Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: Томас Энгер

Соавторы: Кристофер Райх,Сара Парецки,Эрик Амблер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 259 страниц)

8

Колледж Крайст-Черч в Оксфорде, выходящий на Луг – широкое поле неухоженной травы, окаймленное руслом петляющей реки Айсис, – является олицетворением британского высшего образования. Колледж был основан в 1524 году кардиналом Томасом Вулси, экспроприировавшим эти земли у группы упрямых монахов. Генрих VIII, в свою очередь, отобрал их у Вулси и сделал монастырскую церковь собором оксфордской епархии. Таким образом, Крайст-Черч стал единственным колледжем в Оксфорде, являвшимся одновременно и церковным учреждением, и высшим учебным заведением. Однако эта часть истории относится к путеводителям. Все, что известно о нем в наше время широкой публике, включая Кейт Форд, сводится к тому, что его большой холл послужил декорацией для столовой в замке Хогвартса в фильмах о Гарри Поттере. На Кейт он произвел должное впечатление.

Кейт пригнулась и назвала себя, обращаясь в сумрак привратницкой, а потом добавила:

– Я ищу Энтони Додда.

– Второй этаж. Первая дверь направо.

Она поднялась по деревянной лестнице. Было около шести часов вечера, и она уже успела устать. Причиной тому были видеоматериалы: весь день Кейт просидела в офисе службы безопасности «Парка-один», просматривая записи, сделанные камерами закрытой телевизионной системы здания в надежде обнаружить убийцу Роберта Рассела. Но никто: ни она, ни Редж Клик, ни один из консьержей, работавших накануне, – не видел незнакомцев внутри здания и, что особенно важно, никого, кто входил бы в дверь квартиры Рассела на пятом этаже. Восемь часов работы – и ни единой зацепки.

В четыре часа позвонил коронер и подтвердил, что череп Рассела был проломлен еще до падения. По его мнению, орудием явился тупой предмет, что-то вроде молотка с круглым бойком. И хотя он не мог утверждать наверняка, что этот удар стал причиной смерти Рассела, можно было сказать с полной уверенностью, что в результате удара погибший потерял сознание. Новость подтвердила подозрение Кейт, что Рассел был уже мертв или, по меньшей мере, лишен возможности сопротивляться, когда упал с балкона, и укрепила ее убеждение, что злоумышленник ждал возвращения Рассела в квартире. Оставался вопрос: каким образом он все-таки сумел проникнуть внутрь?

Добравшись до второго этажа, Кейт двинулась вперед по темному коридору. Первая дверь направо оказалась приоткрытой. Внутри тесной, залитой солнцем комнаты над столом склонился крепкий молодой человек в экипировке для игры в регби: он перекладывал стопку бумаг. Кейт просунула голову внутрь:

– Это офис профессора Додда?

– Да, – ответил студент, не поднимая головы.

– Он здесь? – спросила Кейт.

– Безусловно. – Молодой человек отложил бумаги и встал.

Он оказался выше, чем она ожидала, под метр девяносто. Красивый, краснощекий, с влажным от пота лбом под шапкой взъерошенных каштановых волос. Но особенно бросались в глаза его мускулистые ноги и бедра, крепкие, как ствол дерева.

– Где же?

– Перед вами. – Додд кивнул, подошел поближе и протянул руку. – Не смущайтесь, я привык. На следующей неделе мне будет сорок. Молюсь, чтобы поскорее появилась седина.

– Счастливчик. Я седые волоски выдергиваю с тридцати. Детектив, старший инспектор Форд.

– Я так и думал. – Додд убрал со стула мяч для игры в регби и предложил Кейт сесть. – Может быть, хотите чего-нибудь выпить? Воды, обычной или содовой, пиво?

– Воды, пожалуйста.

Додд позвонил привратнику и передал заказ.

– Извините за наряд, – сказал он Кейт. – Необходимо практиковаться. Сезон вот-вот начнется. Я всего лишь тренер, но надо сохранять форму. – Додд привстал, опершись о стол. – Впрочем, давайте поговорим о Роберте.

