Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 74 (всего у книги 77 страниц)

Класс просто смотрел. Никто не двигался, никто не вмешивался. Старшекурсники‑дворяне явно не случайные гости, конфликтовать с такими рискнет только дурак.

Они дошли до двери, где высокий придержал створку, пропуская Катерину вперед. Она вышла, все трое – за ней. Я уже поднимался со своего места, на ходу дожевывая кусок пирога.

* * *

Нагнал их на повороте к лестнице.

– Катерина.

Она обернулась. Высокий просто оглянулся через плечо, остальные развернулись ко мне полностью и выжидательно подняли брови.

– Все в порядке? – спросил я.

– Да, – сказала она слишком уж ровным голосом. – Это ребята из моего рода, все в порядке.

Высокий посмотрел на меня оценивающе, но без враждебности. Я не смотрел на него, только на Катерину.

Лицо собранное, жесткое, губы сжаты чуть сильнее обычного. Она была в сильном стрессе.

– Тебе нужна помощь? – спросил осторожно.

Секунда, может, полторы, и что‑то в ее лице дрогнуло. Как будто мой вопрос задел что‑то, что она пыталась запрятать.

– Девке помоги своей, – сказала она ровным, нарочито спокойным голосом. – У нее‑то наверняка найдется в чем помочь.

На полсекунды показалось, что я ослышался. Потом дошло. Алена. Она говорила про Алену.

Утро после фестиваля, Катерина в коридоре, рыжий всполох за углом. Значит, не забыла, значит, все это время носила в себе. И именно сейчас, когда ее уводили собственные родственники, когда что‑то явно не так, когда я подбежал, чтобы удостовериться, что ее не тащат силой, решила выплеснуть.

Причем ладно на меня, переживу. Но Алена при чем? Она ей вообще ничего не сделала и ни перед кем ни в чем не виновата. А Катерина человек, ради которого я рисковал конфликтом с Георгием, позволила себе вот это.

Высокий Громов чуть нахмурился, покосился на Катерину то ли с удивлением, то ли с неодобрением. Тоже явно решил, что это перебор, но вслух ничего не сказал.

Я нахмурился, чувствуя, как стремительно тает даже та небольшая симпатия к этому человеку, что во мне была. Я не был обязан ей помогать: мы не друзья, не союзники. Мы просто одноклассники, между которыми есть шаткое негласное соглашение, построенное целиком на моих уступках и рисках.

Я вставал между ней и Георгием, отвадил от нее нескольких его людей. Она ни разу не поблагодарила напрямую. Впрочем, я этого не требовал и не ждал. Но «не благодарить» и «оскорблять человека, который ни при чем» – разные вещи.

– Ясно, – сказал я.

Она смотрела на меня. В глазах что‑то мутное, тяжелое. Может, ей было стыдно, может, нет. Мне было уже без разницы.

– Удачи, Катерина, – сказал я. – С чем бы тебе ни пришлось разбираться.

Развернулся и пошел обратно в класс. Вернувшись, сел за парту. Яков покосился, но ничего не спросил. Я взял холодный уже пирог и откусил. Жевал и смотрел в учебник, не видя букв.

Человек, которому ты протягиваешь руку, должен хотя бы не плевать в нее. Не обязательно благодарить, не обязательно быть добрым. Просто не плевать. Ладно, проехали.

Мысли, как и каждый день до этого, сами вернулись к Симонову. К тому, что он увидел и о чем промолчал. К тупику, к турниру, к полутора годам, которые тикали с каждым днем.

Что там увидел старик?

Я не знал. И неизвестность была хуже любого тупика. Потому что тупик – стена, которую хотя бы видишь. А неизвестность – это стена, которой может и не быть. Или она может оказаться в десять раз выше, чем ты думал.

Открыл учебник, нашел страницу, на которой остановился, и начал читать.

* * *

Вечер тянулся медленно.

Я сидел за столом в тренировочной зоне перед раскрытым учебником по военной истории, который на обеде читал Яков. Глаза бегали по строчкам, но голова была не здесь. Третий час пытался вникнуть в описание Второй Приграничной кампании, и третий час буквы складывались в слова, а слова ни во что.

Симонов. Это была какая‑то пытка, честное слово!

Закрыл учебник: хватит, толку все равно нет.

