Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 77 страниц)

Глава 10

Я взял сверток из его рук. Вес заставил мышцы предплечья и бицепса тут же напрячься, чтобы удержать. Развернул холстину, и ткань соскользнула на земляной пол.

Секира лежала на тряпье, и первый взгляд подтвердил – кузнец знал свое дело. Метровая рукоять из темного, плотного, тщательно промасленного ясеня, без сучков, с легким, почти неощутимым изгибом для лучшего хвата.

Массивный, широкий клинок с двумя полукруглыми лезвиями, отполированный до матового блеска. В нем тускло отражались угли горна.

Я обхватил рукоять обеими руками, поднял. Вес потянул вниз – ощутимо даже для моей силы.

Почти десять килограммов, как и договаривались. Пока тяжеловато для нынешнего меня. Но если выйду на пик Плоти Духа через месяц‑два, мышцы укрепятся еще больше, связки станут как стальные тросы.

Тогда этот вес станет рабочим, идеальным для проламывания доспехов и костей. А пока это была хорошая нагрузка для тренировок. Лучше привыкать к ней сейчас, чем потом переучиваться.

Я сделал несколько пробных взмахов – не широких, а коротких, контролируемых, с остановкой в крайней точке. Воздух свистел вокруг секиры тонко и зло.

Мускулы спины, плеча и кора отзывались приятным глубоким жжением – сигналом о непривычной нагрузке. Кузнец оценивающе наблюдал, скрестив руки на мощной груди, его глаза следили за траекторией клинка.

– Баланс? – спросил он односложно.

– В норме, – ответил я, останавливая движение и опуская оружие. – Спасибо. Работа чистая.

Достал из внутреннего кармана кошелек, отсчитал и протянул оговоренную сумму серебром. Кузнец молча взял, взвесил на ладони, кивнул и сунул в карман кожаного фартука.

Потом достал из‑под прилавка второй сверток – это был кожаный чехол на спину с широкими плечевыми лямками и системой креплений. Я надел его прямо в кузнице, почувствовав, как прочная, пропитанная воском кожа легла на плечи.

Зафиксировал секиру внутри, затянул ремни. Тяжесть равномерно распределилась по спине, не сковывая движений рук, становясь частью меня.

– Удачи, – буркнул кузнец, уже возвращаясь к горну.

– И вам, – ответил, поворачиваясь к выходу.

До вечера я тренировался на квартире. Без секиры, разумеется: отрабатывал плавные, но быстрые переходы между позами из третьей главы книжечки, концентрируясь не на силе, а на скорости циркуляции Духа. Чехол со спины, однако, не снимал, привыкая к его давлению, к необходимости держать корпус прямее, к чуть измененному центру тяжести.

Когда за окном начало смеркаться, окрашивая небо в сизо‑лиловый цвет, я прекратил. Снял чехол, вынул секиру, поставил ее в угол, к стене у печки. Приготовил комнату: сдвинул тяжелый дубовый стол в центр, расставил стулья. Поставил кувшин с водой и глиняные кружки. Ровно в назначенное время, когда за окном окончательно стемнело, в дверь постучали.

Первым вошел Гриша в своем обычном потертом пиджаке, на плече висела сумка. Он оглядел комнату быстрым, цепким взглядом.

– Всех предупредил, – сказал он без предисловий или приветствий, голос был сухим и собранным. – Должны подтянуться в течение десяти минут.

За ним, почти следом, появился Петр. Он вошел так же тихо, как и двигался всегда – высокий, узкоплечий, с резкими, будто вырубленными из камня чертами лица и внимательными холодными глазами. Вошел, встретился со мной взглядом, коротко кивнул, выбрал стул и сел, положив ладони на колени.

Его Дух, ровный и плотный, на уровне поздних Вен, пульсировал стабильно и мощно – на уровне учеников академии Топтыгиных, которых я часто встречал на улицах в центре.

Я завербовал его первым, еще в январе, после того как втоптал в окровавленный помост на подпольном ринге за две минуты. Он проиграл без злобы, только с холодным любопытством в глазах. Это и привлекло.

