Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 77 страниц)

Глава 13

Лядов кивнул, коротко и деловито, не выражая ни одобрения, ни сожаления. Затем он перевел свой непроницаемый взгляд на последнего колеблющегося – на главу Тихого Яра, того самого худого, какого‑то даже костлявого мужчину с бесцветными, словно вылинявшими глазами.

– Семен? Твое слово. За или против.

Тот молчал еще несколько секунд.

– Тихий Яр – да.

Его голос был тихим, сиплым, но каждое слово звучало отчетливо.

– Решение принято. Я передам Топтыгиным. Теперь по Сизым Воронам. Здесь решение должно быть единым. Либо пускаем их в город на определенных условиях, либо ставим ультиматум и готовимся к войне. Никаких полумер. Никаких промежуточных вариантов.

Борщ из Обжорного Крюка тут же фыркнул.

– А чего их, собственно, не пускать? Сила – она всегда к месту. У них глава на пике Сердца, еще трое на поздней стадии. Это ж какой кулак в город добавится. С такими соседями и Топтыгины с нами считаться больше станут. Мы же все тут не от хорошей жизни крутимся.

– Поддерживаю, – кивнул Весло из Веретенников. – Новая кровь, новые связи, новые идеи. Они с Морозовска. У них могут быть торговые каналы, поставки оружия, информация, которых у нас здесь нет. Даже с учетом того, что их оттуда турнули. Это выгодно.

Сомневаться не приходилось: их уже купили. Или пообещали долю от операций Ворон.

Иначе они бы не толкали мирное решение так активно, не связывались бы с таким риском. Впрочем, тут сложно было кого‑то реально обвинять. Каждый крутился как мог, и решения принимал зачастую далеко не от лучшей жизни. Тем более что даже это решение нельзя было назвать категорически неправильным.

Лядов выслушал, его лицо осталось гранитной маской, но в уголках губ появилась легкая напряженность.

– Семь Соколов – против, – сказал он без лишних объяснений.

Его позиция была очевидна и проста: сильнейшая банда города не хотела делить власть, влияние и доходы с равным по силе, голодным и чужим конкурентом. Это был вопрос выживания.

Поскольку получилось так, что отвечали главы по кругу, все взгляды, тяжелые и ожидающие, естественным образом перешли к Лисицыну. Тот стоял, скрестив руки на груди так, что мышцы вздулись, и его лицо было искажено не просто злостью или обидой, а чем‑то глубоко личным, едким, как старая желчь.

– Против, – выпалил он, и слово вышло с таким усилием, будто его вырывали из глотки клещами. – Эти вороньи потроха здесь не осядут. Не приживутся. Особенно их нынешний глава, этот выродок Большой.

Он произнес прозвище с нескрываемым презрением. Его пальцы впились в собственные предплечья так, что костяшки побелели.

Тут явно были личные счеты. Старые и неразрешимые. Значит, если Вороны придут, у Лисьего Хвоста начнутся проблемы в первую очередь. Может, даже старые долги или кровь между ними. Хорошо. В этом вопросе он на нашей стороне. Ненависть сильнее алчности.

Остались двое: Тихий Яр и мы. Глава Тихого Яра, Семен, медленно повернул голову в сторону Червина. Его выцветшие глаза были абсолютно лишены какого‑либо читаемого выражения.

– Я хочу сначала услышать Ивана, – сказал он тихо. – Если ты не против.

Все замолчали, затаив дыхание. Даже Ратников замер. Его взгляд прилип к профилю Червина, и в нем читалось пристальное, жадное внимание. Вес решения, вес возможной войны давил на пространство склада.

Червин стоял неподвижно и молчал. Секунду. Две. Три. Только легкое движение его груди под рубахой выдавало дыхание. Но наконец он выдохнул:

– Червонная Рука – против. – Роза рядом со мной охнула. Судя по всему, изначально он планировал согласиться принять Ворон. Но сначала мое выступление, а потом и выступление Ратникова серьезно изменили его взгляд на ситуацию. Как именно, знал только он. Но итог был очевиден. – Мы их не пустим. Если понадобится, будем драться. До конца.

