Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 77 страниц)

Глава 7

Расставшись с главой Руки в проулке, я постоял минуту, наблюдая, как его фигура растворяется в сгущающихся сумерках. Потом повернул не в сторону его квартиры, а по знакомым, уже плотно заснеженным улочкам в сторону того района, где снимал свою квартиру Пудов.

Сам Пудов, который, как я видел, ушел вместе со всеми, когда Червин сказал мне остаться, открыл дверь почти сразу. Он еще даже не успел раздеться. Увидев меня, довольно улыбнулся и широким жестом пригласил внутрь.

– Милости просим! Ты чего тут, Саша? Я думал, ты с отцом-то своим, с самим Червиным, будешь великие дела вершить, планы строить!

Он захлопнул дверь, прошел на кухню, я пошел следом.

– Нужно поговорить. Пока не разбежались.

– О чем разговор, всегда рад – хоть ночью буди! – Гриша уселся на край дивана. Его глаза блестели от возбуждения. – После такого-то представления! Да они все там до сих пор языками чешут! Костя-то, слышал я, очнулся, но встать не может – ребра, говорят, все пошли трещинами, дышать больно.

Я дал ему выплеснуть эмоции. Его радость была искренней, неподдельной. И это приятно – иметь в городе еще одного человека, помимо Червина, который за меня по-настоящему болел.

– Как и говорил, я не собираюсь бросать бои.

Его глаза сузились до хитрых щелочек.

– Все-таки да? Серьезно? Не передумал за этот месяц? Новоиспеченный сын Червина не будет командовать бандой?

– Буду и командовать, когда надо. Но бои – это отдельно. Деньги мне теперь, может, и не так критичны. Но живой опыт боя против самых разных стилей, против хитрости, против ярости, против холодного расчета… это нужно. Чтобы не заржаветь, чтобы всегда помнить, что такое настоящий удар. Я продолжу драться. Регулярно. И я хочу, чтобы ты оставался моим агентом. Организовывал, договаривался, искал сильных и интересных соперников. Как и раньше. Только масштаб, возможно, изменится.

Лицо Пудова просияло еще ярче.

– Да без вопросов! Теперь-то все вообще по-другому пойдет! Раньше ты был темной лошадкой, перспективным, но никому не известным пацаном из глуши. А теперь… теперь ты Александр Червин! Законный сын самого Ивана Петровича! И сила у тебя – все видели своими глазами!

Он говорил быстро, захлебываясь, с горящими глазами, жестикулируя короткими, рублеными движениями.

– Мы сможем спокойно замахиваться на турниры даже не только в Мильске! Может, даже морозовские заинтересуются, если слухи дойдут! Ставки будут в разы, в десятки раз больше! И публика другая пойдет. Может… – он невольно понизил голос до шепота, хотя, кроме нас, в комнате никого не было, – может, даже удастся привлечь внимание кого-нибудь из дворян! Они иногда любят такие кровавые зрелища инкогнито посещать.

При упоминании дворян внутри все сжалось. Сознательно привлекать внимание клана Топтыгиных совершенно не хотелось.

Светская публика – это одно. Но Топтыгины лично, их внимание… это было, как нарочно играть с огнем в пороховом погребе. Одно неверное движение – и весь мой карточный домик безопасности рухнет.

Но Гриша был прав в одном. Теперь, с новым, громким статусом сына Червина, мне не удастся оставаться в тени. «Александр Червин» волей-неволей станет публичной фигурой в определенных кругах городского подполья и среди знающих людей.

Скрываться, как я делал раньше, не получится. Так что нужно было не бежать от этого внимания, а учиться создавать нужный образ и контролировать утечки информации.

– Слушай, Гриша, – мой голос, ровный и негромкий, заставил его замолчать на полуслове, – вот что важно. Я хочу, чтобы ты как можно меньше, в идеале – никогда, не упоминал и не использовал в разговорах, в бумагах, в слухах мою старую фамилию. Пламенев. Забудь ее.

Он нахмурился: наверняка его бойкий, изворотливый ум тут же начал искать подвох, скрытый смысл, выгоду или опасность.