Потом пришли Зина и Слава. Брат и сестра. Зина – коренастая, с коротко остриженными темными волосами и цепким, быстрым взглядом. Слава – повыше, тоньше в кости, но с таким же жестким выражением на лице.

Они работали телохранителями у купца Свешникова, чей обоз я сопровождал в начале февраля из Таранска. Тогда, на ночевке в дороге, за костром, мы разговорились.

Они устали от роли наемных щитов, от тупого стояния за спиной богача, хотели чего‑то большего, чем просто охрана чужого богатства. Услышав мои намеки, заинтересовались.

Следом за ними ввалился Семен, заполнив собой дверной проем. Массивный, с бычьей шеей и руками, испещренными старыми белыми шрамами, он двигался с неожиданной для его габаритов легкостью.

Его Дух был на самом пике Вен, уже начинал сгущаться, готовясь к прорыву к Сердцу. Я нашел его… вернее, он нашел меня сам после того, как я побил его на ринге. И напал на меня сзади в подворотне, злой и униженный.

Я скрутил его без труда, уже не обязанный скрывать истинные силы, постаравшись не причинить серьезных повреждений. После этого хотел сломать что‑нибудь и послать куда подальше. Но он вдруг встал на колени, сплюнул кровавую слюну и сказал хрипло: «Ты сильный. Я тоже хочу быть сильным – куда сильнее, чем сейчас. Покажи мне как, прошу! Я сделаю все что скажешь!»

Почти следом за Семеном, неслышно вошла Нина. Девушка, почти девочка на вид: тонкая, хрупкого сложения, с большими, слишком серьезными для ее лица серыми глазами и волосами цвета воронового крыла, собранными в тугой пучок.

Ее Дух – поздние Вены – горел внутри ровным, интенсивным Светом, без всплесков и шлаков. Я заметил ее на улице пару недель назад, почувствовав силу за квартал. Подошел, заговорил.

Она училась в городской академии, и ей уже прочили блестящее будущее на службе у Топтыгиных с таким‑то талантом. Но она почему‑то от всей души ненавидела Топтыгиных и не хотела иметь никаких дел с представителями рода. Причины не называла, но в голосе звучала личная, острая боль. Я не стал расспрашивать. Захочет – расскажет. Мое предложение – создать что‑то свое, независимое, вне их системы, – зацепило ее сразу.

Последними, уже когда все сидели, пришли немного запыхавшиеся Дима и Коля. Парни с полотняной мануфактуры – крепкие, коренастые, с руками, привыкшими к тяжелой работе и кулачным дракам в цеховых разборках. У обоих Дух на твердых поздних Венах.

Они пришли сами, нашли меня через Пудова, сказали, что слышали про меня от общих знакомых с боев и хотят пригодиться мне хоть чем‑то.

Все семеро сидели теперь в комнате вокруг стола. Петр, Зина, Слава, Семен, Нина, Дима, Коля. И Гриша, который стоял у двери, прислонившись к косяку. Как бы в стороне, но его присутствие здесь, его молчаливая наблюдательность тоже были знаком – знаком того, что это не просто сходка, а начало чего‑то важного.

Никто не получал от меня денег, не давал клятв. Они оставались на своих текущих работах – охранниками, вышибалами, учениками, рабочими.

Все, что у них было от меня на данный момент, – это несколько долгих, откровенных разговоров. О силе, которая не для насилия над слабыми. О порядке, который строится не на страхе, а на уважении. О том, что можно быть не просто наемной силой или винтиком в чужой машине, а частью чего‑то, что со временем может стать настоящей, признанной силой.

Это звучало как красивая, почти детская сказка на фоне грязной реальности Мильска. Но они поверили. Или, что вероятнее, очень хотели верить во что‑то подобное. И этого пока хватало.

Я посмотрел на их лица – ожидающие, настороженные, но без страха. Решительные.

У меня не было для них сейчас ни золота, ни земель, ни титулов. Только слова, личный пример и тяжелая секира в углу. И сегодняшняя новость, которая станет первой проверкой их веры не в светлое будущее, а в меня, как в лидера здесь и сейчас.