Ратников едва заметно, но всем телом, вздрогнул. Его брови поползли вверх, в глазах мелькнуло чистое удивление, быстро сменившееся пересчетом. Он тоже, похоже, думал, что Червин выберет нейтралитет.

Семен из Тихого Яра коротко и жестко кивнул, как будто только этого и ждал. Как будто мнение главы Руки было последним аргументом.

– Тихий Яр – тоже против. Значит, четверо против двоих. Решение есть. Не пускаем.

Борщ аж побагровел, его жирная шея напряглась.

– Да вы что, совсем одурели все? Драться с такими? Они же неизвестно сколько положат, прежде чем мы их задавим!

– Лучше свою кровь сейчас пролить, чем потом им в ноги кланяться и крошки со своего же стола подбирать, – холодно парировал Лисицын, все еще не скрывая своей личной, пожирающей ярости.

Весло вздохнул, устало потер переносицу двумя пальцами. Он посмотрел на Червина, потом на Лядова, наконец на Борща, взвешивая расклад.

– Если четверо против… и среди них Соколы… то драться, если дойдет до дела, будут все. И мы, Веретенники, в том числе, хотим того или нет. Значит, шансов у Ворон в открытом столкновении нет. Даже с их силой. – Он сделал паузу, и в его голосе появилась деловая нота: – Ладно. Веретенники согласны на ультиматум.

Борщ булькнул что‑то невнятное, махнул рукой – широкий, раздраженный жест капитуляции.

– Черт с вами! Крюк тоже согласен.

Лядов медленно, властно обвел взглядом всех собравшихся глав, сверяя, фиксируя решение в каждом лице.

– Решение принято. Готовим общий ультиматум. Последнее из серьезного. Магазин Феррейна. Кто претендует на крышу?

Мгновенная тишина, а потом – движение. Глава Обжорного Крюка, Борщ, уже открывал рот – его жирные губы растянулись в предвкушающей ухмылке. Лисицын выдвинул плечо вперед, готовый заявить о своих правах. Но Червин успел раньше всех.

Он не шагнул вперед. Он просто поднял свою единственную руку и опустил ее вниз – короткий, отрывистый жест, будто рубящий воздух.

– Червонная Рука снимает претензии. Не наше направление.

Борщ фыркнул, и его ухмылка стала шире. Лисицын скривил губы, бросив взгляд, полный презрительного понимания. Со стороны это выглядело именно так – как поспешное отступление.

Это выглядело как сигнал для остальных: мы боимся ввязываться, у нас нет сил на новый конфликт. И они на самом деле были правы. Но Червин был прав тоже. Чтобы ни у кого больше, ни у меня, ни у Ратникова, ни у кого еще, не возникло соблазна как‑то сыграть на ситуации и подставить, он сразу открестился от Феррейна.

Все‑таки у нас на носу был рейд на Зверя. Возможная война с Воронами. У банды появился Ситцевый ряд, который тоже нужно было взять под контроль. Плюс гнилая опора в виде Ратникова, только и ждущего промаха Червина.

Тянуть на себя конфликт из‑за аптеки, за которую придется драться с кем‑то, а потом, в невероятном случае победы, еще и защищать, было чистым безумием. Пусть думают что хотят.

Лядов кивнул, его каменное лицо не выразило ничего.

– Значит, претендуют Соколы, Крюк и Хвост. Весло? – он посмотрел на главу Веретенников.

Тот покачал головой, потер ладонью переносицу.

– Мы пас. И без того хватает хлопот.

Лисицын выпрямился, собираясь что‑то сказать, но Борщ перебил его, хлопнув себя ладонью по огромному животу. Звук был густым, тупым.

– Давайте без долгих песен! Как заведено – сила решает. Выставляем по бойцу. Победитель забирает крышу и все, что к ней прилагается.

Лядов, казалось, только этого и ждал. Его глаза холодно блеснули.

– Согласен. Условия стандартные. До серьезной травмы или потери сознания. Убийство – проигрыш и штраф.

– А кто драться будет? – прошипел Лисицын.