– Пламенев? – переспросил он. – А какая, собственно, разница? Теперь ты же по легенде Червин. Все так и считают.

– Да, – согласился я, не отводя взгляда. – Но эту легенду нужно старательно поддерживать. Чем меньше лишних деталей, тем крепче она будет. Я хочу, чтобы на ринге, в договорах, в анонсах и в сплетнях меня объявляли и знали либо как Александра Червина, либо просто как «Огонька». Кличка уже прилипла, народ ее запомнил, она простая. Пусть так и будет. Фамилию Пламенев не используй. Вообще. Как будто ее никогда и не было. Если кто спросит, скажешь, что это было давно, неважно и вообще неправда. Понятно?

Гришка почесал затылок, все еще не понимая до конца причин, но уже принимая новые правила игры как данность. Для него это был просто каприз – странный, но не смертельный.

– Ну… если для тебя это принципиально – конечно. Не проблема. Александр Червин – звучит солидно, весомо, отцовскую фамилию чтишь, все правильно, уважительно. А Огонек – для своих, для тех, кто в теме давно. Ладно, договорились. Буду следить за языком. В анонсах, в договоренностях – только Александр Червин или Огонек. Фамилию Пламенев вычеркиваем.

Он посмотрел на меня внимательнее, и в его маленьких, хитрых глазах мелькнуло что-то вроде догадки, что за этим стоит что-то большее. Но он был прагматиком и понимал, что лезть в чужие дела себе дороже.

Ему дали конкретную задачу – он ее выполнит. А остальное его не касалось, если только они не начинало мешать общему заработку или не угрожали лично ему.

– Спасибо, – сказал я и поднялся со скрипящего стула. – Держи меня в курсе, как только что-то нарисуется. Неважно, насколько мелкое или крупное. Я хочу знать все варианты. И насчет Топтыгиных… Будь предельно осторожен. Не связывайся с ними, если это не будет обязательным.

Пудов хмыкнул, но кивнул с пониманием.

– Понял, шеф. Условия принял. Будем аккуратны, не полезем на рожон. Как что перспективное нащупаю – сразу к тебе: на квартиру к отцу или куда скажешь.

Я кивнул на прощание и вышел в темный коридор.

* * *

Трактир «Косолапый Мишка» встретил меня несколькими тяжелыми трактирными столами, сдвинутыми в один длинный монолит. Его застелили хоть и потертыми, но чисто выстиранными и даже выглаженными домоткаными скатертями.

А на них высились настоящие горы простой, но обильной еды, бочонки с темным домашним квасом и несколько глиняных кувшинов с вином – темным, густым, пахнущим забродившей вишней, дубом и чем-то терпким.

В углах подвала дымились и потрескивали углями три большие железные жаровни, отгоняя сырой, въевшийся холод камня и земли, а по стенам в старых кованых держателях горели лампы.

За столом, на широких скамьях и стульях сидели бойцы, которые были на складе. Я успел узнать за день, что есть еще около двадцати кандидатов – молодых, зеленых парней, которых еще не допустили к общему делу, и пока что их тренирует Старый.

Сам Старый сидел сейчас среди старой гвардии, недалеко от Червина, пил из глиняной кружки и со своим обычным, невозмутимо-спокойным видом наблюдал за происходящим, изредка обмениваясь короткими тихими репликами с соседями.

Во главе стола, на единственном солидном, пусть и потертом кресле с высокой деревянной спинкой, восседал сам Червин. Он выглядел менее напряженным, хотя не прекращал то и дело пристально наблюдать за всеми.

По правую руку от него сел я. По левую располагался Ратников. Эта рассадка была неслучайной и понятной каждому присутствующему без слов: законный наследник и сын – по правую руку, главный претендент на власть и возможный преемник – по левую.

Вино и квас разлили по кружкам, чаркам и простым глиняным стаканам. Червин не спеша поднялся, опираясь рукой о стол, и все посторонние разговоры, смешки, перешептывания стихли почти мгновенно. Он взял свою чарку из темного дерева – явно старую и ценную для него.