– Вы хорошо его знали?

– Я был научным руководителем его докторской диссертации. Мы встречались дважды в неделю в течение трех лет, поддерживали отношения и после. Могу утверждать, что знаю его достаточно хорошо, и уверен, что он не мог покончить с собой. Как я понимаю, вы тоже не склонны верить в эту версию.

В этот момент колокол на башне колледжа начал отбивать шесть ударов. Додд перевел взгляд на окно, и им пришлось ждать, пока «Большой Том» перестанет звонить. Когда стих последний удар, Додд вновь внимательно посмотрел на Кейт.

– Совсем не склонна, профессор Додд.

– Зовите меня Тони. Чем я могу вам помочь?

– Мне хотелось бы узнать побольше о Расселе.

– Что именно?

– Все. Вы не возражаете, если я буду делать записи?

Додд жестом показал, что не возражает. Кейт вытащила из кармана куртки блокнот и ручку. Сумок она не носила – сей предмет предназначен для кокетливых дамочек, а это не про нее. Все необходимое: жетон полицейского и удостоверение личности, мобильный телефон, бумажник и пистолет – она носила в куртке.

– Робби поступил в тысяча девятьсот девяносто шестом году, – начал Додд. – Он был выпускником школы в Итоне, но отличался от ее питомцев. Скромный, незаносчивый. Был достаточно умен, чтобы понять, что многого еще не знает. Такое не часто встретишь в подобных семьях. Ведь Расселы упоминаются еще в земельной описи Англии, произведенной в тысяча восемьдесят шестом году Вильгельмом Завоевателем. Они сражались против него при Гастингсе. Но Робби не придавал большого значения подобным фактам. Он существовал здесь и сейчас и начал грызть гранит науки с первого дня. Он обладал замечательным умом.

– В чем это выражалось?

– Он был способен видеть сквозь факты и хранил в памяти все самое важное. – Додд слегка стукнул себя по лбу. – Здесь у него была энциклопедия. Но он пошел еще дальше – видел структуры там, где простые смертные могли различить лишь тени. Мог обнаружить тенденции, когда имелись еще лишь случайные факты. Он предугадывал намерения, даже осмеливался предсказывать. И каждый раз оказывался прав.

Кейт вежливо кивнула. Структуры, тенденции, намерения. Что проку от таких разговоров? Она называла их болтовней. В науках она всегда была середнячком, любила чипсы с майонезом и тепловатый «Гиннесс».

– Что конкретно изучал лорд Рассел?

– Русскую историю двадцатого века, главным образом послевоенную. Его диссертация называлась «Случай нового авторитарного государства: великодушный деспот или тоталитарный царь?». Он не выражал оптимизма по поводу курса, взятого современной Россией. Язык он тоже изучал, но с другим преподавателем. Некоторое время провел в Москве, работал на какой-то банк. Потом вернулся, и мы приняли его в штат университета.

– Что он преподавал? Русскую историю?

– Сначала – да.

– А теперь?

Додд резко встал и начал мерить шагами кабинет, держа в руках мяч.

– Если честно, я не знаю точно, чем он занимался в последнее время.

– Но вы, кажется, сказали, что остались друзьями?

– Да, мы друзья. То есть были друзьями. Никак не могу привыкнуть к мысли, что его нет.

– Вы встречались регулярно?

– Исключая прошлый год.

– Можете припомнить, когда видели его в последний раз?

– Месяц, возможно, три недели назад.

– Он выглядел встревоженным?

– Откуда мне знать? – Додд повернулся к ней, в его повлажневших глазах появилась злоба. Он помолчал, и вспышка гнева прошла. – Мы уже не были так близки. У Робби свои проекты, у меня – свои. Я влюблен в прошлое, он устремлен в будущее. Мы не говорили о работе.

– А как же его студенты?

– У него больше не было студентов. Год назад Робби перестал преподавать.

– Тогда скажите, чем именно он занимался в университете?

Додд перестал ходить по комнате и положил мяч.