Его глаза уже бегали от одного потенциального бойца к другому.

Лядов даже не оглянулся.

– Со стороны Соколов – Григорий.

Из‑за его спины вышел высокий, сухопарый боец, с жилистыми руками и спокойным, сосредоточенным взглядом. Его Дух был на уровне Червина, хотя и не таким густым. Поздняя стадия. Сила в нем пульсировала глубже, увереннее – как мощное, ровное биение.

Борщ погладил живот, обернулся к своей свите. Один из его людей, такой же тучный, шагнул вперед. У него были маленькие свиные глазки, полные тупой, звериной злобы.

– От Крюка – Степан. – Борщ хлопнул своего бойца по плечу. – Давай, Степа, покажи этим пернатым, где настоящая сила живет.

Два поздних Сердца. На две стадии выше меня в обычном состоянии. Лисицын скрипнул зубами, сжал кулаки, но через секунду его плечи обвисли. За ним, помимо него самого, стоял один боец на поздней стадии, но я, оценив его Дух, даже без сражения мог понять, что с выставленными Соколами и Крюком людьми ему не сладить.

Похоже, Лисицын, хотя и не обладал духовным зрением, как у меня, тоже оценил расстановку сил правильно. И так как было не принято, чтобы дрались лично главы банд, он просто молча отступил на полшага, давая понять, что снимает свои претензии на аптеку.

Григорий и Степан вышли на пустое пространство в центре. Никто не потянулся за оружием, но скорее просто потому, что это был бой для решения спора, а не как в моем с Алексеем случае – для удовлетворения «попранной чести».

Григорий принял низкую, подвижную стойку: вес на передней ноге, руки прикрывают корпус. Степан просто встал, широко расставив ноги – как дерево, вросшее в землю. Его руки висели вдоль тела, слегка согнутые в локтях, ладони раскрыты.

Лядов махнул рукой.

Григорий двинулся первым – мелкими, шаркающими шажками, постоянно меняя ритм, направление. Он не бежал, он стелился, как дым. Степан почти не шевелился. Только его голова поворачивалась, взгляд следовал за противником, а корпус чуть‑чуть разворачивался, подставляя самую защищенную часть.

Первую атаку начал тоже Григорий. Его тело дрогнуло, и он сместился плавно, почти бесшумно, оказавшись сбоку от Степана в момент, когда тот переносил вес.

Серия ударов ребрами ладоней и кончиками пальцев, сложенными в «клюв». Короткие, хлесткие, точно в ребра, в область почек, в бок шеи. Каждый удар сопровождался сгустком Духа – тонким и острым, как шило. Не для того, чтобы толкнуть, а чтобы проколоть, проникнуть сквозь мышечный слой, достать до органов.

Степан принял удары. Его массивное тело дрожало под их градом, но он даже не пошатнулся. Вместо этого развернулся на месте, поймал одну из летящих ладоней предплечьем и нанес ответный удар. Всего один.

Правый кулак, идущий по прямой траектории прямо в центр груди Григория. Не было финтов, уклонений. Только чистая, сконцентрированная мощь. Воздух перед кулаком сжался и хлопнул, как выстрел.

Григорий отпрыгнул, но удар зацепил его. Не полной силой, но достаточно. Его лицо на миг исказилось от сдавленного, резкого выдоха. Боль.

Скорость и точность против массы и пробивной силы. Григорий бил десять раз, но каждый его удар был – как укус змеи. Болезненно, опасно, но не смертельно сразу для такой туши.

Удар Степана – это удар стенобитного тарана. Одного попадания было более чем достаточно. Григорий не мог ошибиться ни разу. Он должен был изматывать, находить слабые места. А Степану нужно поймать его всего один раз.

Мой стиль был где‑то посередине. Даже если опустить разницу в количестве Духа, я не был так быстр, как Григорий. Но я был выносливее его в десять раз. С другой стороны, я не мог выдать и такой разрушительной мощи, как Степан, в одном прямом ударе. Но моя комплекция и равномерное развитие всех мышц позволяли атаковать более сложными способами, используя вращение, разбег, прыжки и так далее, чтобы повышать урон.