Вирр лежал на своей подстилке у стены, свернувшись в огромный черный клубок. Одно ухо стояло торчком: он спал вполглаза, как всегда.

– Спи, мальчик, – сказал я негромко. – Ничего интересного.

Ухо дрогнуло, но голову он не поднял.

Встав, я прошел в спальню, стянул рубашку. Тело гудело: не от усилий, а от застоявшейся энергии. День был длинный: четыре пары, час у Котельникова, два часа самоподготовки. Но вообще‑то, обычный день, обычный вечер.

Я как раз развязывал пояс тренировочных штанов, когда в дверь постучали. Три коротких удара.

Часы в комнате показывали без четверти одиннадцать. Поздно для визитов. Поздно для чего бы то ни было, кроме экстренных дел.

Вирр уже стоял – молча, с опущенной головой, уши прижаты. Не рычал – значит, за дверью не угроза. Но нервничал.

Я подошел к двери и открыл.

Катерина стояла на пороге. Вид такой, что, даже поняв, кто это, я на секунду забыл про злость. Волосы распущены, растрепанные, будто она их теребила часами. Глаза красные: не от слез прямо сейчас, а от того, что плакала давно и долго, а потом перестала, и веки опухли. Губы белые, без кровинки.

На ней было домашнее платье и легкие тапочки. Она вышла из своих комнат в чем была, не переодевшись, что было на нее совершенно не похоже.

Гордая, собранная, хладнокровная Катерина Громова, наследница рода. Девушка, которая на званом вечере Георгия выдерживала его давление, не опуская глаз. Сейчас, раздавленная, она стояла у меня на пороге.

Моя рука уже лежала на дверной створке, и первое движение, чисто рефлекторное, было – закрыть. Но я не закрыл.

Потому что рефлекс это одно, а глаза другое. Вряд ли Катерина пришла извиняться, но она выглядела так, словно ей больше некуда пойти. И не к кому.

– У тебя пять минут, – сказал я.

Она судорожно кивнула. Я посторонился, чтобы впустить, и закрыл дверь.

Вирр подошел, обнюхал ее руку. Катерина машинально протянула ладонь, коснувшись его макушки. Волк покосился на меня и отошел.

Я кивнул на стул.

– Сядь.

Она села, сцепила руки на коленях. Я остался стоять, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. Тишина длилась секунд пять.

– Я… – начала она и осеклась и после минутной паузы продолжила. – Прости за те слова, я была не в себе. И не имела права говорить… то, что сказала. Знаю, мне нет оправдания. Прости.

Голос – тихий, хриплый. Без театральности или попытки разжалобить. Просто человек, который говорит как может. Я слушал не перебивая. Извинения были нужны, и я их принял к сведению. Но извинения не объясняли главного: зачем она здесь в одиннадцать вечера, с опухшими от слез глазами и дрожащими руками.

– Принял, – сказал я. – Дальше. Что такого произошло?

– Георгий, он… – она запнулась, – он похитил мою сестру.

Глава 18

– Вику. Ей тринадцать лет. – Катерина сглотнула. – Те старшекурсники, что днем приходили к нам в класс… Они пришли рассказать мне именно об этом.

Я подтянул второй стул, сел напротив.

– Рассказывай, все по порядку.

Она кивнула, выдохнула и начала рассказ.

Георгий подделал письмо от имени Катерины. Написал Вике, что ждет ее в Вязьме, что хочет увидеться и все устроено. Тринадцатилетняя девочка, которая скучала по старшей сестре, обрадовалась и, получив поддержку от, как оказалось, невысокого ума няни, сама села на поезд из Шуйска. На вокзале в Вязьме ее встретили люди Георгия.

Схватили, увезли и спрятали. Через дальнюю связь, работавшую между ключевыми точками планеты, в том числе, разумеется, и между поместьями дворянских родов, Георгий поставил ультиматум главе рода: или Катерина соглашается на венчание, или он «обвенчается» с Викой.

Катерина выговорила это и замолчала. Лицо у нее стало совсем белым.

– Это еще не все, – сказала она после паузы.

Род Громовых решил не сообщать Катерине.