– Вы хотите сказать, что не знаете этого? Разве не они послали вас сюда?

– Кто «они»? – спросила Кейт.

– Я думал, вам объяснили. То есть я хочу сказать: разве вы там между собой не разговариваете?

– Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду.

Додд подошел поближе к Кейт, и, когда заговорил, его голос звучал тихо и убийственно серьезно:

– Послушайте, детектив, старший инспектор Форд, дело обстоит следующим образом: работа Робби не может быть предметом открытого разбирательства. Я думал, вам это известно.

– Деятельность Рассела могла угрожать его жизни?

– Вы ставите меня в трудное положение.

– Правда? – спросила Кейт.

Додд не ответил. Он стоял, глядя на нее и тряся головой. Так близко, что она могла видеть морщинки, разбегающиеся от уголков глаз. Теперь ему вполне можно было дать сорок.

– Вас удивит, если я скажу: у нас есть доказательство, что лорда Рассела убили?

Додд отвернулся и направился в сторону окна.

– Робби знал, куда влез.

– И куда же?

– В большую игру.

– Что за игра?

– Существует лишь одна большая игра, не так ли? – Додд бросил на нее взгляд через плечо. – Может, теперь вы пойдете? В этих делах я ничем не смогу вам помочь.

– Я не сумею узнать, кто убил Роберта Рассела, пока не выясню, зачем кому-то понадобилась его смерть. Пожалуйста. – Кейт сделала паузу и осторожно заглянула Додду в глаза. – В конце концов, он был вашим… студентом. Думаю, он бы захотел, чтобы вы помогли нам найти его убийцу.

Додд мгновение обдумывал ее слова, потом отвернулся.

– Альфред-стрит, 5, – сказал он. – Там вы их найдете. Но не рассчитывайте, что они будут разговаривать с вами. Очень скрытная публика – такая у них работа.

– Кто они? О какой работе вы говорите?

– «ОА». «Оксфорд-аналитика».

Кейт повторила про себя это название несколько раз, пока не удостоверилась, что никогда его не слышала.

– Чем они занимаются?

– Тем, что лучше всего получалось у Робби. – Взгляд Додда переместился на открытое окно и неясно вырисовывающиеся очертания «Большого Тома». – Предугадывают будущее.

9

Эмма в Лондоне.

Джонатан вылез в окно, спрыгнул и приземлился на тротуар. Она здесь – приехала, чтобы повидать его. Он прошел по Парк-лейн, потом свернул налево, на Пиккадилли, которая кишела людьми – туристами и местными жителями вперемешку, и все, казалось, куда-то спешили. Замедли шаг, сказал он себе. За тобой наблюдают. Но кто? И где?

Если верить Блэкберну, двое наблюдали за ним в холле, но было трудно представить, чтобы кто-нибудь сумел пробраться за ним сквозь эту толпу. Он пошел быстрее, петляя в идущем навстречу потоке. Через каждые несколько шагов Джонатан оглядывался через плечо. Если они и здесь, то их пока не видно.

Прямо перед собой он увидел знак станции метро «Грин-парк». С беспечным видом спустился по ступенькам, купил в главном вестибюле билет на весь день, позволяющий неограниченно передвигаться в метро в течение двадцати четырех часов. Теперь он вновь почти бежал, на этот раз не думая о том, что кто-то его увидит. Нельзя было пропустить ни одного поезда. Следуя указателям, он быстро шел по облицованным белой кафельной плиткой туннелям, пока не добрался до линии Бейкерлу, идущей на север.

Сквозняк из туннеля, нарастающий рев, и поезд подкатил к платформе. Джонатан вошел в последний вагон и остановился у двери, обливаясь потом, несмотря на мощные кондиционеры. Он попытался оценить свое состояние по ударам сердца. Почему я не чувствую себя счастливым? – размышлял он, когда поезд неспешно отошел от станции. Уже полгода он не видел Эмму. По идее он должен испытывать радостное волнение. Ведь Эмма сказала, что выйдет с ним на связь, когда наступит благоприятный момент, и только в этом случае. Однако он был, пожалуй, испуган. Что она делает в Лондоне одновременно с ним? Почему появилась, зная, что за ним будут следить? И он понял, что боится за нее, а не за себя.