Правда, сейчас в открытом бою против любого из этих двоих я бы не выстоял и минуты. Но тут вопрос был именно в количестве духа, который я использовал для стабильного и полного усиления, а они вкладывали во временные, но более мощные в моменте техники.

Теоретически я мог бы убить и Степана, и Григория. Между нами не было непреодолимого разрыва в силе. Однако нужны были особые условия, вроде атаки из засады, или помощи союзников, которые, например, отвлекли бы внимание противника. Тогда, активировав искру и наполнив тело белым пламенем, я, пожалуй, смог бы и поспеть за скоростью Григория, и пробить защиту Степана.

Но все‑таки сравнивать себя с поздними стадиями Сердца пока что было очень преждевременно.

Тем временем на площадке Григорий перешел к тактике изматывания. Он кружил, как ястреб, быстро, больно, раздражающе нанося удары по суставам, каждый раз отскакивая, прежде чем Степан успевал развернуться для полноценного ответа.

Степан начал дышать глубже. Пот стекал с его лба ручьями. Его движения стали тяжелее, медленнее. Но каждый его контрудар был по‑прежнему смертелен.

Один раз, когда Григорий, увлекшись, попытался ударить с разворота в висок, Степан не стал уворачиваться. Он подставил голову, принял удар на лоб – раздался глухой стук, будто били по дубовой колоде, – и тут же, воспользовавшись тем, что Григорий оказался вблизи, ударил сам. Короткий удар локтем – снизу вверх, под ребра.

Григорий взвыл – негромко, сдавленно. Он отскочил, держась за бок. Его лицо побелело. Но он не сдался. Быстрым, резким движением он одной рукой нажал на свой бок, вправив что‑то внутри, и снова принял стойку. Но дыхание его стало свистящим.

Перелом в сражении наступил через минуту. Степан, видимо устав от этой игры в кошки‑мышки, просто остановился. Перестал поворачиваться. Он словно бы вкопался ногами в пол, согнул колени, и из него вырвалась волна Духа. Ее эффекта я не понял, стоял слишком далеко, но было очевидно, что это – последний козырь, так как после его использования в теле Степана почти не осталось энергии.

Тем не менее это сработало. Григорий, который как раз готовился к очередному стремительному заходу, вдруг споткнулся, будто его ноги увязли в смоле. Его скорость упала в разы. Он попытался отпрыгнуть назад, но движение было медленным, тягучим.

В этот миг Степан рванулся к нему. Не быстро – его тоже сдерживала его же собственная область давления, – но неумолимо, как глыба, сползающая с горы.

Он сделал два тяжелых шага, сблизился и нанес удар. Не один кулак, а два, сложенные вместе. Двойной удар, вся масса тела и сконцентрированные остатки Духа за ними.

Григорий попытался поднять руки для блока, но его конечности двигались через силу. Защита была слабой, запоздалой.

Удар пришелся в грудь, чуть левее центра. Что‑то лопнуло внутри.

Григория отшвырнуло назад. Он упал на спину, откатился, судорожно попытался встать на четвереньки, но из его рта хлынула алая, пузырящаяся пена. Он рухнул на бок, глаза закатились, тело билось в немых конвульсиях, хватая ртом воздух, которого не могло вдохнуть.

Лядов жестом остановил все. Его лицо оставалось каменным, но уголок глаза дернулся. Он не смотрел на своего бойца. Он посмотрел на Борща и кивнул.

– Победитель – Крюк. Аптека ваша.

Двое людей Лядова тут же бросились к Григорию, осторожно перевернули его. Один начал быстро накладывать ладони на грудь, пытаясь сжать Духом разорванные ткани внутри.

Борщ сиял, его жирное лицо расплылось в довольной улыбке. Он грубо хлопал подошедшего Степана по спине. Тот стоял, тяжело дыша, как кузнечный мех, пот стекал с него ручьями, смешиваясь с пылью в грязные потоки. Но на его тупом лице было тупое же удовлетворение. Он выиграл.

Лядов окинул всех собравшихся взглядом.