Для семьи она была наследницей. Единственной из дочерей, кто обладал достаточной силой, чтобы продолжить родовую линию на уровне, который мог конкурировать с другими домами. Вика – младшая, слабее, без особых перспектив. С точки зрения рода, жертва младшей ради сохранения старшей была циничным, но логичным решением.

– Отец передал старшекурсникам приказ, – Катерина говорила, не поднимая глаз, – не подпускать ко мне никого из Железных. Чтобы я ни о чем не узнала. Чтобы спокойно доучилась, стала наследницей, а Вика… – Голос сорвался.

Она прижала ладонь ко рту. Несколько секунд боролась с собой.

– Мои двоюродные братья и сестры ослушались, – закончила наконец. – Они решили, что это… слишком. Рассказали мне правду.

Теперь сложилось все. В коридоре, когда я ее остановил, она только что узнала про Георгия и про собственную семью. Неудивительно, что ее разорвало, и на меня выплеснулось все, что копилось. Это было не оправдание, но вполне себе объяснение. Молчание на какое‑то время затянулось.

Решение рода Громовых было мерзким. Но я мог, если отрезать эмоции и посмотреть холодно, найти ему оправдание. Семья стояла перед выбором, в котором любой ответ – проигрыш.

Уступить шантажу – значит, показать слабость и открыть дорогу новому давлению. Пожертвовать старшей означало потерять наследницу и род в перспективе. Они выбрали младшую, потому что для рода она значила меньше. Таков мир дворянских интриг, таковы его правила, и не мне, деревенскому сироте с поддельной фамилией, эти правила судить.

Но то, что сделал Георгий, выходило за любые границы. Выкрасть тринадцатилетнего ребенка, использовать детскую тоску по близкому человеку как наживку… И поставить ультиматумом «венчание» с очевидным подтекстом (с ребенком!), если не получит ту, которую хочет.

Ратников стрелял мне в спину из винтовок на рейде. Юрий присылал убийцу с кинжалом в мою комнату ночью. Лисицын и Борщ пытались убить Червина и сжечь трактир. Все это было страшно и подло. Но все они целились во взрослого врага. В человека, который мог дать сдачи. В равного или хотя бы приблизительно равного.

Георгий охотился на тринадцатилетнюю девочку.

Внутри стало тихо. И не от злости: злость была бы горячей, импульсивной, направленной. Это была холодная ясность, от которой чуть ломило в затылке.

– Чего ты от меня хочешь? – Катерина подняла голову, и я продолжил: – У меня нет связей. Нет людей в городе или влияния на какой‑либо род. Что ты рассчитываешь от меня получить?

– Я знаю адрес, – сказала она быстро. – Отец при переговорах узнал адрес дома, где они держат Вику. Он неосмотрительно, в горячке, передал его ребятам по дальней связи. У нас есть место.

– И?

– Среди старшекурсников Громовых здесь только один на пике Сердца. Остальные ниже, и даже он куда хуже тебя. Они не справятся. Охрана Вики – люди Георгия. Почти наверняка Маги Кругов.

Я прищурился. Даже один маг Первого Круга для меня был бы непобедимым противником. Два и больше – это проблема, из которой я наверняка бы не выбрался.

– Обратиться больше не к кому, – продолжала Катерина. – Академия не вмешается: Вику похитили, но она не студентка, и академическая юрисдикция на нее не распространяется. Другим родам я не доверяю. Громовы в Вязьме выполнят волю семьи, то есть сделают вид, что ничего не происходит.

Она посмотрела мне в глаза.

– Ты единственный, кого я могу попросить. Единственный, кто достаточно силен и кому нет дела до родовых расчетов.

Я откинулся на стуле. Прикрыл глаза.

Думал не о том, стоит ли помогать: это решение оформилось где‑то на заднем плане еще когда она рассказывала про поддельное письмо и похищение. Думал я о шансах.

Охрана. Маги Кругов… сколько их? Один‑двое, или, может, больше? В любом случае единственный шанс что‑то сделать в эффекте неожиданности и ударе исподтишка. Иначе, даже если каким‑то чудом мне удастся убить Первый Круг, это точно будет небыстро. Сражение привлечет внимание, и почти наверняка меня в итоге вычислят. А это гарантированный удар Георгия по Мильску.