На «Пиккадилли» Джонатан пересел на другую линию. Поезда пришлось ждать недолго. Согласно полученной инструкции, он сошел на станции «Мэрилебон» и торопливо направился по длинным коридорам. Пассажиры выстроились в очередь к двум эскалаторам, поднимающим на поверхность. Он пробрался к одному из них и побежал, перепрыгивая через две, а то и три ступеньки. Через минуту он оказался на улице, запыхавшийся, но несколько успокоившийся.

По Эджвер-роуд квартал за кварталом тянулись дешевые гостиницы с почасовой оплатой и непрезентабельными квартирами. Этот район всегда был популярен среди небогатых туристов, только что прибывших иммигрантов и не связанных узами брака парочек. Кампания так называемой джентрификации – облагораживания районов, – ставшая спасением для многих пришедших в упадок кварталов Лондона, еще не докатилась до этой северной окраины.

Он разыскал дом 61 среди зелени на углу напротив табачной лавки и магазинчика восточной бакалеи. Как и было обещано, дверь оказалась открытой. Внутри пахло жареным барашком и табачным дымом. За шаткими стенами раздавались возгласы на незнакомом языке. Джонатан поднялся по лестнице на второй этаж. Ключ, который ему передали, легко повернулся в недавно смазанном замке. Квартира оказалась ветхой и почти пустой. Влажная гниль разъедала застланный покоробленным линолеумом пол. Окно в гостиной было заколочено фанерой. С потолка свисала лампочка без абажура. Он щелкнул выключателем, но свет не загорелся.

Ему потребовалось секунд двадцать, чтобы заглянуть во все комнаты и вернуться в прихожую. Из обстановки он обнаружил только рваный матрас, несколько маленьких столиков и старый черный телефонный аппарат образца примерно 1960 года, с вращающимся диском, стоящий на полу в гостиной.

«Ждите звонка, – было сказано ему. – Нам нужно убедиться, что все чисто».

Джонатан поднял трубку и услышал длинный гудок. Надо думать, что методы наблюдения у них не такие допотопные, как этот телефонный аппарат. Приложив руку к губам, Джонатан прошептал: Позвоните, скажите мне, где я смогу увидеть Эмму. Он посмотрел на часы. Почти семь вечера. Солнечные лучи с трудом проникали сквозь покрытые сажей окна, заливая комнату странным, словно дошедшим из стародавних времен, светом. Он попытался открыть окно, но обнаружил, что оно забито гвоздями.

Подождал пять минут, потом еще пять. Выглянул на улицу. Вечерний транспорт полз нескончаемой вереницей, изрыгая выхлопные газы. Он принялся ходить взад и вперед, но вскоре это занятие стало невыносимым, и он сел, что оказалось еще хуже. Прислонившись спиной к стене и вытянув ноги, он неотрывно смотрел на телефон.

В комнате было душно и жарко. От пива у него разыгрался аппетит, и желудок стонал, требуя насыщения. Внезапно он понял, что ждать больше не может, вскочил и вновь попытался открыть окно. Его прошиб пот: спина взмокла, лоб покрылся испариной.

Наконец телефон зазвонил.

Джонатан поднес трубку к уху:

– Алло.

– А все эти годы мне казалось, что тебе нравится жара.

Это была она.

Но четкий, с британским выговором голос доносился не из телефона. Он раздался совсем рядом, за спиной. Джонатан обернулся и увидел в дверях Эмму. Она убирала мобильник в карман джинсов.

– Привет, – сказал он.

– И тебе привет.

– Как ты оказалась в Лондоне?

– Из-за одного парня, который должен был туда приехать. Решила, что мне захочется повидать его и обсудить последние новости. Сам знаешь.

– Да, догадываюсь.