– Братья! Сестры! – его голос прокатился под низкими сводами. – Сегодняшнее застолье – не просто попойка после тяжелого дня. Сегодня – семейный праздник. Наша семья, наша Червонная Рука после долгих лет потерь и испытаний пополнилась. Моим сыном. Александром.

Десятки глаз – прищуренных, оценивающих, любопытствующих, дружелюбных, враждебных – уставились на меня. Я сидел, стараясь держать спину прямо, чувствуя, как жар от близкой жаровни смешивается с теплом от тел, сидящих рядом, и с внутренним напряжением, которое еще не отпустило.

– Он пришел ко мне не с протянутой рукой, – продолжал Червин, обводя взглядом сидящих. – Он пришел с силой, которую вы все собственными глазами видели вчера. С волей, которую не сломили ни сиротство, ни чужие руки. И с правдой в сердце, которая дороже любых клятв. За это, за его возвращение, я поднимаю первую чару. За Александра! За то, чтобы его путь в нашей большой, шумной семье был прямым, честным и славным! Пейте, братья!

Он осушил чарку одним махом, не моргнув, и поставил ее на стол с глухим стуком. И все за столом – и старая гвардия, сразу подхватившая клич, и те, кто держался пока нейтрально, и даже сторонники Ратникова, не желавшие выделяться открытым неповиновением, – подняли свои кружки и чарки.

Нестройное, но мощное «Ура!» и «За Александра!» сотрясло воздух. Передо мной стояла такая же, как у Червина, резная чарка, которую я поднял для тоста.

Жидкость была густой, почти черной, и пахла резко, терпко и сладко – совсем не так, как квас. Я никогда в жизни не пил ничего крепче того самого кваса и браги, что изредка гнали в деревне. Но отказываться или делать маленький глоток было нельзя. Неуважительно и несерьезно.

Поднял тяжелую чарку, почувствовал ее вес, кивнул сначала в сторону Червина, потом обвел взглядом собравшихся, поднес к губам и выпил залпом.

Вино ударило в нос, затем обожгло горло огненной, вяжущей дорогой, оставив после себя горьковато-сладкое, ягодное послевкусие и немедленную волну тепла, разлившегося по желудку. Я поставил пустую чарку на стол, стараясь не кашлять, и она тут же, почти мгновенно, снова наполнилась до краев тем же темным вином из кувшина в руках полового.

Едва я сел, поднялся один из старых, видавших виды бойцов: седовласый здоровяк с лицом, изрытым шрамами, по кличке Боров. Его хриплый бас не нуждался в усилии, чтобы заполнить подвал.

– За Ивана Петровича! – проревел он, поднимая огромную деревянную кружку. – За нашего атамана! За то, что не сломался после потери руки, за то, что нашел сына, плоть от плоти, и дал нам всем, старым псам, новую надежду, что наше дело, наша Рука будет жить и после нас! Пьем до дна!

И снова грохочущее «Ура!», и снова я должен был поднять чарку и пить. На этот раз вино показалось чуть менее жгучим, но тяжелее. Чарка снова опустела и снова была наполнена.

Потом тост, звонко стукнув ножом о свою кружку, произнесла Марина.

– За силу! За ту силу, что нас всех здесь объединяет и не дает разбежаться по углам! И за новую силу, что сегодня влилась в наши ряды! Чтобы наши враги, внешние и внутренние, почуяли ее и затрепетали! За силу!

И опять все пили, и я пил. Тепло от вина растекалось уже по всему телу приятной, расслабляющей волной.

Тосты следовали один за другим. В основном они звучали за Червина и за меня.

«За здоровье молодого бойца!», «Чтобы враги лопались от злости!», «За верность семье и делу!». Каждый тост встречался гулом одобрения и каждый означал новую чарку для меня.

Иногда кто-то из явных сторонников Ратникова, сидевших в дальнем конце стола, поднимал свою кружку и кричал что-то уклончивое, но с подтекстом: «За здравый смысл и трезвый расчет в нашем общем деле!» или «За всех, кто ведет Руку вперед – к прибыли и порядку!». Эти тосты встречало сдержанное, вежливое поддакивание, но всеобщего энтузиазма они не вызывали.