– Все собрались, – сказал я тихо, и в комнате, где и до того было не особо шумно, наступила напряженная тишина, – Спасибо, что пришли. Есть кое‑что, что нужно обсудить.

Я дал им пару секунд, чтобы осмотреться, оценить друг друга в этой новой, обстановке. По факту они все были знакомы друг с другом, но до сих пор как‑то так получалось, что все вместе мы не собирались. Повода подходящего не было, и я не видел смысла звать их просто так.

Петр сидел неподвижно, его взгляд плавно переходил от человека к человеку. Зина и Слава то и дело бросали взгляды друг на друга, будто ища поддержки, и каждый раз после таких переглядываний их наполняла уверенность. Семен откинулся на стуле, его массивные руки расслабленно лежали на коленях, в глазах – спокойствие и, похоже, даже безразличие. Нина смотрела прямо на меня, ее лицо было сосредоточенным, как у ученика на важном уроке. Дима и Коля мялись, явно чувствуя себя немного не в своей тарелке, но стараясь этого не показывать.

Я начал без вступлений, срезая напряженное ожидание.

– Через три дня – сходка глав всех банд Мильска. Одна из главных тем – банда Сизых Воронов. Их выдавили из Морозовска после внутренней резни, теперь они метят сюда, ищут новую кормушку.

Петр нахмурился, его тонкие брови сошлись. Нина замерла, только ее пальцы слегка сжались. Семен скептично хмыкнул.

– На сходке будут решать: драться с ними всем миром или пустить, договорившись о долях, – продолжал я. – Но итог будет один и тот же, что бы ни решили. Если пустят, Вороны, вмиг став сильнейшей бандой Мильска, тут же позарятся на самый жирный кусок. И после того как они возьмут свое, начнется дележ оставшегося. Если не пустят и начнется открытая война – в сражении кто‑то потеряет больше бойцов, кто‑то меньше. И после победы над Воронами, когда все будут ослаблены и в крови, начнется тот же дележ, в котором оставшиеся в силе будут жать пострадавших.

Я встретился взглядом со всеми по очереди, давая понять, что это обращение лично к каждому.

– В этой грызне, в этой мутной воде будет наш шанс. Мы выйдем на большую сцену. Как отдельное подразделение внутри Червонной Руки. Будем брать задачи, которые дадут влияние и вес. Покажем всем, что мы эффективны, быстры, сильны. Привлечем внимание. Чтобы не только в нашей банде – во всем подполье города о нас узнали. Чтобы каждый боец, каждый сильный парень или девушка, которые устали от старых порядков, от тупой жестокости и бесперспективности, услышали про нас. И задумались.

Пудов у двери едва заметно кивнул. Его глаза, обычно бегающие, сейчас стали неподвижными – он явно уже просчитывал варианты, каналы информации, слабые места.

– Если проявим себя хорошо, – сказал я, делая акцент на этом слове, – и заработаем достаточно и денег, и уважения, появится реальная возможность для развития. В том числе даже возможность купить духовные эликсиры.

Эликсирами назывались особые препараты, которые гнали из духовных трав. Они стоили в десятки раз дороже пилюль, но для Магов их эффект сложно было переоценить.

Они не давали моментальной вспышки энергии, как пилюли, но ускоряли накопление Духа и развитие Вен и Сердца в разы, а то и в десятки раз на долгие часы и даже дни.

Правда, постоянное или чрезмерное их использование было чревато застоями в будущем. Поэтому даже Топтыгины, хотя в теории, наверное, могли себе это позволить, не заливали своих Магов эликсирами до умопомрачения.

Но так как никто из этих ребят эликсиров даже в глаза никогда не видел и у них не было возможности к ним привыкнуть, для быстрого повышения сил отряда это было бы хорошее подспорье. Вопрос был «только» в стоимости эликсиров.

Молчание продлилось еще несколько секунд, а потом его прорвал неуверенный голос Коли.

– Выскочками прослывем, – выдохнул он. – Сильно высунемся – нас же и срежут первыми. Как назойливых мух. Кому мы нужны – новоявленные, без связей, без тылов?