– Теперь перейдем к обсуждению частностей. Начнем по порядку. Рейд на Зверя. Кто сколько человек выставит?

Глава 14

Сходка завершилась часа через полтора. Лядов вместе с тремя бойцами (двое других унесли Григория), подведя итог и сказав последнее слово, развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь.

Остальные тоже стали постепенно расходиться, переговариваясь вполголоса. Слышался смешок Борща, сдержанное ворчание Весла. Лисицын что‑то яростно шептал своему заму, кивая в нашу сторону.

Я отделился от нашей группы прямо у широких ворот склада. Свет фонаря на стене падал желтым пятном на утрамбованный снег.

– Завтра, – коротко бросил Червин мне в спину. – Обсудим детали утром. В трактире.

Он не спрашивал, приду ли. Сейчас ему было нужно одно: остаться наедине со своими мыслями, переварить все произошедшее, оценить новый расклад сил, который стал еще сложнее после этого вечера.

– До завтра, – ответил я и кивнул ему, затем Розе.

Она ответила кивком. Ратников с Климом уже растворились в вечерних улицах, даже не обернувшись.

Я свернул вправо – на узкую немощеную улочку, ведущую к Ткацкому переулку. На этот раз, когда я постучал в квартиру, внутри послышались шаги, потом – щелчок засова.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось усталое лицо Гриши. Он был в жилете поверх мятой рубашки, волосы взъерошены, на переносице красовалось пятно от чернил.

– Собери всех, – сказал я сразу, без приветствий. – Сегодня к полуночи у меня на квартире. Как в прошлый раз.

Он не спросил «зачем» или «что случилось». Просто коротко и деловито кивнул.

– Все будут.

– Хорошо.

Развернулся и пошел обратно. Слышал, как он вздохнул, и за моей спиной щелкнул засов.

Немедленные дела на этом кончились. Тренироваться сейчас не было ни малейшего желания – настроение совершенно не то. Нервы были напряжены до предела от необходимости каждую секунду анализировать слова, выражения лиц, просчитывать намерения и скрытые мотивы. Эта усталость была глубже физической, она сидела где‑то в костях черепа, за глазами.

Так что я просто пошел куда несли ноги. Город вокруг жил своей обычной жизнью, не подозревая о закулисных договоренностях и будущей крови. В окнах домов мелькали огни, из труб вился густой, сладковатый дым печного отопления.

Редкие прохожие кутались в пальто и шали, спешили по своим делам. Я шел среди них, но был от них будто отделен невидимой стеной. Я не замечал улиц, не слышал обрывков разговоров. В голове безостановочно, по кругу, прокручивались одни и те же мысли.

Лисицын. Он проиграл сегодня трижды. Не получил аптеку. Его бойца, Алексея, вынесли на руках наши люди – это публичное унижение. И потерял магазин одежды из‑за моего боя. Крупный, прибыльный кусок.

Он не забудет, будет мстить. Не в лоб: Лядов и остальные не допустят открытой войны из‑за личной обиды в преддверии рейда и противостояния с Воронами. Но в том, что месть будет, я не сомневался.

На рейде, как и Ратников? В суматохе боя со Зверем очень удобно подставить под удар или пустить шальную пулю. Нужно будет держать ухо востро. И предупредить своих.

Сам Ратников. Его выходка на сходке. Он влез в разговор, навязал нам участие в рейде. Цель его была очевидна: он точно попытается меня прикончить.

Но если убью его, не имея железных, неопровержимых доказательств его намерений для всей банды, – а таких доказательств нет, только моя уверенность, – я расколю Червонную Руку окончательно.

Сторонники Ратникова взбунтуются. Червин может не удержать контроль. Это будет риск потери всего, что он строил.

Опять же, оставлять в живых того, кто уже пытался меня убить и явно точит нож для третьей попытки, – риск еще больше. Он может ударить не по мне, а по Червину. Или по Ане.

Меня передернуло от последней мысли. Холодный укол страха, чистого и острого, пронзил всю эту умственную жвачку. Постарался поскорее переключиться на что‑то иное: тревога никогда не помогала.