Сам Ратников на такие тосты лишь слегка, изящным движением приподнимал свою серебряную чарку, делал крошечный, символический глоток и ставил ее обратно на стол. Его ухоженное бледное лицо сохраняло вежливую, отстраненную улыбку. Все, включая его, понимали: сегодня не его день. Сегодня триумфаторы, центры внимания – Червин и его неожиданно свалившийся с неба «волчонок».

Я сидел, стараясь сохранять внешнюю собранность, и поначалу у меня получалось неплохо. Кивал в ответ на обращенные ко мне взгляды, пытался улыбаться естественно, благодарил за добрые слова короткими «спасибо».

Скованность и настороженность первых минут понемногу таяли под напором этих простых, грубоватых, но искренних выражений одобрения от старых, видавших виды бойцов.

Но была и проблема. Алкоголь.

Мое тело, прошедшее через пик Крови Духа и начавшее медленную, трудную переплавку на уровне Плоти, было невероятно выносливым. Крепкое вино организм перерабатывал и обезвреживал.

Однако это не означало, что такая переработка шла с той же скоростью, с какой я пил. К тому же у меня не было ни привычки, ни опыта, ни тренировки в этом деле.

После первой чарки чувствовалось лишь приятное внутреннее тепло и легкое головокружение. После пятой появилась ощутимая тяжесть в голове, будто надели тугую теплую шапку, и легкое замедление реакции. После десятой края поля зрения стали чуть мягче, расплывчатее, звуки громкого застолья – чуть приглушеннее и как бы обернутыми в вату, но при этом отдельные голоса, смешки, звон посуды выплывали наружу с неестественной ясностью.

Я продолжал пить. Чарки были не полными до самых краев и не очень большими, но их было слишком много. К тому моменту, как боец по кличке Боров, уже изрядно навеселе, снова поднялся и предложил выпить «за здоровье всех матерей, что рожают на свет таких вот крепких, как дуб, богатырей!», я уже смутно, отвлеченно прикинул, что во мне плещется, наверное, больше трех литров этого черного, тяжелого вина.

Мысли текли еще четко, логические цепочки не рвались, но появилась какая-то вязкость, тягучесть. Я осознавал, что нужно контролировать лицо, жесты, речь, не позволять языку заплетаться.

Но делать это, отдавать такие команды телу становилось все сложнее. Мои ответные улыбки на шутки становились шире. Слова благодарности выходили чуть громче, чем я планировал.

Тепло из желудка давно уже разлилось по всему телу, превратившись в приятную расслабляющую волну, против которой мои закаленные тренировками мышцы и закаленный болью и опасностью разум пока что могли лишь слабо, нехотя упираться.

Я видел, как Червин, сидящий рядом, наблюдал за мной краем глаза, почти не поворачивая головы. Он понимал, что происходит, наверняка знал эту дорогу сам и ничего не предпринимал, чтобы облегчить мое положение.

И я, хоть и с нарастающим внутренним удивлением от собственного незнакомого, плывущего состояния, понимал, что должен пройти и через это. Просто принять, пережить и не упасть лицом в сало.

Шум за длинным столом нарастал вместе с количеством выпитого. Грубый, раскатистый смех, гулкие хлопки ладонями по дубовой столешнице, грохот и звон случайно опрокидываемых пустых кружек.

Тосты давно сменились хвастливыми, перебивающими друг друга байками о прошлых подвигах, драках и аферах. Кто-то из старых бойцов, уже изрядно навеселе, ткнул в мою сторону толстым, кривым от старых переломов пальцем.

– А я тебе говорю, этот молодец – одно плечо, одно! – выкрикнул он, обращаясь ко всему столу. – И Костя, здоровенный дрын, улетел, будто пушинка!

– Да не плечом, балда, а всей грудью, корпусом взял! – перебил его другой, седой как лунь, размахивая в воздухе костью от окорока. – Я сбоку, с самого краю был, все видел как на ладони! Ка-а-ак даст, ка-а-ак двинет! Зверь, вот кто! Настоящий зверь, а не человек!