Эмма заправила прядь волос за ухо, и он заметил, что ее глаза увлажнились. Он медленно подошел к ней, желая для начала просто хорошенько ее рассмотреть. Она была одета так, как он всегда ее представлял: тугие джинсы, черная футболка, сандалии. Рыжеватые волосы беспорядочными колечками падали на плечи. На левом запястье у нее был плетеный браслет из слоновьего волоса, а на шее – нефритовое ожерелье, подаренное им на ее двадцатипятилетие.

Он коснулся рукой щеки Эммы, всматриваясь в ее зеленые, пристально глядящие на него глаза:

– Рад тебя видеть…

Она поцеловала его, прежде чем он успел закончить фразу.

– Я скучала по тебе, – сказала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы уткнуться носом ему в щеку.

– И я тоже. – Джонатан обхватил ее и крепко прижал к себе. – Ты давно здесь?

– В Лондоне? Несколько дней.

– Хорошо выглядишь. Я хотел сказать – лучше, чем в последний раз, когда я тебя видел.

– Тогда ты как раз выковыривал пулю из моего плеча.

– Предпочитаю думать, что я искусно ее извлек.

– Уж не знаю, насколько искусно, но болело оно зверски.

– У тебя хорошая память.

– Знаешь, как говорят: первая пуля не забывается.

– А я думал: первый поцелуй. – Джонатан потрогал Эмму за плечо, взволнованный ее видом, возможностью ее ощущать. – Как оно?

Отступив назад, Эмма продемонстрировала восхитительную подвижность плеча:

– Как новое.

Джонатан одобрительно кивнул. Внезапно он посмотрел в сторону двери:

– Это значит, что никто за мной не следил?

– Сейчас нет. Но их двое, если это тебя интересует.

– Двое – кого?

– Двое опекунов. Один в синем спортивном костюме – официальный телохранитель какой-то важной шишки, живущей в отеле. Другой ведет наблюдение из своей машины. Желтовато-коричневый «форд». «Дивизия» обычно покупает американские автомобили. Они вели тебя до самого метро. Пришлось немного вмешаться, чтобы сбросить их с твоего хвоста.

– Что ж, спасибо. – Он оглядел обветшалую квартиру, внезапно осознав, что не знает, что еще сказать. – Надеюсь, ты живешь не здесь?

– Нет, конечно, – ответила Эмма, отводя взгляд и явно не желая вдаваться в подробности.

– Так чем ты здесь занимаешься?

– Я уже говорила, что появлюсь, когда станет безопасно. Навела справки и выяснила, что ты приедешь в Лондон на конференцию. Решила, что время пришло.

– А как же те парни в отеле, которые, по-видимому, следят за мной?

– Профессиональный риск. По-моему, ты стоишь того, чтобы на него пойти.

Джонатан улыбнулся. Он подозревал, что, помимо желания с ним повидаться, были и какие-то иные причины ее пребывания в Лондоне. Эмма быстро справилась со своими эмоциями. Но сам он был сейчас слишком поглощен ею, чтобы долго размышлять об этом.

– Я рад, что ты приехала. Начал уже подумывать, удастся ли вообще тебя когда-нибудь увидеть.

– Как обстоят дела в лагере?

– Не так уж плохо, если разобраться. Не хватает нескольких пар рук, но снабжение сейчас приличное. Это уже кое-что.

– Как с антибиотиками?

– Красный Крест направляет нам каждый месяц самолетом контейнер с медикаментами. Их хватает, чтобы бороться с малярией и тропической лихорадкой. А на прошлой неделе произошел кошмарный случай. Я должен тебе рассказать. Девочка играла у реки, и крокодил цапнул ее за руку – отхватил ниже локтя. Отец был рядом и все видел. Он так разъярился, что вытащил крокодила из воды и убил. Чудовище не меньше трех с половиной метров. Он вспорол ему брюхо – а там рука его дочери, целехонькая, без единой царапины. Мы сумели начать операцию менее чем через час после происшествия и пришили руку. Если удастся предотвратить инфекцию, думаю, она сможет даже слегка шевелить пальцами.