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского, Коль, – тут же резко парировала Зина, и ее голос был отточенным и быстрым, как удар клинка. Она повернулась к нему, сверкнув глазами. – Какой тогда был смысл вообще нам собираться и идти с Сашей? Я не хочу до старости охранять обозы, я не для этого столько тренировалась.

– Верно, – поддержал ее брат, Слава. Его голос был чуть спокойнее, но не менее твердым. – Если мы покажем настоящий класс, если будем делать то, чего другие не могут – к нам потянутся. Сильных уважают. Если не будем строить из себя выскочек, никто и не подумает на нас катить бочку.

– Мне интересен практический аспект, – тихо, но очень четко сказала Нина. Она сидела, по‑прежнему почти неотрывно глядя прямо на меня. – Какие именно задачи мы будем брать? Конкретные. Чтобы нас заметили, но при этом не раздавили сразу, как только поднимем голову. Нужен первый ход, который заявит о нас, но не сделает главной мишенью.

– Согласен, – кивнул Петр. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. – Не стоит идти сразу и браться за прессинг торговцев и лавочников. Лучше, например, перехватить груз, на который положила глаз другая банда. Или отбить временно занятый кем‑то склад.

– Или разобраться с какой‑нибудь бандитской шелупонью, с бандой‑однодневкой, которые сто процентов будут появляться из‑за общей кутерьмы, – добавил Семен. – Устроить показательную чистку. Быстро, жестко, на глазах у всех. Чтобы запомнили, как мы работаем.

– Надо ко всем этим сценариям подготовиться заранее, – продолжил Петр. – Отработать возможные варианты, решить, кто на какой позиции будет. Нас не так много, и, хотя каждый на поздней или выше стадии Вен, плюс сам Саша, который уже на Сердце, это даже близко не гарантирует успех, если будем пытаться брать все нахрапом.

Обсуждение закрутилось само, подхваченное их энергией. Я слушал не перебивая, оценивая ход их мыслей. Петр и Нина мыслили стратегически, искали системный подход. Зина и Слава – агрессивно, напористо, но с интуитивным пониманием рисков и психологии улицы. Дима и Семен искали конкретику, приземленные варианты. Коля еще немного побубнил что‑то про риски, но его уже почти не слушали.

Они брали инициативу, а не просто кивали. Хорошо. Значит, верили не только мне на слово, но и в саму идею, чувствовали в ней свое место.

Значит, они будут вкладываться по‑настоящему. Эликсиры – сильный, правильный стимул. И не только для этих семерых. Если получится их достать, даже слухи о том, что ребята из моего отряда могут себе такое позволить, заставят пару человек со стороны Ратникова или из других банд серьезно задуматься о переходе.

– Ладно, – сказал я, перекрывая нарастающий гул голосов. – У вас есть три дня. Подумайте сами. Каждый. Пока что сами по себе. После сходки встретимся еще раз, все обсудим подробнее и уже начнем тренировки.

Я встал. Это был четкий, недвусмысленный сигнал – обсуждение окончено.

Ребята тоже начали вставать и потихоньку расходиться. Прощание, правда, после такого резкого начала встречи вышло немного сумбурным и скомканным.

Пожалуй, в будущем все‑таки лучше будет не звать их вот так, всего на полчаса, просто чтобы сообщить важные новости. Но менять планы я не хотел, к тому же до сходки, пока не станут понятны сроки и итоговое решение по Воронам и рейду на Зверя, смысла рассуждать о чем‑либо было не так уж и много.

Последним ушел Гриша, и я остался один в опустевшей комнате, где воздух еще хранил тепло их дыхания и энергию невысказанных планов. Вернув стол на место у стены и убрав стулья, которые специально натащил ради таких вот встреч (самому мне они, разумеется, были не нужны в таком количестве), я занялся тренировками. Надвигающиеся перемены и новые вызовы заставили меня выкладываться куда больше обычного, и лег я лишь во втором часу, полностью вымотанный.

Теперь оставалось только дождаться сходки банд.

