Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 77 страниц)

Но честно говоря, я не сомневался, что, пропади я в пасти какого‑нибудь Зверя тогда, до того как, благодаря прогрессу в Практике, подтолкнул тетю Катю к осознанию моей для нее ценности, о моей смерти в деревне забыли бы уже через несколько дней, а то и вовсе на следующий же день.

А теперь, двадцать первого августа, спустя, грубо говоря, четыреста дней, я ехал в Вязьму, поступать в академию. С наградой за первое место; с деньгами, которых хватило бы, чтобы купить половину моей деревни, если не всю ее; с силой, о которой тогда не смел мечтать.

Четыреста дней, отделяющие жизнь недочеловека и чучела от жизни человека, которому достаточно дернуть за шнурок, чтобы уже через пять минут в дверь постучался проводник имперского поезда, готовый выполнить почти любую мою просьбу.

Правда, жизни того Сашки и этого Александра Червина разделяли не только дни календаря.

Сева, который бросился под удар, чтобы прикрыть меня, когда Маг с ледяной саблей пошел в атаку. Петр, который держал строй и погиб, защищая товарища, пока я сражался с Большим. Другие ребята, которые погибли в войне с Сизыми Воронами, в разборках с Лисьим Хвостом, в сражении с Роканиксами. Я не смог их уберечь. Я запомнил их лица, имена, голоса, выжег их в памяти. Но это никого не могло вернуть.

Аня. Любовь, тепло, надежда на лучшую жизнь, непередаваемый восторг обладателя Духа, которые я ей дал, а потом разом отобрал все это, потому что принимал решения, не думая о далекоидущих последствиях.

Звездный, отдавший свою жизнь, чтобы я смог спастись.

Открыл глаза. Поезд шел ровно, мягко покачиваясь. За окном проплывал лес – сосны, березы, редкие ели. Иногда – скошенные поля с копнами сена. Иногда – холмы, уходящие к горизонту, поросшие кустарником. Небо было высоким, чистым, без единого облака.

Впереди была Вязьма. Академия. Новый этап, новые испытания, новые враги. Возможно, новые союзники. И наверняка – новые потери. Я уже понял, что это неизбежно, хотя и никак не мог принять.

Я смотрел в окно, на леса, которые мелькали за стеклом, и думал, что готов ко всему. Потому что выдержал все, что было до этого. И не собирался останавливаться.

Глава 18

Поезд шел быстро, но плавно, так что я без каких‑либо проблем сходил Вирру за мясом в вагон‑ресторан. За окном тянулись поля, потом леса, потом снова поля – все то же, что я видел по дороге из Шуйска в лагерь, только масштабнее. Накормив волка, я сидел у окна, смотрел, как мелькают деревни, тракты, редкие всадники.

В купе было тихо. Дверь отъехала в сторону. Проводник – мужчина лет пятидесяти – просунул голову.

– Чай еще будете?

Я кивнул. Он зашел, поставил на стол поднос с несколькими стаканами и заварным чайником. Пар поднимался над носиком.

– Первый раз? – спросил он, разливая кипяток.

– Да.

– Волнуетесь?

Я подумал. Волнение было, но не то, от которого подкашиваются ноги. Скорее тяжесть в груди, когда видишь что‑то, что не укладывается в голове.

– Непривычно, – выразил одним словом свое состояние.

Он усмехнулся.

– Это нормально. Я двадцать лет туда‑сюда езжу, а все равно каждый раз мандраж. Особенно когда Стену проезжаем. Уже семьсот лет стоит, а все как будто вчера построили. Невероятно, конечно.

– Семьсот?

– По документам. А по слухам – и того больше.

Он поставил стакан в подстаканнике передо мной, подвинул блюдце с куском сахара. Забрал поднос, кивнул на прощание и вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

А я снова повернулся к окну.

Стена показалась спустя пару часов. Я встал, прижался лицом к стеклу. Зрелище, как и сказал проводник, было невероятным.

Она поднималась из земли и уходила в небо – ровная, серая, монолитная. Насколько хватало глаз, она тянулась в обе стороны без единого разрыва, уходя за горизонт.