– Ты и эти руки, – сказала Эмма. – Волшебство какое-то.

– Прости, не понял.

– Волшебные руки. Ты бесконечно талантлив. Лучший хирург, которого я встречала в своей жизни.

– Я бы не сказал.

– Точно тебе говорю. Знаю по собственному опыту. – Эмма взяла его правую руку и расправила пальцы, один за другим, целуя каждый сначала шутливо, а потом уже и всерьез. – И не только на операционном столе, – шепнула она, вплотную приблизившись к нему, так что их тела прижались друг к другу и Джонатан ощутил ее запах. – Насколько я помню, эти руки столь же талантливы во всех отношениях.

– Прошу прощения, мэм, но они давно не имели практики.

– Хм… Неужели? Сейчас мы это проверим, ладно?

Она расстегнула его рубашку и положила ладони ему на грудь. Потом ее руки начали двигаться в другом направлении, и Джонатан закрыл глаза.

– Вы быстро вспомните, не так ли, мистер? Господи, почти забыла, как это бывает.

Джонатан обнял ее и слегка приподнял.

– Не обращай внимания на матрас.

Потом Джонатан лежал, чувствуя теплоту, удовлетворение, наверное, даже счастье.

– Надо обдумать, как ты могла бы вернуться ко мне.

– Не говори об этом.

Он оперся на локоть, желая пояснить свои слова:

– Нет-нет, я вовсе не имел в виду, что ты полетишь вместе со мной в самолете. Другим путем, как ты обычно перемещаешься. Через Париж, или Берлин, или…

– Джонатан…

– Или Гавану.

– Гавану? – Эмма громко рассмеялась и теснее прижалась к нему. – А из Гаваны куда? Или мне не следует задавать подобных вопросов?

Джонатан обдумывал ответ. Что-то в ее голосе оставляло ему надежду, что вопрос задан не из чисто научного интереса.

– В Венесуэлу.

– В Венесуэлу? В Каракас или Барранкилью?[42]42
  Каракас — столица Венесуэлы; Барранкилья – город в Колумбии, столица департамента Атлантико, знаменит своим карнавалом.


[Закрыть] И там, и там приличные аэропорты.

– Оставляю выбор за тобой. Если ни то, ни другое тебя не устроит, можно добраться до Сан-Паулу. У США нет с Бразилией договора об экстрадиции. Попав в Южную Америку, будет гораздо легче оказаться в Кении.

– На трамповом[43]43
  Трамповое судоходство (от англ. tramp, буквально – бродяга), нерегулярное судоходство, осуществляемое преимущественно по случайным направлениям, без определённого расписания движения. (прим. ред. fb2)


[Закрыть] судне? Или у тебя есть другие идеи?

– Я больше склоняюсь к реактивному самолету. Не могу ждать еще полгода.

Эмма кивала, внимательно слушая его рассуждения.

– А потом, как я полагаю, мы встретимся в лагере на озере Туркана? – спросила она уже менее благоразумным тоном.

– Да. Там мы будем в безопасности.

– И я смогу просто жить с тобой. Или ты выстроишь мне маленькую, крытую соломой хижину в лесу, куда будешь наносить ежедневные визиты после работы или когда устанешь, и мы сможем продолжить этот разговор под звездами, как бывало прежде? Ты этого хочешь, Джонатан? Спрятать свою жену куда-нибудь подальше, занимаясь тем временем своими делами?

Он ничего не ответил, поскольку уловил колючие нотки в ее голосе. В глубине души Эмма была реалисткой и не переносила путешествий в края несбыточных мечтаний.

– У меня всего один вопрос, – продолжала она. – Что будем делать с теми, кто с твоей помощью пытается выйти на меня?

– Ты сама сказала, что они сели мне на хвост только в Лондоне. В лагере никто не вел за мной наблюдения.

– Ты в этом уверен?