Эти воспоминания о вчерашнем разгроме, подогретые алкоголем, подливали в общее настроение задор и восторг. Вино лилось рекой, и первобытный, драчливый азарт, всегда тлеющий в подобных компаниях, начал прорываться наружу, ища выхода.

Один из бойцов, крепкий детина с явно не раз перебитым носом и мутными от хмеля глазами, вдруг с размаху грохнул своим огромным кулаком по столу, заставив зазвенеть посуду и подпрыгнуть ближайшие чарки.

– Чего уж там рассусоливать! – гаркнул он, обводя всех взглядом. – Раз такой праздник, раз такая диковинная сила среди нас объявилась – давайте зрелищ, черт возьми! Давайте кто хочет – позадираются, почестятся! Показательные бои! Разомнем кости после застолья, глянем, кто на что горазд!

Идею подхватили сразу несколько разгоряченных вином и обстановкой голов, особенно из более молодых и тех, кто был на средних стадиях Вен и вечно горел желанием показать себя, покрасоваться. Гул одобрения, смешанный с выкриками, покатился по столу, как волна.

И тут, неожиданно встряв в этот шум, в разговор вступил Ратников. Его голос прозвучал четко, перекрывая общий гомон, заставляя ближайших смолкнуть и прислушаться.

– А почему бы и нет? – сказал он, легонько вращая перед собой почти полную серебряную чарку. – И правда, весело будет. Зрелищно. Посмотрим, кто из наших парней чему научился. И наш новый, многообещающий член семьи… – его холодные глаза на секунду скользнули по мне, задерживаясь на лице, – наверняка не против еще раз показать класс в более… камерной обстановке. В учебных, так сказать, целях. Для общего развития.

Червин, сидевший рядом со мной, мгновенно напрягся всем телом. Но я к этому моменту чувствовал себя уже иначе, чем час назад. Тяжелая, густая, теплая волна хмеля давно уже смыла тревогу и расчет.

Голова гудела ровным, приятным низким гулом, будто наполненная теплой ватой. Тело было расслабленным, податливым, мышцы мягкими. Я помнил вчерашние слова Червина: нужно завоевывать авторитет, расположение. Не только одной сокрушительной, быстрой победой, но и готовностью быть своим в любой, даже самой неудобной и рискованной ситуации бандитского быта.

Отказаться сейчас, испугаться, сослаться на усталость или выпитое – значило отступить, показать себя пай-мальчиком, который боится испачкаться.

Поднял голову, чувствуя, как движение дается с легким запаздыванием, и, прежде чем Червин успел открыть рот, чтобы что-то сказать или запретить, кивнул в сторону кричавшего бойца и затем посмотрел прямо на Ратникова.

– Я не против, – мой голос прозвучал чуть громче и хриплее, чем обычно. – Раз народ хочет зрелищ, да еще таких… почему бы и нет? Разомнемся!

Глава 8

Мой голос прозвучал в наступившей на секунду тишине. Червин резко обернулся ко мне, и в его темных усталых глазах мелькнуло что-то сложное: вспышка досады, мгновенное предостережение и удивление одновременно. Но языки уже развязались, публика уже завелась, и отступать было поздно.

Ратников тут же, не дав паузе растянуться, обратился уже к Червину с вежливой улыбкой:

– Иван Петрович? Вы же не станете отказывать собственному сыну и всей нашей братии в таком невинном мужском развлечении? Тем более все в рамках праздника, под вашим присмотром. Просто дружеские спарринги, чтобы кровь разогнать.

Все взгляды – тяжелые, пьяные, любопытные – устремились на главу. Он сидел неподвижно несколько томительных секунд, желваки играли под кожей.

– Ладно, – буркнул он глухо, отхлебнув из своей чарки большой глоток. – Но только до первой крови. И кто драться не хочет – того не трогать, не подначивать. Понятно всем⁈

– Конечно, Иван Петрович! – гаркнул тот самый детина с перебитым носом, уже вскакивая со скамьи. – Чисто для души, для интереса!

