самим смешно; вы очень любезны (фр., нем.).
[Закрыть] Вот черт, – на этом месте он запнулся, – лучше вы ему скажите, ладно?
Что я и сделал. Со всех сторон последовали кивки и улыбки. Потом Фогели заговорили друг с другом.
– Слушайте, на скольких же языках вы говорите? – спросил Скелтон.
– На пяти.
Он хрюкнул с отвращением.
– В таком случае объясните, пожалуйста, только попонятнее, – вставила девушка, – как вы учите иностранный язык? Не обязательно пять, давайте сейчас остановимся на одном. Как? Нам с братом очень интересно.
Я смутился. Пробормотал что-то насчет жизни в разных странах, про то, как тренировал «языковой слух», а потом перевел разговор на другое – давно ли они здесь, в «Резерве». Мол, что-то за столом я вас не видел.
– Да мы здесь неделю, – сказал он. – На следующей неделе родители приезжают, пароходом «Граф Савойский». Мы их встречаем в Марселе. Но вы-то приехали только во вторник вечером, верно?
– Да.
– Тогда понятно, почему вы нас не видели. Мы в основном завтракаем у себя в номерах, а вчера Кохе нанял для нас машину, и мы на целый день уехали. Хорошо, что наконец-то можно с кем-то поговорить по-английски. Кохе вообще-то изъясняется неплохо, но ему не хватает терпения. А так – только майор-англичанин и его жена. Но он задавака, а она вообще рта не открывает.
– Понимаете, – вставила его сестра, – чтобы говорить с Уорреном, действительно требуется терпение.
Я все больше убеждался, что эта не отличавшаяся красотой девушка была тем не менее на редкость привлекательна. У нее был слишком большой рот, не слишком ровный нос, плоское из-за слишком выдающихся скул лицо. Но в манере говорить, в самом движении губ угадывались чувство юмора и ум, а нос и скулы остановили бы внимание живописца. Кожа у нее была гладкая, чистая и смуглая, а густая грива светлых, с рыжеватым оттенком, волос, рассыпавшихся по спинке лежака, переливалась самым соблазнительным образом. В общем, в какой-то момент я решил, что она почти красива.
– Беда с французами заключается в том, – говорил меж тем ее брат, – что они выходят из себя, если не умеешь правильно говорить на их языке. Я вот, например, никогда не злюсь, если француз не умеет говорить на хорошем американском наречии.
– Наверное, дело в том, что большинство рядовых французов просто любят звучание своей речи. Для них слушать дурной французский – это все равно что для вас упражнения человека, берущего первые уроки игры на скрипке.
– Ну, к его музыкальному слуху апеллировать не стоит, – заметила девушка. – Дай ему волю, он на губной гармошке вам сыграет. – Она поднялась и поправила купальник. – Ну что ж, пора, наверное, еще что-нибудь на себя надеть.
Герр Фогель вытащил из кресла свое ожиревшее тело, сверился со своими чудовищных размеров часами и громко объявил по-французски, что времени четверть восьмого. Затем он еще сильнее натянул подтяжки и начал собирать свои и женины вещи. Мы гуськом направились к лестнице. Я оказался позади американца.
– Между прочим, сэр, – сказал он, трогаясь с места, – я недослышал вашего имени.
– Йожеф Водоши.
– А я – Скелтон. Это моя сестра Мэри.
Но я едва расслышал его. На жирной спине герра Фогеля болтался фотоаппарат, и я изо всех сил пытался вспомнить, где я видел такой же. Потом вспомнил. Это был «Фойгтлендер» в футляре.
Особенно теплыми вечерами ужин в «Резерве» сервировали на террасе. По таким случаям над ней натягивали тент, а на столы ставили лампы. Когда их зажигали, выглядело все очень жизнерадостно.