Джонатан кивнул:

– Нас, постоянных сотрудников, в лагере девять человек, семь из них живут там безвыездно уже больше двух лет. Я знаю их, Эмма. Они не работают на какое-то государство. Кроме того, я соблюдаю осторожность. Даже не упоминал твоего имени. Да и в контакт с тобой вступил в первый раз.

– А как насчет Хэла Бейтса?

– Хэл Бейтс? Ты имеешь в виду этого мутноглазого Хэла из Комиссии ООН по беженцам? Ты думаешь, я его интересую? Быть такого не может! Этот парень появляется раз в месяц на денек-другой – он ведет бухгалтерию лагеря, – спрашивает, не нужны ли нам какие-нибудь заплесневелые неприкосновенные запасы, и уматывает обратно в Найроби. Я с ним даже не разговариваю.

– Хэл уже двадцать лет в ЦРУ. А ООН для него – официальное прикрытие. Каждый раз, приезжая в лагерь, он наводит о тебе справки. И заметь, никаких силовых методов. Всего лишь несколько случайных вопросов, заданных разным собеседникам: «Кстати, старина, не доводилось видеть доктора Рэнсома с женой? Знаешь, такая бой-баба, недурная mwanamke[44]44
  Бабенка (суах.).


[Закрыть] с классной парой титек?» Похоже на Хэла? Он даже снимает тебя украдкой и отправляет фотографии в Лэнгли, а они потом передают их в «Дивизию» Коннору. В рамках сотрудничества между агентствами.

– Быть такого не может! – запротестовал Джонатан. – Мне кто-нибудь обязательно сказал бы об этом. Я знаком со всеми, кто там работает, включая местных. Все они мои друзья. И, даже несмотря на это, я не теряю бдительности и приглядываюсь, не слишком ли внимательно они за мной наблюдают. Я осторожен, Эм. Если бы кто-нибудь следил за мной, я знал бы.

– Ты и понятия не имеешь, как соблюдать осторожность, – сказала она с сочувствием, вызвавшем у Джонатана раздражение. – Ты не смог бы выявить нашей тайной сети, даже если бы это была змея, заползшая тебе в брюки. Мы бы не позволили тебе ее заметить.

– Ты не права!

– А Бетти? – совершенно спокойно спросила Эмма.

– Какая Бетти? Та, что готовит завтраки? – При упоминании этого имени Джонатан просто онемел от удивления. Откуда Эмма могла о ней знать? – Да ей всего четырнадцать лет, и она давным-давно в лагере! Ты хочешь сказать, что она ваш агент?

– Вовсе нет. Да это и ни к чему. Все, что от нее требуется, – держать ушки на макушке и быть готовой сообщить куда следует, если вдруг увидит тебя с женщиной европейского вида, не работающей в лагере. По моей последней информации, денежное вознаграждение за эти сведения составляет сто долларов. А если она сообщит именно о той женщине, которую ищут, то выплата увеличивается вдвое – заработок за полгода в тех краях. Сколько вы платите Бетти за приготовление завтраков?

– Нисколько. Она бесплатно питается, имеет относительно безопасное жилье и трижды в неделю посещает школу при лагере.

– Да, понимаю. Она из тех друзей, которым можно доверить жизнь жены.

Вопрос закрыт, подумал Джонатан. У него нет контрдоводов. Вердикт будет быстрым и обвинительным: подсудимый Джонатан Рэнсом виновен в том, что безрассудно подверг опасности жену. Приговором, вынесенным за такое преступление, станет смерть, но не его, а Эммы.

Она повернулась на бок, и он увидел на ее спине, прямо над почкой, длинный шрам. Он провел по нему пальцем.

– Это серьезно, – сказал он, садясь и всматриваясь внимательнее. – Что случилось?

– А, это. Ничего страшного, – сказала Эмма. – Упала и порезалась, только и всего.

Шрам был длиной двенадцать сантиметров, рана искусно зашита, но отек еще не спал.

– Разрез глубокий – тут поработал хирург. Что за падение такое?

– Ерунда. Думаю, битое стекло. Не стоит так волноваться.

Он знал, что она лжет.