Глава 11

Три дня спустя, когда солнце стояло в зените, я вошел в «Косолапого Мишку». Гул приглушенных разговоров стих на секунду, когда я переступил порог, потом возобновился, но уже тише.

Червин стоял у стойки, ловко поправляя одной рукой пряжку на своем длинном черном плаще. Рядом стояла Роза. Они были уже полностью готовы.

– Вовремя, скоро выходим, – заметил Червин, кивком оценив мое появление.

– Не люблю опаздывать, – ответил, останавливаясь рядом, чувствуя, как на меня смотрят со всех углов зала.

Мы ждали еще минут десять в почти полном молчании. Червин что‑то негромко сказал Марку, который тоже присутствовал, но на сходку допущен не был, так что просто сидел за столиком неподалеку от бара. Роза неподвижно смотрела на входную дверь.

Наконец та распахнулась, впустив троих человек. Ратников вошел первым, за ним, как тени, Роман и Клим – широкоплечий, с лицом, на котором читалось хроническое недовольство миром.

Ратников остановился прямо перед нами, не приближаясь. Его взгляд скользнул по Червину, по Марку, по Розе, оценивая, и наконец задержался на мне. На меня он смотрел дольше, чем на остальных.

– Иван Петрович. Марк. Роза. – Его голос был ровным, без единой шероховатости. Затем он плавно повернул голову ко мне: – Александр. Рад видеть в строю. Нам понадобятся все силы.

Он улыбался тонкими, напряженными губами. Но его глаза не улыбались. Более того, в них не было привычного раздражения или презрительного снобизма. Была холодная, сконцентрированная злоба, направленная лично на меня.

Это было странно. Что‑то изменилось с нашей последней встречи где‑то три недели назад. Он явно был зол не просто на мое растущее влияние, а лично на меня. Но думать об этом, копаться сейчас было некогда и опасно.

Впрочем, забывать тоже не стоило.

– И я, Олег Степанович, – ответил ему, кивнув с той же нейтральной, ни к чему не обязывающей вежливостью. – Всегда готов внести вклад.

Червин бросил короткий взгляд на нас обоих, заметив этот обмен, но ничего не сказал вслух. Только его пальцы слегка постучали по стойке.

– Пора, – просто произнес он, отталкиваясь от стойки, и первым двинулся к выходу не оглядываясь.

Мы вышли на улицу, образовав нестройную, но четко разделенную группу. Червин, я и Роза шли впереди плотным треугольником. Ратников и Клим – сзади, отстав на три шага. Я чувствовал взгляд Ратникова, пристальный и тяжелый, между лопаток. Он явно был настроен куда более агрессивно, чем раньше.

Мы прошли вглубь портового района, к реке. Улицы здесь были шире, но грязнее, пахло рыбой, дегтем и гниющими отбросами. Наконец свернули к одному из старых кирпичных складов у самых причалов – массивному, мрачному зданию с заколоченными окнами и большими двустворчатыми воротами.

У ворот, за которыми угадывалось огромное, темное, пустое пространство, стояли двое караульных. По зеленым потрепанным повязкам на рукавах я узнал бойцов банды Семи Соколов – контроллеров на таких сходках, сильнейших в городе. Они молча, лишь кивнув Червину и скользнув оценивающими взглядами по остальным, отодвинули тяжелый засов и пропустили нас внутрь.

Склад был огромным. Высокий потолок терялся в темноте, из которой свисали на длинных цепях несколько керосиновых фонарей, отбрасывающих на стены и пол прыгающие, неровные тени.

В центре, на расчищенном пространстве, воткнутые в тяжелые чугунные основания, стояли шесты с полотнищами. Флаги. Шесть шестов. Шесть основных сил, деливших город.

Наш – алый стилизованный кулак на выгоревшем сером поле. Червонная Рука.

Рыжий хищный лис на угольно‑черном фоне – Лисий Хвост. Те самые, кто два с половиной года назад возглавил то кровавое нападение.

Скрещенные мясницкие крючья на грязно‑желтом поле – Обжорный Крюк.

Черная воронка на тускло‑синем – Тихий Яр. Они и Крюк тогда тоже участвовали: ударили по флангам, добивали раненых.