Мой отряд. Я думал, что мы проявим себя во время внутренней войны, но рейд был не меньшим шансом. Настоящее дело, а не уличная драка и не охрана купца.

Возможность показать себя, заработать авторитет в глазах остальных банд. И возможность добыть эти травы, из которых можно сделать эликсиры. Но если поведу их туда, где сам буду главной мишенью для Ратникова и, возможно, для Лисицына, я подставлю под удар и их.

Они доверяют мне. Я не могу использовать их как разменную монету. Нужно продумать, как разделиться на рейде, как держать их в относительной безопасности, но при этом дать возможность действовать и получать опыт.

Дальше.

Сизые Вороны. Ультиматум будет передан. Как они отреагируют? Если прогнутся и уйдут – хорошо. Но они сильны. Глава на пике Сердца. Они могут отказаться. Тогда начнется война.

Нужно ли нам будет выступать на передовой? Это опять же шанс отличиться. Но это даже больший риск, чем рейд, так как в рейде хотя бы можно будет уйти подальше от основной линии атаки, а в прямом столкновении – нет. Кто‑то из семерых даже может не вернуться.

Новые смерти на моей совести. Готов ли я к этому? Я должен быть готов. Иначе зачем все это затеял?

Голова начала ныть тупой, монотонной болью. Я стоял на низком каменном мосту через узкий городской канал. Подо мной черная, почти неподвижная вода поглощала отражения редких фонарей, превращая их в дрожащие, вытянутые столбы света.

Я смотрел на воду неотрывно в течение минут пяти и вдруг понял, что уже третий или четвертый раз безо всякого толку перебираю одни и те же аргументы, не продвигаясь ни на шаг к решению.

Нужно было остановиться. Выдохнуть. Занять голову чем‑то другим. Чем‑то, что не связано с бандами, убийствами и долгами.

И я вспомнил. Книга. «Практика жизни». Тимофей Игнатьевич говорил о ней с неподдельным почтением, даже благоговением, как о старом и мудром друге. И это слово. Практика.

Решено.

Я толкнул себя от холодного парапета моста и пошел уже с конкретной целью. Городская публичная библиотека находилась в старом двухэтажном каменном здании недалеко от ратуши, в относительно благополучном квартале. Я шел быстрее: теперь ноги знали дорогу. И через пятнадцать минут стоял перед тяжелыми дубовыми дверями с латунными ручками. Толкнул одну.

Внутри пахло особым, библиотечным воздухом: пылью старых бумажных страниц, древесиной полок, слабым запахом клея и тишиной. Не полной тишиной, а густой, насыщенной беззвучием, которое лишь подчеркивало скрип половиц и шелест переворачиваемой где‑то вдалеке страницы.

За длинным дубовым столиком, освещенным лампой с зеленым абажуром, сидел пожилой библиотекарь. Лысый, с седой бородкой клинышком, в потертом пиджаке и очках в тонкой металлической оправе. Он что‑то мелко и старательно выводил пером в толстой учетной книге.

Я подошел ближе, стараясь сделать шаги тише.

– Извините, – сказал, когда перо замерло. – Книга «Практика жизни». Она здесь есть?

Он поднял голову, поправил очки, посмотрел на меня поверх них. Глаза были бледно‑голубые, внимательные и усталые.

– «Практика жизни»… – он проговорил название медленно, как бы пробуя на вкус. – Да, знакомое название. Кажется, Смирнов… или нет… не помню точно. Попробуйте в том конце зала. – Он махнул пером в сторону дальнего угла, где царил полумрак. – Третий стеллаж от большого окна. Философия, жизнеописания, моральные наставления, что‑то в этом роде.

– Спасибо.

Я прошел между высокими стеллажами. Здесь пахло еще сильнее. На третьем стеллаже от окна начал просматривать корешки.

Шрифты были разные: выцветшие, вытертые, позолоченные, простые типографские. Многое было неразборчиво. Но примерно на уровне глаз, почти в середине полки, я увидел то, что искал.