Я не видел ее края и не мог представить, как можно построить такое. Это было не сооружение – это была сама земля, поднятая человеческими руками на высоту, которую не осилит ни одно дерево.

Более того, в духовном зрении Стена светилась. Глубоко внутри, будто в толщу камня были вплавлены тысячи тонких жил, пульсирующих энергией. Я смотрел на это и не понимал, как осмыслить, сколько же силы вложено в один только этот участок.

Мысль о том, что за ней – земли, где Звери вроде того лиса водятся стаями и живут твари в десятки раз сильнее, заставила все внутри сжаться. Я видел Зверя уровня Камня Духа, знал, на что они способны. А за этой стеной их были сотни. Тысячи.

Поезд замедлился. Створки ворот – две массивные конструкции толщиной в несколько метров, каждая из которых сама по себе могла стать частью какой‑нибудь другой стены, – начали медленно, будто нехотя расходиться.

По их поверхности пробегали голубоватые разряды, воздух начал дрожать от напряжения, а мелкие камешки на насыпи подпрыгивали и откатывались в сторону. Как раз, когда щель стала достаточной, поезд нырнул в темноту тоннеля, и на несколько секунд стекло почернело. Потом мы вынырнули с другой стороны.

Скорость сразу упала. Я смотрел на рельсы и на то, что их окружало. Вдоль путей тянулись не стены, а частокол – металлические штыри высотой с пятиэтажный дом, вбитые в землю через равные промежутки. Между ними – пустота, но воздух над штырями дрожал, будто нагретый.

Через каждые двести метров – вышки. Металлические, ажурные, с площадками наверху. На площадках – сферы. Они висели в воздухе, не касаясь опор, и светились ровным, пульсирующим светом.

Включил духовное зрение и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Энергия внутри сфер была такой, что даже Магу Третьего Круга оставалось только тихо курить в сторонке. И она не просто копилась, а ждала, готовая выплеснуться в любую секунду.

По землям Зверей поезд и дальше шел медленно, будто крался. И я не раз, глядя в окно, видел, как из леса, который начинался в сотне метров от частокола, выходили Звери.

Огромные. Один – медведь, покрытый костяными пластинами, с глазами, горящими желтым. Пластины налезали друг на друга, как черепица, на боках висели клочья шерсти. Он переставлял лапы тяжело, будто каждое движение давалось с трудом.

Другой – нечто, похожее на кабана, но с шестью ногами и клыками, торчащими из пасти как копья. Клыки были белыми, гладкими, без сколов. Он шел, низко опустив голову, и то и дело рыл землю перед собой, оставляя борозды глубиной как минимум в локоть.

Третий – птица, чей размах крыльев превышал десяток метров, когда она пролетала над лесом. Перья на ее крыльях были не гладкими, а рваными, будто опаленными, и на концах каждого торчали жесткие костяные наросты.

И так далее, и так далее…

Они подходили и подлетали к рельсам, останавливались у границы, за которой начинались штыри. Медведь шагнул вперед, и в тот же миг с ближайшей вышки ударил разряд. Голубая молния, плотная и длинная как пика, врезалась ему в грудь.

Зверь отшатнулся, взревел, но не упал. Сделал еще шаг – и разряд ударил снова, сильнее. На этот раз медведя отбросило, он перевернулся, ломая кусты, и замер на несколько секунд, тяжело дыша. Потом поднялся и побрел обратно в лес, оставляя на земле черные подпалины.

Птица спикировала к частоколу. Ее крылья задели штыри, и воздух взорвался. Сразу несколько вспышек ударили в нее, и она, охваченная голубым пламенем, рухнула в лес, ломая деревья. Я слышал треск сучьев, глухой удар, потом – тишину.

Поезд шел дальше. Лес вокруг менялся. Деревья становились выше, толще. Их кроны смыкались так, что солнце почти не пробивалось к подножиям, но света все равно хватало – он шел ото мха, от листвы, от самих стволов, покрытых светящимися пятнами.