Серебряное веретено на темно‑зеленом – Веретенники. Союзники, пусть и запоздалые. Они пришли на помощь тогда, сумев отбить хоть кого‑то.

И последний, самый внушительный, – семь черных острокрылых птиц, летящих клином, на алом, как кровь, поле. Семь Соколов. Сильнейшие. Их глава был единственным в подполье города, кто достиг пика Сердца Духа.

Возле флага Веретенников уже стояла небольшая группа из шести человек. Глава, долговязый сутулый мужчина по прозвищу Весло, молча кивнул Червину. Червин ответил таким же коротким движением подбородка. У флага Обжорного Крюка тоже уже были люди – пятеро, как и нас, во главе с толстяком по кличке Борщ, который что‑то жевал, не обращая на нас внимания.

Мы заняли позицию у нашего шеста. Я встал чуть позади и левее Червина. Роза встала с другого бока. Ратников с Климом – чуть поодаль, слева от нас.

Раскол был виден невооруженным глазом даже в такой расстановке. Это заметят все, кто имеет глаза. Впрочем, это ни для кого не было секретом, так что как будто бы и плевать.

Остальные банды подтянулись в течение следующих пятнадцати минут, каждая занимая место у своего флага. Тихий Яр представили четверо: угрюмые мужчины в темных, выгоревших на солнце плащах. Семь Соколов выставили семерых. Насколько я понял, собственно, именно тех, в честь кого была названа банда.

Я активировал духовное зрение на мгновение – быстрый, осторожный скачок, чтобы не привлечь внимания, – и тут же деактивировал. Глава, Павел Лядов, действительно был на пиковой стадии Сердца. Невероятно плотный, компактный сгусток силы в груди выглядел действительно очень внушительно. Из оставшихся шести двое были на поздней стадии и четверо – на средней.

Лисий Хвост вошли последними, как будто намеренно задерживаясь для эффекта. Их было шестеро. Во главе Евгений Лисицын – высокий, сутулый, с острым лицом и постоянной улыбкой откровенно желтых зубов. Он сразу бросил долгий взгляд на наш флаг, на Червина, и его улыбка стала шире.

Лядов, убедившись, что все на месте и все его слушают, поднял руку. Его голос, низкий и ровный, без напряжения заполнил все уголки холодного склада.

– Начинаем, – сказал он без расшаркиваний. – Сначала личные споры. Кто имеет претензии – говорит. Остальные слушают и решают.

Правила были просты и всем известны. Личный спор – это когда одна банда открыто обвиняла другую в нарушении неписаных законов улицы, в подставе, в краже добычи или клиентуры. Остальные выступали судьями, арбитрами. Но судьи здесь были сами заинтересованы, а правым считался не тот, кто прав по факту, а тот, у кого в данный момент оказывалось больше прямой силы или поддержки среди остальных.

Как было тогда, два года назад. Червин, едва оправившийся от ран, еще с забинтованной культей, пришел сюда и обвинил Лисий Хвост в вероломном нападении. Но против него на той сходке были уже трое – Лисий Хвост, Обжорный Крюк и Тихий Яр. Половина «суда».

Ему даже не дали договорить по существу. Сказали: «некоторые вещи надо просто принять, Иван. Таковы правила игры». Справедливость. Человеческая честность. Здесь этого нет и никогда не было.

Я перевел взгляд на Лисицына. Тот уже делал шаг вперед, его желтая улыбка не сходила с лица. Червин рядом со мной замер, его единственная рука сжалась. Желваки на челюсти запрыгали.

– У меня есть претензия, – голос Лисицына был нарочито громким, рассчитанным на то, чтобы сходу задавить оппонента. – К Червонной Руке. Лично к Ивану Червину. Обвиняю в краже дома.

В толпе банд пробежал негромкий, но ощутимый гул. «Кража дома» – это было серьезное нарушение. Это когда ты переманиваешь к себе лавочника, ростовщика или торговца, которого уже крышует и берет под защиту другая банда. Фактически – объявление экономической войны.

– Конкретнее, – бросил Лядов со своего места, не глядя на Лисицына.