В тот вечер я решил выйти на террасу первым. Прежде всего я сильно проголодался. А во-вторых, хотелось не спеша, одного за другим, разглядеть постояльцев. Но когда я пришел, трое из них уже были на месте. Один из них, мужчина, сидел в одиночестве позади меня, так что рассмотреть его я мог, только развернув свой стул на сто восемьдесят градусов. Пришлось ограничиться пристальным, по возможности, взглядом на пути к своему месту.
Лампа на его столе, да еще то, что сидел он, низко наклонившись к тарелке, позволяли мне увидеть лишь голову с коротко стриженными седеющими светлыми волосами, зачесанными набок, без пробора. На нем была белая, с короткими рукавами, рубашка и брюки из грубой льняной ткани явно французского производства. Вероятно, либо Андре Ру, либо Робер Дюкло.
Я сел и сосредоточил внимание на двух других.
Оба сидели, выпрямив спины, глядя друг на друга через стол; он – узкоголовый мужчина с седеющими каштановыми волосам и редкими усиками, она – меланхоличная костлявая женщина средних лет с нездоровым цветом лица и аккуратно причесанными светлыми волосами. На ней были белая блуза и черная юбка, на нем – серые фланелевые брюки, коричневая, в полоску, рубаха, форменный военный галстук и просторная полосатая куртка для верховой езды. Пока я разглядывал мужчину, он взял со стола бутылку дешевого кларета и поднял ее на свет.
– Знаешь, дорогая, – донесся до меня его голос, – мне кажется, новый официант прикладывается к нашему вину. Я еще за обедом тщательно отметил уровень.
Уверенный голос выдавал представителя верхушки английского среднего класса. Женщина едва заметно пожала плечами. Такой разговор ей явно был не по душе.
– Видишь ли, дорогая, – продолжал он, – я из принципа обращаю внимание на подобное. Этого малого следует осадить. Я намекну Кохе.
Я заметил, что женщина снова пожала плечами и слегка прикоснулась салфеткой ко рту. Трапеза продолжалась в молчании. Явно это были майор и миссис Клэндон-Хартли.
Начали подходить другие обитатели пансионата.
Фогели сели позади английской пары, рядом с балюстрадой. Еще одна пара устроилась за столиком у стены.
Они были явно французами. Темноволосому, пучеглазому, с небритым подбородком мужчине на вид было лет тридцать пять. Женщине, худощавой блондинке в атласной пляжной накидке, с поддельными, каждая величиной с виноградину, жемчужными серьгами, немного побольше. Отодвигая для нее стул, мужчина погладил ей руку. В ответ она украдкой сжала ему пальцы и поспешно обежала взглядом террасу, не заметил ли кто. Герр Фогель подмигнул мне из-за своего столика.
Я решил, что блондинка – скорее всего Одетт Мартен. Ее спутник – либо Дюкло, либо Ру.
Когда официант забирал у меня тарелку из-под супа, я задержал его.
– Месье?
– Кто этот господин с седой бородой?
– Месье Дюкло.
– А тот, с блондинкой?
Официант скромно улыбнулся.
– Это месье Ру и мадемуазель Мартен. – Слово «мадемуазель» он произнес с едва заметным нажимом.
– Ясно. А где же герр Шимлер?
Официант удивленно приподнял брови:
– Герр Шимлер, месье? Такого у нас в «Резерве» нет.
– Вы уверены?
– Совершенно уверен, месье. – Сказано было с некоторым холодком.
Я обернулся.
– А кто же этот господин за угловым столиком?
– Месье Поль Хайнбергер, швейцарский писатель и друг месье Кохе. Вам рыбу, месье?
Я кивнул, и официант поспешно отошел от моего столика.
Секунду-другую я сидел неподвижно. Затем спокойно, но дрожащей рукой нашарил в кармане составленный Бегином список, прикрыл его салфеткой и еще раз внимательно прочитал.
Впрочем, я и так заучил его наизусть. Имени Хайнбергера в нем не было.