Привлечь Симонова? Он Практик колоссального опыта и силы. Но он скрывался не просто так. Предложение вмешаться в дела Железных может быть встречено им в штыки. И даже если бы он согласился помочь ради спасения девочки, подставлять единственного человека, способного научить меня контролю Духа, под удар людей Георгия, – довольно подлый поступок.

Пауза затянулась. Катерина смотрела на меня и ждала. Ждала долго, и, похоже, в конце концов мое затянувшееся молчание было ею воспринято как готовящийся отказ.

Стул скрипнул, и она соскользнула на пол, встав на колени прямо передо мной. Подол платья смялся под ногами. Руки ладонями вверх, просительно, как в молитве. Голова опущена.

– Пожалуйста, – прошептала она, – пожалуйста, Саша. Ей тринадцать! Она ничего не сделала. Даже не знает, зачем ее забрали. Пожалуйста…

У меня перехватило горло.

И жалость ни при чем. От острого, почти физического дискомфорта. Катерина Громова, дворянка, наследница рода, девушка, которая даже в безвыходных ситуациях держала подбородок выше чем нужно, стояла на коленях в моей комнате и умоляла. Это было неправильно. Настолько неправильно, что пальцы на руках непроизвольно сжались.

Встав, наклонился, взял ее за локти и поднял. Она не сопротивлялась, позволила себя поднять, обмякнув как тряпичная кукла. Я усадил ее обратно на стул, взял кружку с полки и налил воды из кувшина. Поставил перед ней.

– Пей.

Она взяла кружку двумя руками. Пальцы дрожали. Сделала глоток, другой, отставила. По щекам беззвучно, без всхлипов текли слезы, Которые она даже не утирала.

Я дал ей время. Стоял у стола, скрестив руки, и ждал, пока перестанет рыдать. Вирр поднялся с подстилки, подошел, ткнулся мордой ей в плечо. Катерина неосознанно положила руку ему на голову и замерла так.

Через минуту дыхание выровнялось.

– Я помогу, – сказал я.

Она вскинула голову. В мокрых, покрасневших глазах мелькнуло что‑то, для чего у меня не нашлось бы слова.

– Но у меня условие, – продолжил я.

Катерина быстро, лихорадочно кивнула.

– Саша, я…

– Помолчи и дослушай, – оборвал ее негромко, но жестко.

Она закрыла рот.

– То, что ты устроила в коридоре… – сказал, глядя ей прямо в глаза. – Я понимаю, что ситуация была критической. Что ты только что узнала про сестру и про собственную семью. Что ты сорвалась. Поэтому я прощаю. В этот раз.

Снова она открыла рот, но я поднял ладонь.

– Не перебивай. Один раз, Катерина. Если что‑то подобное повторится, между нами все закончится. Навсегда. Без вторых шансов, без разговоров, без «я была на взводе». Мы друг другу по большому счету никто. Ты мне не жена, не сестра или девушка. Твое собственничество неуместно, и я не собираюсь перед тобой отчитываться за то, с кем провожу время.

Катерина сидела неподвижно. Щеки горели.

– И отдельно, – добавил тише. – Алена ничего плохого не сделала. Вообще ничего. Она оказалась под раздачей просто потому, что вышла из моей двери. Если ты когда‑нибудь выместишь на ней или на ком‑то другом свою злость на меня, тогда точно все. Это для меня черта, которую нельзя переходить.

Катерина несколько раз порывалась сказать что‑то: я видел, как у нее дергался подбородок, как она набирала воздух и выдыхала. Но молчала. Ждала, пока я закончу, как я попросил.

– Все, теперь можешь говорить.

– Этого не повторится. – Голос был тихий, осипший, но ровный. – Обещаю. Ни с Аленой, ни с кем другим. Я была неправа. Я знаю.

Я кивнул. Этого было достаточно.

– Адрес, – потребовал.

Она продиктовала: улица Кузнечная, дом четыре. Окраина, ближе к промышленному кварталу. Квартира четырнадцать, на пятом этаже.

– Куда ее доставить после?

– В консульство рода. Там о ней позаботятся люди Громовых… Когда? Когда ты отправишься?

– Сейчас, – ответил я. – Чем позже, тем больше шансов, что Георгий перевезет ее в другое место. Или что семья узнает, что ты в курсе.