– В феврале на постоялый двор у Сиверского брода напало полчище крыс‑Зверей. Мои люди, которые сопровождали нескольких купцов, находившихся под моей защитой, должны были их эвакуировать, обеспечить безопасность. Но банда Червина примчалась первой, воспользовавшись суматохой. Они разогнали крыс и сразу, пользуясь моментом, уверили всех торговцев на том дворе, включая моих, что теперь их безопасность – исключительное дело Червонной Руки. Мои бывшие подопечные теперь исправно платят им, а не мне. А когда мои ребята позже попытались… вежливо напомнить о старых договоренностях, их встретили не словами, а дубинами. Это явная, наглая кража.

Я слушал, глядя прямо перед собой, сохраняя лицо каменным. Все было примерно так, как он сказал. За исключением всех ключевых деталей. На постоялом дворе в тот момент были и те торговцы, которых крышевала Червонная Рука, так что не вмешаться мы не могли. А после того, как наш отряд расправился с двумя третями стаи крыс при примерно равной численности с отрядом Лисьего Хвоста за счет отчаянного напора и принятого риска, торговцы, «принадлежащие» Лисицыну, сами попросили нашей постоянной защиты.

Такая смена «крыши» уже не считалась чем‑то запретным, тем более что, насколько мне было известно, те торговцы предложили Лисицыну немаленький откуп.

Но на этом «суде» такие детали не имели ни малейшего значения. Имело значение только то, что Лисий Хвост потерял стабильный доход. И теперь, прикрываясь «справедливостью», хотел вернуть его обратно.

Я видел, как плечи Червина напряглись, как его рука потянулась вперед, чтобы жестом прервать эту ложь. Он уже открывал рот, кожа на скулах побелела от сдерживаемой злости.

Было очевидно, что сейчас должен был начаться спор с приведением аргументов, итогом которого будет голосование «судей», для которых ни один из озвученных фактов не будет играть роли. В отличие от выгоды в поддержке той или иной стороны конфликта.

С другой стороны, это была идеальная возможность для меня заявить о себе, переведя противостояние из обычного спора к столкновению личностей: моей и Лисицына, который прекрасно знал, кто я такой, и вряд ли был доволен тем, что у его старого врага вдруг появился настолько многообещающий протеже.

Так что я шагнул вперед раньше Червина. И на самом деле, помимо этого расчета, мной двигала еще и другая эмоция. Злоба.

Я не присутствовал при нападении Лисьего Хвоста, Обжорного Крюка и Тихого Яра на Червонную Руку два с половиной года назад. Но за четыре месяца, что я общался с ребятами из банды, успел наслушаться историй о том, как это было.

Каждый из бойцов Червина и даже некоторые из бойцов Ратникова мной воспринимались уже как хорошие приятели, а то и как члены не прямо очень дружной, но все‑таки единой семьи, чьи проблемы были моими проблемами, и чья боль была моей болью. Поэтому рожа Лисицына, тем более когда он так нагло врал и коверкал факты, не могла не вызвать у меня жгучее желание засветить в его желтые зубы.

В буквальном смысле сделать это было для меня пока что невозможно. Даже если опустить вопрос того, что за ним стояли бойцы его банды, сам Лисицын был не слабее Червина, и мне пока что с ним было не тягаться.

Но возможности побить главу Лисьего Хвоста на «юридическом» поле сходки я упускать не собирался.

– Это ложь! – Мой голос ударил под высокие потолки склада – резкий, без тени сомнения. Я не сдерживал злобу, позволил ей литься свободно, демонстрируя по полной юношеский жар, который большинством присутствующих будет восприниматься однозначно: как слабость. Я смотрел прямо на Лисицына, не отрываясь, и указал на него пальцем: – Лживая, подлая сказка от лживого ублюдка!

Тишина повисла густая, тяжелая. Лисицын притворно приподнял брови, изобразив оскорбленное достоинство, но уголки его тонких губ дернулись. Он этого и ждал – эмоций, срыва. И то, что «младший Червин» сорвался вместо «старшего», для него мало что влияло.