Часть банды в человек двадцать-двадцать пять, более трезвая или просто жаждущая действия, с грохотом отодвигая скамьи, стала перемещаться вниз, в подвал. Остальные, уже совсем размякшие или не интересующиеся дракой, остались наверху продолжать пир.

Червин тяжело поднялся, я последовал за ним, пошатываясь сильнее, чем хотелось бы. Ратников шел за нами. Мы спустились одними из последних.

В подвале теперь пахло не только пылью и потом, но и кислым перегаром, возбуждением, человеческим жаром.

Сначала на ринг полезли рядовые члены банды. Кто-то – просто для показухи, обмениваясь не слишком серьезными, широкими ударами, больше похожими на объятия. Кто-то – с явным, мстительным азартом, используя старые, полузабытые обиды как предлог, чтобы хорошенько, с чувством тряхнуть оппонента.

Бои были грубыми, не слишком техничными, но жаркими – сказывался алкоголь. Публика вокруг ревела, на лету делала ставки на монетки и даже на папиросы, подбадривала своих, освистывала осторожных.

Мы с Червиным и Ратниковым стояли немного в стороне от основной толпы, возле одного из деревянных столбов, поддерживающих канаты. Червин молчал, его взгляд был прикован к происходящей на площадке возне, но я кожей чувствовал, как он все время, не поворачивая головы, краем глаза следит за мной и за Ратниковым, стоящим в двух шагах.

Я продолжал пить. Не потому, что хотел, к сожалению. Почти после каждого боя победитель, а иногда и проигравший поднимали налитые пришедшими за нами половыми кружки или чарки, крича что-то вроде: «За Александра, за нового кровяка!». И мне, стоявшему на виду у всех, приходилось отвечать тем же, поднимая свою, вечно полную чарку.

Вино лилось внутрь, смешиваясь с уже выпитыми, создавая голове теплый, все сгущающийся туман. Я еще прочно держался на ногах, но мир вокруг начал качаться чуть заметнее, края объектов стали размытыми, а звуки доносились как будто из-под толщи воды.

И вот, после того как один из коренастых бойцов ударом в солнечное сплетение отправил своего соперника спотыкающейся кучей за канаты, на расчищенный настил поднялся новый человек.

Мужчина лет тридцати, не больше. Поджарый, с жилистыми длинными руками и внимательным взглядом серых глаз. Я привычно включил духовное зрение – через силу, несмотря на давящий хмель.

Его Вены горели внутри тела ровным, ярким, хорошо отлаженным светом – поздняя, развитая стадия, очень близкая к пику. Он не спеша обвел взглядом зал, как бы выбирая, и остановил его прямо на мне, стоявшем у каната.

– Александр! – крикнул он, и в его голосе не было открытого вызова или злобы. – Раз уж такой день выдался, и все так хотят на новую силу вблизи посмотреть, не откажешь в коротком спарринге? Чисто поздороваться, так сказать. Я, конечно, вряд ли потягаюсь с твоей вчерашней мощью, это факт. Но глянуть на твой стиль вблизи, без суеты, охота. Как на нового брата по цеху. Без обид, по-честному?

Тишина наступила не сразу, но нарастала быстро. Все, даже самые пьяные, поняли, на кого теперь направлен вызов и что он значит.

Хмель в голове зашумел вдруг тревожной нотой. Этот боец – его звали, кажется, Лев – не был из очевидных, ярких сторонников Ратникова, но точно я не знал.

Поздняя, стабильная стадия Вен. Даже во хмелю я был уверен в победе, просто не хотел выглядеть неуклюжим, медлительным пьяницей, который полагается только на грубую силу. Но отступать было нельзя.

Отставил чарку и сделал шаг вперед, к канатам.

– Давай, – сказал, и мой голос прозвучал хрипло, сдавленно, но, как мне показалось, достаточно твердо, – поздороваемся. По-братски.

Я сделал еще шаг, собираясь уже перелезть через канат, но сильная, цепкая рука вдруг схватила меня за запястье и резко оттянула назад. Червин.