Катерина побледнела, но кивнула. Я отошел к шкафу. Стянул домашнюю рубаху, натянул тренировочный костюм – плотная темная ткань не стесняла движений и почти не шуршала. Застегнул ворот до подбородка.

Подошел к стойке с оружием. Топор, тяжелый и привычный, стоял у стены. Тридцать килограммов железа и дуба, трофейная секира Большого, с которой я не расставался с Мильска. Рука сама потянулась к рукояти.

Нет. Топор слишком заметен и слишком легко опознаваем. Мало кто из Магов пользуется таким оружием, а из тех, кто хоть как‑то связан с Викой, – вряд ли кто‑нибудь, кроме меня. Моя задача – забрать девочку и уйти незамеченным. Если дойдет до боя, то светить при этом топор, по которому меня в академии опознает любой, было бы глупо.

Значит, нож. Длинный, узкий, с рукоятью из темного дерева. Я купил его на второй неделе в Вязьме, в лавке у Мучного переулка. Двадцать сантиметров лезвия, хорошая сталь. В ладони Практика на начальном Теле Духа – достаточно.

Лезвие вышло из ножен с тихим шорохом, палец скользнул вдоль кромки, едва касаясь проверил заточку. Порядок. Убрал в ножны и закрепил на поясе, под курткой.

Потом подошел к кровати. Стащил темно‑синюю, из плотного полотна наволочку с подушки, сложил вдвое, прикинул на глаз. Прорезал две узкие щели на расстоянии ладони друг от друга, оторвал лишнее. Натянул на голову, и ткань легла на лицо, а щели оказались точно на уровне глаз. Не идеально, но сойдет.

Снял, свернул и убрал за пазуху.

Катерина смотрела на все это сразу с кучей эмоций. Страх, благодарность, тревога, надежда – все было сложно и опознать.

– Вернись к себе, – сказал я. – Никому не говори, что была здесь. Никому не говори, что видела меня после обеда. Ляг в кровать и жди.

– Саша…

– Ляг и жди, – повторил я. – Если все пройдет нормально, Вика будет у Громовых до рассвета. Если нет, то ты ничего не знаешь, мы не разговаривали, ты спала у себя в комнате. Ясно?

Она встала. Постояла секунду, глядя на меня. Потом кивнула.

– Спасибо.

– Не за что пока.

Открыл дверь, выглянул в коридор. Пусто. Я махнул Катерине, она быстро выскользнула, прошелестев мягкими тапочками по каменному полу, и через несколько секунд хлопнула ее дверь.

Я повернулся.

Вирр стоял у подстилки. Хвост неподвижен, уши торчком. Через связь доносилось собранное, острое внимание. Он чувствовал все: мою решимость, мою тревогу, мою злость. И ждал команды.

– Пойдем, – сказал ему.

* * *

Мы вышли на улицу. Ночной воздух ударил по лицу – холодный, влажный, успокаивающе‑зимний, если бы не обстоятельства.

Лесопарк лежал перед нами тихий, черный, без единого фонаря. Зимний режим – через один – остался позади у общежития. Здесь, за третьим поворотом тропы, горели только крупные и холодные звезды, и от них снег казался синим.

Минуту я стоял рядом с Вирром, прижав ладонь к его загривку, и через связь медленно, отчетливо посылал то, что хотел от него сейчас. Картинкой: бег, ворота, скорость, мимо людей, не останавливаться.

Вирр поднял голову и посмотрел мне в глаза. В янтарных глазах плеснулось понимание. Он мотнул мордой в жесте нетерпения. Бегать он любил.

Мы пошли к воротам по тропе вдоль ручья. Снег под ногами поскрипывал, утоптанный дневными прогулками студентов. Ночь стояла морозная, градусов пятнадцать, но тренировочный костюм держал тепло сносно, да и в любом случае такая температура не была для меня некомфортной.

Ближайшими воротами были западные, через которые я обычно ходил в город на выходных. Ночью они не закрывались, и створки стояли распахнутыми круглые сутки. Но в проходе дежурили двое.

За сотню метров до ворот я остановился, присел за стволом сосны и включил духовное зрение. Знакомое давление за глазами, мир слегка поплыл, и поверх темноты проступили силуэты.