Листья некоторых деревьев тут были размером с человека, цветы на полянах качались, будто фонари. Один такой – красный, с лепестками, закрученными в спираль, – был выше двухэтажного поезда. Я смотрел на него круглыми глазами, пока он не скрылся из виду.

Дух ускорял развитие всего. Я знал это, но никогда не видел воочию. Здесь, на территориях Зверей, где энергия била ключом, даже растения становились чудовищными.

Я сидел у окна, смотрел на этот мир, который был страшнее и больше всего, что я мог себе представить, и думал о том, что люди, построившие эту дорогу, эти стены, эти вышки, должны были быть либо безумцами, либо обладать силой, о которой я не имел понятия.

За окном мелькнула очередная вышка, сфера на ней полыхнула, отбрасывая от рельсов очередного Зверя. Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Надо было немного перевести дух от настолько невероятных картин.

* * *

В поезде нечем было занять руки. Топор стоял в углу купе, но не доставать же его здесь, в замкнутом пространстве. Слишком мало места, чтобы размахнуться. И тем более не стоило практиковать позиции пятой главы, когда вокруг шастало столько народу, пусть даже дверь в купе закрывалась на замок.

Из тренировок оставалось только пламя, причем только алое, но без смены вида деятельности даже мне процесс повторения одних и тех же манипуляций – снова и снова, десятки и сотни раз – довольно быстро наскучивал.

Тем не менее я ни в коем случае не думал о том, что неделя в поезде – это потерянное время.

Книги, которые успел набрать в Шуйске, лежали стопкой на дальнем углу стола. Я взял верхнюю – «История Империи от основания до наших дней», толстый том в твердом переплете с выцветшим золотым тиснением на корешке.

И не только история. Книги по исследованиям Духа, где описывалась специфика магии и магических техник, география Вяземского уезда и в целом планеты Смоленск‑2, разумеется математика, русский язык, литература – я читал все подряд.

Пока что у меня не было даже минимального понимания о том, как будет проходить учеба в Академии. И хотя ее главным профилем была подготовка сильнейших боевых Магов уезда и даже планеты, очевидно, что учили там не только магии.

А у меня не было школьного учителя, который вложил бы в меня основы. Все, что знал, я выучил сам. И этого было до смешного мало.

Когда голова начинала кипеть от дат, правил и формул, я выходил в коридор, прохаживался по вагону. Поезд был большим, людей много – будущие студенты составляли лишь малую их толику.

Правда, я не был настолько общительным и раскрепощенным, как Пудов, чтобы заводить знакомства со всеми подряд. Мне нужен был хоть какой‑то повод, нечто общее, за что можно было бы зацепиться.

А после того, чем закончился экзамен, и тем более после того, что случилось на перроне в Шуйске, большинство будущих студентов при виде меня просто делали вид, что не замечают, а то и вовсе разворачивались и уходили.

Я понимал. Железные правили Вязьмой. Их род был тем, с кем никто не хотел ссориться, даже просто здороваясь с их врагом. Так что не навязывался. Кивал, уходил, возвращался в купе к книгам.

Но были и те, кому все равно.

Илья и его друзья держались рядом. Мы вместе прошли экзамен, они лжесвидетельствовали в мою пользу (хотя даже теперь все четверо продолжали утверждать, что действительно видели Виктора с дружками в тот день и никакого вранья не было).

Так что они вчетвером или по очереди были частыми гостями у меня в купе.

Потом появился Симеон.

Он ехал в общем вагоне, но выше классом, чем тот, где разместили Пудова и ребят. Тут в каждом ряду было только по четыре места – по два с каждой стороны, – куда больше пространства, намного более удобные и широкие кровати.

Один раз, когда я проходил мимо, он, просто сидевший и смотревший в окно, остановил меня и спросил:

– Ты ведь тот, кто занял первое место?

Я кивнул. Он усмехнулся:

– Правильно сделал, что не прогнулся под того парня из Железных.