Книга была не толстой – может быть, с палец толщиной. Переплет – простой серый картон, без тиснения, потертый по уголкам и корешку, а местами протертый до основы. На корешке четкими, но поблекшими от времени черными буквами было напечатано: «ПРАКТИКА ЖИЗНИ».

Вынул ее. Она была легкой, почти невесомой. Листать здесь, в тишине, под чужим взглядом, не хотелось. Я просто прижал ее к себе, ощутив под пальцами шершавую, прохладную поверхность картона, и вернулся к столику библиотекаря.

– Нашел, – сказал тихо, кладя книгу на стол рядом с его журналом.

Он кивнул, открыл другую, поменьше, книгу – читательский журнал.

– Билет?

Я достал свой читательский билет. Библиотекарь бегло взглянул на него, ничего не комментируя, аккуратно вписал название книги, номер, сегодняшнюю дату и мою фамилию своим мелким, каллиграфическим почерком.

– На две недели. Возвращать в том же состоянии. За порчу – штраф.

– Понял.

Я сунул книгу во внутренний карман куртки, где она легла плоским, твердым прямоугольником у груди. Кивнул библиотекарю и вышел на улицу. В голове, наконец, стояла тишина.

Когда вернулся на квартиру, до встречи с отрядом оставалось около двух часов: как раз достаточно, чтобы начать читать книжку. Я достал ее, сел на кровать спиной к холодной стене, поджал ноги и открыл первую страницу.

Бумага была плотной, желтоватой, шершавой на ощупь. Шрифт – четкий, но мелкий, без засечек. «Практика жизни» начиналась без предисловий, без вступлений.

С первой же строки она погружала в историю Георгия, сына деревенского кузнеца где‑то на севере, в глухой, занесенной снегами волости. Язык был простым, почти бытовым, но цепким.

Автор не тратил слова на описание закатов над лесом или переживаний героя. Он описывал действия. Как Георгий в четыре утра таскал воду из проруби. Как рубил дрова – монотонные, изматывающие взмахи топором, от которых к вечеру спина горела одним сплошным костром, а руки не слушались. Как помогал отцу у наковальни – бесконечные удары молота по раскаленному металлу, жар, прожигающий лицо, и свист воздуха, вырывающегося из легких в такт работе.

Я узнавал это состояние. Это не было литературным преувеличением. Это была правда усталости, которая копится в теле капля за каплей, пока не превращается в свинцовую тяжесть в каждой конечности, а в голове не остается ничего, кроме тупого, пульсирующего гула.

Я прожил это. Не у наковальни, но на покосе, на переноске камней для нового забора, на бесконечных тренировках со Звездным.

Потом в повествование незаметно, как сквозняк, вплелся Дух. Георгий начал его чувствовать. Не как отдельную, мистическую силу, которую можно взять и направить. А как тепло, разливающееся по переутомленным мышцам после тяжелого дня.

Как едва уловимую дрожь, пробегающую по пальцам, сжимающим рукоять кузнечного молота, в момент точного, завершающего удара. Он не строил в себе каналы и не лепил сгусток энергии в груди, как учат магов.

Он просто продолжал делать свою ежедневную, черную работу: таскал, рубил, ковал – и с каждым днем замечал изменения. Усталость приходила на час позже. Раны от искр и случайных ударов молотом по пальцу затягивались к утру, а не через день. Сила в руках прибывала так, что тяжелый молот, от которого раньше к концу дня сводило запястье, теперь казался почти невесомым.

Для любого мага, который мог бы прочесть эти строки, описание показалось бы смутным, примитивным. «Укрепление тела через физический труд» – базовый принцип, с которого все начинают перед тем, как перейти к настоящей магии: к прокладке Вен, к формированию Сердца. Детская зарядка.

Но для меня каждое слово, каждая невзрачная фраза била точно в цель. Когда автор описывал, как энергия от удара молота остается внутри, вязнет в напряженных мышцах предплечья, медленно впитываясь, как вода в сухую землю, – я почти чувствовал знакомое, глухое жжение в собственных руках.