Маги Первого Круга, судя по плотности аур. Стояли прямо в проеме – не у колонн, где крепились створки, а почти ровно посередине, – и о чем‑то спорили.

Мимо них было не проскользнуть просто так, ведь ворота как раз таки освещались. А перелезать через забор нельзя: по периметру территории академии были установлены защитные конструкции, которые не только поднимали тревогу, если кто‑то перебирался через ограду, но и нехило шарашили магией.

Вот тут и должен был пригодиться Вирр. Его широкий бок приходился мне примерно по грудь. Достаточно. Если повиснуть сбоку, вцепившись в шкуру, и прижаться так, чтобы тело оказалось с противоположной стороны от дежурных. На секунду‑две, пока он будет мелькать мимо, был шанс. Паршивый, но другого не было.

Я обошел Вирра слева. Запустил обе руки в шерсть на загривке и вдоль хребта, нащупал, где кожа плотнее и можно вцепиться, не причинив ему боли. Потом подтянулся и повис, обхватив ногами его ребра, прижавшись животом и грудью к боку.

Вирр чуть переступил под моим весом, но устоял: он мало того что был здоровенный, так еще и сила в его теле совершенно не соответствовала габаритам, как и у любого Зверя.

Через связь я послал: максимальная скорость. Вперед. Вирр рванул.

Мир превратился в черную полосу. Ветки хлестали по спине. Снег летел из‑под лап комьями, в лицо, в шею. Я вжался в его бок, стиснув зубы, вцепившись пальцами в шкуру. Каждый прыжок Вирра бил мне в ребра, мышцы спины и боков горели от усилия удержаться.

Свет ворот мелькнул сбоку – желтая полоса в темноте. Дежурных я не увидел, так как был скрыт от них телом Вирра, но отчетливо услышал их слегка испуганные голоса и почти сразу последовавшие оклики. Но Вирр уже был за створками, и крик утонул позади.

Расчищенная, с ровной брусчаткой дорога от ворот шла прямо,. Вирр летел по ней, набирая ход. Через связь шла чистая радость, щенячий восторг от скорости. Ему это нравилось. Мне – значительно меньше. Пальцы немели, плечо выворачивало, и каждый толчок грозил сорвать меня с его бока.

На краю расчищенной брусчатки, где дорога начинала забирать вправо, к городу, я подобрал момент и оттолкнулся. Крутанулся через голову, отбив затылок о брусчатку, а затем, на самой границе между расчищенной дорогой и обочиной, вложил в ноги всю силу, какую мог, и оттолкнулся вперед и слегка вверх, чтобы добавить к инерции от скорости Вирра дополнительный импульс. Если Маги побегут за волком, они не должны увидеть мои следы на снегу. Значит, нужно было отлететь подальше от дороги.

Земля ушла из‑под ног. Две секунды, и внизу остался снег, а темный склон и черные стволы деревьев резко приблизились.

Потом удар.

Приземление было далеким от мягкого. Два десятка метров от дороги, кубарем по склону, через сугроб, через ветки, с каким‑то хрустом, который мог быть как деревом, так и мной. Спина врезалась в ствол березы на полной скорости. Дыхание вышибло, в глазах вспыхнуло белое.

Несколько секунд я лежал не двигаясь, уткнувшись лицом в снег. Рот был полон ледяной крошки и хвои. Спина горела – приложился я знатно. Даже для Тела Духа это было перебором. Где‑то в боку под ребрами пульсировала тупая боль.

Перевернулся, сев, и проверил себя: руки, ноги, ребра. Пошевелил пальцами, покрутил кистями. Нож на месте, не воткнулся никуда, ничего не хрустело. Повезло.

Из‑за дерева выглянул на дорогу. Один из дежурных, я видел его ауру духовным зрением, как раз летел над брусчаткой в направлении, куда унесся Вирр. Быстро, но Вирра на прямой догнать он сразу не мог, тем более в темноте. Второй остался у ворот.

Минуты три я сидел за деревом, пытаясь отдышаться. Пульс стучал в ушах, снег таял на шее и стекал за ворот. Шов на правом рукаве тренировочного костюма лопнул, когда я зацепился за ветку при падении. Левое колено саднило. Чувствовалось, что завтра утром все тело будет одним большим синяком. Ну и ладно.

Потом встал и пошел вниз, к городу.