Мы разговорились. Симеон был сиротой – без рода, без богатой семьи, вырос в детдоме. Правда, это был детдом в Шуйске, активно спонсируемый Громовыми ради улучшения имиджа рода, так что голодать парню не приходилось.

Тем не менее все, что у него было, – личный талант и старые фамильные записи о магической технике, доставшиеся от погибших родителей. И лишь с этим он добрался до поздней стадии Сердца, сравнявшись по силе с Катериной, которую считали гением из гениев.

Правда, сейчас Симеону был уже двадцать один (ограничение по возрасту считалось на момент начала экзамена, то есть первого июля, а его день рождения был пятнадцатого), то есть он был старше Катерины на полтора года, а при определении таланта и потенциала иногда были важны даже не года, а месяцы.

Тем не менее то, что он достиг этого уровня сам, лишь с небольшой поддержкой от детдома, администрация которого изредка доставала ему эликсиры невысокого качества, было все равно поразительно. На экзамене он занял пятое место, набрав несколько тысяч баллов.

Симеон смотрел на мир с той же настороженной надеждой, что и я. И, еще больше чем мне, ему было плевать на Железных, поскольку даже они бы не опустились до того, чтобы мстить парню через детдом, а в остальном у него не было никаких слабых мест в плане личных связей.

Еще одной моей новой знакомой стала Светлана Хмельницкая. Я помнил ее: девушка из особого класса держалась отдельно, ни с кем не сближалась. В поезде она оказалась в соседнем со мной купе – так и познакомились.

Ей на Железных было плевать, потому что ее семья находилась в другом уезде. Почему ее отправили учиться в Вязьму, а не в «родной» Гжатск, она не рассказывала, но дело явно было в каких‑то семейных тайнах, так что я не лез.

Раза, наверное, три за всю поездку мы коротали вечера в ее купе: пили чай с печеньями и говорили о предстоящей учебе. Светлана была спокойной, рассудительной, и с ней было легко общаться.

– Говорят, в академии есть кружки, – сказала она как‑то раз, глядя в окно. – Борьба, теория магии, артефакторика и так далее. Можно выбрать дополнительные занятия, но только два кружка на весь курс.

– Ты уже решила, что выберешь?

– Еще нет. А у тебя есть какие‑то идеи?

– Я про это только узнал, – хмыкнул в ответ, – не торопи меня.

Она кивнула, и мы замолчали, думая каждый о своем.

Последним новым знакомым стал человек, которого я встретил в вагоне‑ресторане. Он сидел за столом, окруженный стопками книг и рукописей, и что‑то писал в тетради, не поднимая головы. Когда я проходил мимо, один из пассажиров за соседним столиком, видимо, узнал его, и громко спросил:

– Евгений Игоревич, вы опоздали на поезд?

Тот поднял лицо, растерянно огляделся и ответил:

– Да, к моему большому сожалению.

Я остановился, заинтересованный. Он заметил мою заинтересованность, а потом, похоже, заметил и форму академии. Мы разговорились.

Выяснилось, что Евгений Игоревич – профессор истории из Имперской Академии. По идее он должен был приехать в Вязьму заранее, на предыдущем поезде, но из‑за рассеянности проспал отправление.

И судя по его виду, такое случалось с ним регулярно. Очки сидели криво, галстук съехал набок, на пиджаке – пятно от чернил. Дядька явно был человеком науки, максимально далеким от приземленного мира, в котором жили все остальные.

Тем не менее общаться с ним было приятно: он не умничал, не вел себя отстраненно или высокомерно. Часто забывался и уходил в пространные лирические отступления, начиная рассказывать о великих деятелях прошлого, войнах, легендарных Магах и всем таком. Но, видимо в силу профдеформации, получалось у него это настолько красочно и интересно, что такие вставки, подчас растягивавшие диалог в несколько раз, нисколько не напрягали и даже, наоборот, хотелось их слушать еще и еще.

Вероятно, продлись путешествие месяц или еще дольше, этого набора попутчиков мне бы не хватило, и я так или иначе нашел бы кого‑нибудь еще. Однако, хотя в землях Зверей поезд и двигался едва ли со скоростью пятнадцати километров в час, из‑за отсутствия остановок почти две тысячи километров до Вязьмы были преодолены меньше чем за неделю.