Он притянул меня к себе, его губы почти коснулись уха, и он прошептал тихо, отрывисто, но так, что каждое слово, словно гвоздь, врезалось сквозь алкогольный туман прямо в сознание:

– Смотри в оба. Тут что-то не так. Не лезь в лоб, как вчера. Играй, выматывай. И помни: тут все, до единого, смотрят. Каждый твой чих.

Руку тут же отпустил, и его пальцы оставили на запястье легкие, белые от давления полосы. Он понимал, что остановить меня уже не может, но попытался дать последнее, самое важное предостережение.

Я кивнул. Потом развернулся, оттолкнулся от столба и пошел к месту, где канат был чуть-чуть ниже.

Взобрался на скрипящий настил, чувствуя, как дерево прогибается под моим весом, выровнялся и повернулся лицом к поджарому, уже ждущему меня Льву.

Он уже занял низкую, собранную стойку, когда готов как к атаке, так и к защите. На его лице не было ни улыбки, ни усмешки, только сосредоточенное, холодное внимание. Публика вокруг замерла в напряженном ожидании. Даже гул стих, остался только треск факелов и мое собственное, чуть учащенное дыхание.

Сигнал к началу прозвучал. Не формальный свист или удар в колокол, а просто один из бойцов у края ринга, уже захмелевший, громко рявкнул: «Давай, чего уставились!»

Мой противник рванулся вперед сразу, без раскачки, без пробных выпадов. Его движения были быстрыми, отточенными: серия коротких, хлестких прямых и боковых ударов, усиленных ровными, мощными потоками Духа, текущими по его Венам.

Кулаки свистели в воздухе, целясь в голову, в корпус, по ребрам. Стандартная агрессивная тактика натиска, чтобы заставить противника отступать, зажать его в углу, лишить пространства для маневра.

Я отступил на шаг, позволив первому прямому удару пройти в сантиметре от моего носа, почувствовав ветерок от него. Второй удар, боковой в живот, отвел в сторону предплечьем.

Удар был твердым, ощутимым. Но для моего тела, уже начавшего переплавляться на уровне Плоти Духа, он не представлял угрозы.

Я продолжил отступать, уворачиваясь скользящими движениями корпуса и перенаправляя последующие удары предплечьями и ладонями. Мозг, несмотря на давящий винный туман, работал четко, пусть и с задержкой.

Противник был силен, техничен, дисциплинирован. Но не настолько силен или быстр, чтобы представлять для меня угрозу. Однако меня напрягало мелькающее глубоко в его серых глазах странное волнение. Почти тревога, которая была необъяснима для опытного, закаленного бойца, вышедшего на якобы «дружеский» спарринг.

Я помнил горячий шепот Червина у самого уха. «Смотри в оба». Я смотрел. Вглядывался. И сознательно не атаковал, не переходил в контратаку.

Это быстро стало заметно и зрителям, и самому противнику. Я лишь парировал, уклонялся, иногда намеренно подставлял под удар хорошо защищенное предплечье или плечо, чтобы проверить реальную силу его ударов.

Но сам ни разу не нанес ответного удара, даже обманного. Зрители, сначала ревущие и подбадривающие, начали терять интерес, разочаровываться. Азарт спадал.

– Да чего он ждет-то, мать его! – раздался чей-то хриплый недовольный голос с трибун. – Кончай миндальничать, Огонек! Дай ему в бубен, чтоб помнил!

– Да он его завалить может за удар! Видишь, тот его даже не беспокоит, удары глотает как кашу!

– Скукотища! Давай уже, заканчивай эту комедию! Не для того спускались!

Гул недовольства, пьяного раздражения нарастал, как ропот перед бурей. Мой противник, услышав эти выкрики, занервничал еще сильнее. Его точные удары стали чуть менее выверенными, более размашистыми, в них появилась суета.

Крупные капли пота выступили у него на лбу, сливаясь и скатываясь струйками по вискам. Он явно не ожидал и не планировал такого развития: чтобы я просто защищался, как каменная стена. Ему нужно было что-то другое. И это «что-то» явно выходило за рамки простого выигрыша в спарринге.