Это было то самое, что я проходил с позами из книжечки Звездного, с пилюлями, с мясом Зверя. Георгий не пропускал энергию сквозь тело для усиления удара. Он накапливал ее внутри мышц.

Он не проектировал силу наружу для удара на расстоянии. Он впитывал ее в кость, чтобы она могла выдержать чудовищную обратную отдачу от его собственных действий.

Когда он, спустя месяц работы у раскаленного горна, в спешке, голыми руками, выхватил из жаровни раскаленную докрасна заготовку и отшвырнул ее, почувствовав лишь легкое, быстро проходящее жжение на ладонях, я не увидел здесь художественного преувеличения. Лишь констатацию факта. Это была инструкция, замаскированная под бытовой эпизод.

Книга не учила конкретным позам или циклам дыхания. В ней не было схем и пояснений. Она описывала состояние. Состояние полного, безраздельного слияния с действием, когда Дух перестает быть инструментом и становится частью тебя.

Такой же естественной, как кровь, текущая по венам, или мышцы, сокращающиеся по одному желанию. Георгий через годы такой «естественной» практики, как утверждал автор, смог в гневе одним ударом кулака расколоть гранитный валун, мешавший проложить дорогу к его кузне.

Автор объяснял это силой духа, закалкой воли и божьей помощью. Для постороннего читателя – красивая, почти сказочная метафора о торжестве человеческого упорства.

Для меня, чувствовавшего под кожей движение собственного Духа, укрепляющего Плоть, – это была сухая констатация достижимого результата.

Весь текст был ловушкой и фильтром одновременно. Маг, ищущий сложных техник и тайных знаний, прочел бы мотивирующую историю о пользе тяжелого труда. Простой человек без дара – поучительную притчу о важности упорства.

И на самом деле, несмотря на довольно примитивный слог и скупость на образы, книга и правда была переполнена житейской мудростью и опытом, никак не связанным с Духом. Не удивительно, что Тимофей Игнатьевич так ее любил и советовал. Пожалуй, еще никогда я не встречал настолько ценных мыслей, написанных настолько простым языком, что его смог бы понять даже самый дремучий невежда.

Но только тот, кто уже качал Дух не по каналам, а в саму плоть, кто чувствовал, как энергия входит в структуру мышц, а не течет по проложенным в тебе искусственным руслам, мог увидеть здесь четкий, ясный след и намек.

Меня это не удивило. Насторожило – да. По спине пробежал холодок осознания, что я не одинок в своем «особом» пути. Но удивления не было.

Звездный говорил, что путь Практика редок, забыт, но не уникален. Значит, были и другие до меня. И кто‑то из них, более словоохотливый или чувствующий долг перед такими же, как он, оставил эту записку. Записку в виде книги, которая для непосвященного была бессмысленна.

Я дочитал последнюю страницу с описанием того, как поседевший уже Георгий в одиночку поднял бревно, которое не могли сдвинуть шестеро здоровых мужиков, и медленно, шаг за шагом, понес его к месту новой стройки.

Перелистал к самым последним страничкам – к тому месту, где обычно печатают выходные данные. Шершавая бумага, все тот же мелкий, но разборчивый шрифт.

«Отпечатано в типографии „Прогрессъ“, город Вязьма. 1001 год от основания Империи. Тираж 1000 экземпляров. Автор: Петр Симонов».

Я задержал взгляд на этих строчках. Вязьма. Снова Вязьма. Сначала Федор Семенович в письме. Теперь эта книга.

Закрыл книгу окончательно. Тысяча экземпляров. Совсем немного на самом‑то деле. Явно не для широкой публики. Не для продажи в лавках. Для очень узкого круга. Для тех, кто сможет прочесть между строк. Странно что эта книга вообще попала в библиотеку. Или может наоборот ее не было в свободной продаже?

Петр Симонов. Имя ничего мне не говорило. Но теперь, когда доберусь до Вязьмы, у меня в планах будет не только банковская ячейка номер семнадцать. Будет адрес типографии «Прогрессъ». И будет это имя. Еще одна ниточка. Еще один ключ, который, возможно, отопрет что‑то большее, чем железная дверь в хранилище.