– Волноваться? Я о тебе каждый день думаю. Гадаю, где ты, не грозит ли тебе опасность, увижу ли тебя когда-нибудь. И вот ты являешься как гром среди ясного неба, с ужасным шрамом на боку и ничего не желаешь объяснить, ведешь себя так, словно мы подростки, которые прячутся от папы с мамой. Долго это будет продолжаться? Я что, должен жить как монах, тоскуя по тебе, а потом однажды появится какой-нибудь незнакомец или незнакомка и сообщит, что тебя уже нет в живых?

– Нет, не должен, – ответила Эмма как-то чересчур рассудительно.

Джонатан откинулся назад.

– Значит, ты не можешь ехать со мной?

– Нет.

– А я с тобой?

– Не думаю, что из этого выйдет что-то хорошее.

– Так как же тогда, Эмма? Как сделать, чтобы все было хорошо?

– Не знаю.

– Что ты хочешь этим сказать?

Эмма взглянула на часы и села:

– Довольно разговоров! Тебе пора в отель.

– Не сейчас. Сначала ты должна мне ответить.

Но Эмма была уже на ногах.

– Мы и так пробыли здесь слишком долго. Машина внизу. Одевайся.

– Ладно, ладно. Подожди минутку.

Эмма схватила его за руку и провела на первый этаж, а оттуда они вышли из здания через заднюю дверь. На улице ее действия обрели четкость и собранность. Эмма огляделась по сторонам: теперь она была на открытом пространстве, а значит, в опасности.

Они прошли к черному «ауди», припаркованному через два квартала дальше по улице. Она отключила сигнализацию пультом дистанционного управления и села за руль. По дороге к отелю они молчали. Она высадила его метров за сто от входа. Джонатан просунул голову в открытое окно:

– Когда я увижу тебя снова?

– Завтра.

– Точно? Как мне найти тебя? Спросить Блэкберна?

– Думаю, это не очень хорошая идея. Мы разыщем тебя. А теперь иди. Удачного тебе выступления. Не нервничай: все пройдет хорошо.

Раздался автомобильный гудок. Эмма переключила передачу, нажала на педаль акселератора, и «ауди» влился в поток транспорта.

Джонатан наблюдал за автомобилем, пока тот оставался в поле видимости, потом пошел в отель. Не успел он войти в вестибюль, как к нему поспешил полноватый серьезный мужчина в сером костюме в тонкую полоску, с гвоздикой в лацкане пиджака:

– А вот и вы, доктор Рэнсом. Мы ждем не дождемся, чтобы поговорить с вами. Где вы были?

– Гулял в парке. Нужно было немного подышать. Нарушение суточного ритма после перелета.

– Да, конечно. – Встретивший его человек, пониже ростом, положил руку на локоть Джонатана и повел его в направлении стойки администратора. Он был лыс, с румяным лицом и умными темными глазами. – Вы получили мою записку? – спросил он. – Я нацарапал пару слов на вашей программе. Подумал, что было бы разумно скоординировать наши планы перед вашим выступлением завтра утром. Портье заверил меня, что записку отнесли в ваш номер.

– Вашу записку? – Только сейчас Джонатан вспомнил изящный почерк: Хочу увидеть вас, чтобы поздороваться. Потребуется несколько минут, чтобы обсудить ваши замечания. – Это вы прислали мне программу?

– Да, конечно. А кто же еще?

Джонатан не ответил, и человек продолжал:

– Надеюсь, гостиничный номер вам понравился? Некоторые участники полагают, что роскошь там излишняя, но, мне кажется, нам необходимо уединяться в достойной обстановке. Мы ведь хирурги, а не водопроводчики. Нельзя же ожидать, что мы станем встречаться в конференц-зале выставочного центра Эрлз-Корт. Впрочем, хватит об этом. Как вы долетели? Все хорошо?

Но Джонатан не ответил. Он больше не слышал, что говорит этот человек. Наконец он разглядел бирку на его пиджаке.

На ней было написано: «Доктор Колин Блэкберн».