И в этот момент мой взгляд, скользя по толпе зевак, поймал в поле зрения Ратникова. Он стоял все там же, у края ринга, почти плечом к плечу с мрачным Червиным. Его лицо оставалось невозмутимой, вежливой маской, но глаза были прикованы не ко мне. Они смотрели прямо на моего противника, на Льва.

И в этом взгляде не было ни любопытства, ни азарта, ни даже доли эмоций. Был лишь спокойный, недвусмысленный властный сигнал. Как взгляд хозяина на слугу, который медлит с выполнением приказа.

И почти в тот же момент Лев резко изменил свой стиль боя.

Он перестал пытаться бить технично. Вместо этого, с низким, хриплым криком, больше похожим на стон, он бросился на меня, широко расставив руки, как будто пытался схватить в медвежьи, удушающие объятия.

Грубая, почти примитивная попытка захвата, которая не имела ни малейшего тактического смысла против более сильного и более быстрого противника, да еще и в открытом пространстве ринга. Но это был не просто глупый захват.

Инстинктивно я усилил концентрацию духовного зрения до предела, пробиваясь сквозь хмельную пелену. В теле противника ярче всего – аномально ярко! – горела его правая рука. Вернее, даже не вся рука, а именно сжатая в кулак ладонь.

Там энергия Вен была сконцентрирована до болезненного, ядовито-яркого узла, будто вся его мощь собрана в одну точку. И в центре этого светящегося узла, уже в реальном мире, я заметил тонкую металлическую иглу, зажатую в выемке между указательным и средним пальцами.

Он не пытался поймать или обездвижить меня. Он пытался любой ценой подойти вплотную и всадить эту иглу.

Куда угодно. В шею, в руку, в открытый бок, в бедро. Неважно. Цель была не победить в честном бою. Цель была уколоть. Это была уже не драка. Это было покушение.

Все внутри сжалось в тугой, готовый к взрыву ком. Я не стал отскакивать назад, что было бы логично. Наоборот, резко шагнул навстречу его броску, сокращая дистанцию быстрее, чем он рассчитывал.

Моя левая рука проскочила под его разведенную для объятий правую руку и вцепилась ему в запястье, большой палец вдавился в середину ладони, чтобы он точно не смог пошевелить иглой.

Раздался тихий, но отчетливый хрустящий звук – как ломается сухая ветка. Кости запястья не выдержали давления. Противник коротко и высоко ахнул от пронзительной боли, его пальцы рефлекторно разжались.

Тонкая, почти невидимая игла, блеснув в свете ламп тусклым серебристым бликом, выпала на настил ринга и закатилась в щель между досками.

Я уже открыл рот, чтобы рявкнуть на весь зал, что бой окончен, но слова застряли в горле, не успев родиться.

Потому что противник не пытался вырваться или сдаться. Его взгляд, стеклянный и безумный, уставился куда-то за мою спину. Я не видел, но был готов спорить, что снова прямо на Ратникова.

И затем он сделал странное, неестественное движение: втянул в себя воздух полной грудью, раздувая щеки и напрягая горло, будто собираясь дунуть мне в лицо.

Не было времени думать, взвешивать, выбирать точный прием. Не было времени на рассчитанный, обездвиживающий удар. Был только древний, животный инстинкт самосохранения. Угроза должна была быть нейтрализована сейчас. Немедленно.

Моя свободная правая рука сама рванулась вперед. Я не целился в челюсть специально. Просто вложил в удар всю силу, которая была в распоряжении моего тела в этот миг, помноженную на внезапную хмельную ярость от осознания предательства и подлости. Удар, короткий и страшный, пришелся ему точно в губы.

Был глухой, сочный костный хруст, похожий на звук раздавливаемого ореха. Его голова запрокинулась назад с неестественной скоростью. Нижняя челюсть, зубы, язык, все мягкие ткани вмялись внутрь.

Тот самый выдох, который он собирался сделать, оборвался на полпути, превратившись в клокочущий, захлебывающийся, булькающий звук, похожий на воду, выливающуюся из перевернутой бутылки.

Я тут же разжал левую руку, отпуская его бессильно повисшее, уже деформированное запястье.