Двадцать восьмого августа поезд замедлился еще больше. Я оторвался от книги, посмотрел в окно. За ним снова была Стена – такая же огромная, такая же древняя, как та, что мы проезжали неделю назад. Створки ворот разошлись, поезд нырнул в тоннель, и через минуту мы уже были по ту сторону. Снаружи потянулись поля, деревни, леса, и поезд снова прилично разогнался.

Но к концу дня опять начал сбавлять ход – на этот раз окончательно.

Мне было очень интересно посмотреть на Вязьму, однако, кроме пригорода (я впервые видел, чтобы обычные дома стояли не внутри городской стены), разглядеть ничего не получилось. После того как мы въехали в арку ворот в городской стене, поезд до самого вокзала ехал по освещенному фонарями тоннелю, ни разу не вынырнув на поверхность.

И вот, наконец, вокзал Вязьмы. С рюкзаком за плечами и с Вирром у бедра (хотя с его нынешними размерами, пожалуй, правильнее было бы говорить «у плеча») я вышел на перрон и замер.

Здание вокзала уходило вверх куполами и колоннадами, которые я с трудом мог охватить взглядом. Колонны были из темного камня с белыми прожилками, навершия – из блестящего металла.

Мраморные полы блестели под ногами, отражая свет ламп, висящих под высоким потолком на толстых цепях. В самом центре зала стояла статуя – человек в длинной мантии, с поднятой рукой, из которой бил фонтан. Вода стекала по пальцам и падала в бассейн, дно которого было усеяно медяками.

Люди шли мимо – сотни, тысячи, – торопились, несли чемоданы, перекрикивались, смеялись. Я стоял среди них, чувствуя, как меня толкают, обходят, не замечают, несмотря даже на огромного волка. Гул голосов, стук колес, объявления по громкой связи – все сливалось в сплошной шум, от которого начинала болеть голова.

Вирр прижался ближе, тихо рыча на прохожих. Я положил руку ему на загривок, успокаивая.

Вокзал в Шуйске казался большим. Но этот был несравнимо больше. Таблички на стенах указывали направления – двадцать пять волостей, а также центры соседних уездов и, разумеется, столица.

И если в волости поезда уходили довольно редко, то вот сообщение между уездами – по крайней мере, насколько я мог понять из тех же объявлений – было крайне оживленным, а в Смоленск Красный поезда и вовсе уходили каждые два‑три часа. Я смотрел на список, и голова шла кругом. По сути, отсюда можно было уехать куда угодно. В любой конец планеты.

– Саша!

Голос Ильи. Он махал мне от других дверей поезда, рядом с ним стояли его товарищи и Симеон. Я кивнул, двинулся к ним.

– Как тебе? – спросил Илья, широким жестом показывая на все вокруг.

– Поразительно, – только и смог выдать я.

– Согласен, – протянул он. – Просто нет слов. Даже не могу представить, насколько красив столичный вокзал. И тем более сама столица.

– Если будем хорошо учиться, возможно, нам доведется это узнать, – произнесла, подходя, Света.

– Ты о чем? – поднял бровь один из товарищей Ильи.

– Не знаете? После третьего курса есть возможность подать заявку на участие в конкурсе на поступление в Императорский Магический Университет. Если выиграешь, то вместо четвертого курса в Вязьме у тебя будут четвертый и пятый курс в столице.

– Э‑э‑э, – протянул Симеон. – Еще лишний год учиться?

– С учетом того, что ИМУ – лучшее образовательное учреждение планеты, думаю, найдется очень мало людей, которые думают как ты, – улыбнулся Света.

Илья хотел что‑то добавить, но к нам подошел один из помощников Елены Громовой.

– Пойдемте, нас уже ждут.

Глава 19

Быстро и организованно сто пятьдесят студентов и еще примерно столько же сопровождающих, приписанных к студентам особого набора, сгруппировали в одну толпу, и все вместе мы двинулись к выходу.