– Мальчишка, – с нарочитым сожалением произнес он, обращаясь уже к Лядову. – Горячая кровь. Не понимает, куда влез. Оскорбляет главу на сходке, куда его, по сути, просто привели поглядеть. За это надо ответить.

Роза схватила меня за локоть сзади, ее пальцы впились в мышцу.

– Саша, назад, – прошипела она, и в голосе была не просьба, а приказ. – Ты играешь в его игру.

Я резко дернул рукой, высвобождаясь. Играл роль, отчасти не играя.

– Я готов отвечать! – крикнул, снова словесно набрасываясь на Лисицына, игнорируя Розу. – Готов сразиться с любым псом, которого ты пошлешь! Чтобы все увидели – мои слова не пустой треп! Это злость! Злость на ублюдка, который едва не убил моего отца! Она здесь! – Я ударил себя кулаком в грудь. – И она вырвалась! Я не собирался оскорблять глав. Я высказал правду о том, кто ты есть!

Смесь правды и расчета. Дать им поединок, которого они всегда хотят. Но обставить его не как наказание за нарушение, а как спонтанный вызов, брошенный в припадке сыновней ярости. Как слабость молодого и глупого. Они клюнут на слабость.

Лисицын не заставил себя ждать. Его глаза блеснули, как у хищника, уловившего запах крови.

– Слышали? – Он развел руками, обращаясь к Лядову, к Борщу из Крюка, к другим. – Вызов принят. Парень хочет крови – он получит ее. Что думаете?

Борщ, глава Крюка, хрипло фыркнул. Его жирное, обветренное лицо расплылось в ухмылке.

– А почему нет? Развлечемся. Драка чистит воздух лучше всяких слов. Давно не было зрелища.

Представитель Тихого Яра, худой мужчина с бесцветными глазами и впалыми щеками, молча кивнул, его взгляд скользнул по мне – оценивающе и безразлично.

Все взгляды перешли на Павла Лядова. Тот стоял у своего флага с вышитыми соколами, его лицо было каменным, без эмоций. Он смотрел на меня долго, потом перевел взгляд на Лисицына.

– Правила кровного боя известны. Допустимо использование любого оружия, за смерть или увечья никто не понесет ответственности.

Он обвел взглядом остальных глав. Кивки. Молчаливое согласие. Для одних – шанс убрать «выскочку». Для других – просто зрелище.

– Выдели бойца, Женя, – коротко бросил Лядов Лисицыну.

Я расстегнул кожаные крепления на спине. Послышался шуршащий звук. Десять килограммов холодного, матового металла и темного, отполированного дерева легли мне в правую руку.

Сделал шаг вперед, на свободное пространство между флагами.

Лисицын обернулся к своей группе. Кивнул одному из своих людей, едва заметным движением подбородка. Тот вышел вперед без суеты, расчистив себе путь плечом.

Это был молодой мужчина, невысокий, но широченный в плечах и груди, будто его вырубили из цельного камня. Короткие черные волосы стояли ежом. Его лицо было скуластым, с плоским лбом и цепким взглядом серых глаз. Этот взгляд скользнул по мне – быстрый и профессиональный. Оценил стойку, хватку на секире, расстояние между нами, положение ног. Ничего лишнего, только расчет.

– Алексей, – представил его Лисицын, и в голосе прозвучала откровенная гордость. – Не сын, конечно. – Он бросил насмешливый взгляд на Червина, явно намекая на то, что и наше родство было подделкой. – Но я вкладываюсь в перспективную молодежь. В двадцать шесть – уже почти средняя стадия Сердца. Не то что некоторые выскочки, которые из грязи да в князи рвутся, не зная своего места.

Я активировал духовное зрение. Картина подтвердила слова. В центре груди Алексея горел сгусток Духа. Начальная стадия, как у Марка или Романа, но более плотная и ровная.

– Он будет твоим противником, – продолжил Лисицын, снова обращаясь ко мне с фальшивым, сладковатым снисхождением. – Старшим драться с младшими не к лицу, но он преподаст тебе урок. Как вести себя на сходке. И в жизни. Чтобы потом не лез, куда не просят.