Вокзал провожал нас эхом шагов, чужими разговорами, запахами еды из буфетов, которые тянулись вдоль стен. Кто‑то из студентов задержался у лотка с пирожками – его окликнули, и он догнал колонну, жуя на ходу.

Я шел, стараясь не вертеть головой, но получалось плохо. Каждый раз, когда думал, что увидел все, взгляд находил что‑то новое. Сводчатый потолок с росписью – сцены охоты на Зверей, битвы у Стены, императоры в коронационных мантиях.

Часы над главным входом – огромные, с золотым циферблатом и стрелками, которые двигались беззвучно, но я чувствовал, как от них исходит слабая пульсация Духа. Даже часы здесь были пропитаны магией.

Нас и правда уже ждали. Когда вышли из одних дверей вокзала, оказалось, что из здания мы еще не вышли, а просто попали на огромную крытую площадь перед ним, где стояло множество работающих на Духе небольших автомобилей, а также многоместных экипажей.

Как раз к группе таких, стоящих чуть в стороне от выхода, Елена нас и повела.

Экипажи – похожие на те, что были в Шуйске, но больше, с более гладкими и обтекаемыми формами, а также окрашенные в серо‑стальной с алыми вкраплениями цвет, как на гербе Железных.

Они стояли ровным рядом, открытые двери ждали пассажиров. На боку каждого по два герба: двуглавый орел с мечом и скипетром – императорской семьи, и еще один, со скрещенными на фоне окровавленного щита мечом, копьем и топором – гербом рода Железных.

Рядом с экипажами стояли мужчины и женщины в строгой форме. Темно‑синие мундиры, высокие воротники, нашивки на рукавах. У головного экипажа стоял мужчина лет сорока с сединой на висках, держа планшет с прикрепленными к нему листками.

– Как и перед экзаменом, – громко объявила Елена, – головной экипаж для кандидатов особого набора, следующие пять для кандидатов обычного набора, а следующие пять – для сопровождающих. Распределяйтесь организованно, отрудникам Академии перед входом в экипажи показывайте свои документы и дожидайтесь, когда вам разрешат сесть. Не торопитесь: занятия начинаются только через три дня! Мы еще увидимся на вашей вступительной церемонии, но все равно я заранее желаю вам всем удачи и успехов в учебе!

Раздались нестройные голоса благодарности. Я ничего не крикнул, но, поймав взгляд Елены, вежливо и низко склонил голову в знак благодарности за то, что она помогла мне в разбирательстве с Юрием и тем более за то, что спасла во время посадки на поезд. Она улыбнулась и кивнула в ответ.

Повернувшись к своим, я кивнул Грише, который стоял вместе с остальными ребятами чуть в сторонке. Он кивнул в ответ, улыбнулся – напряженно, но бодро. Остальные бойцы тоже держались с некоторой оторопью, но все же вполне уверенно.

Мы разошлись. Я в числе первых забрался в экипаж, отдав носильщику свой рюкзак и дождавшись, когда проверят мои документы и документы Вирра. Волк, несказанно довольный тем, что его выпустили из клетки, но достаточно умный, чтобы пока что не беситься, залез в экипаж, забравшись в самый его конец, и улегся прямо поперек пяти соединенных между собой сидений. Я втиснулся на место у окна, подвинув его здоровенную башку.

Когда на площади не осталось никого из Шуйска, двери экипажей закрылись и колонна тронулась. Я прижался лицом к стеклу, когда мы выезжали с крытой части на улицу.

Город открывался медленно, будто нехотя, но то, что представало взгляду, выглядело совершенно фантастически для человека, который всего три месяца назад жил в Мильске, а год назад – и вовсе в глухой деревне.

Улицы были шириной в несколько экипажей – по таким можно разъехаться четырем повозкам сразу, – а по бокам от них располагались еще и тротуары для пешеходов. Дома тянулись вверх этажей на десять, а когда и пятнадцать, и на их стенах сверкали зеркальные стекла, отражая вечернее небо. Я смотрел на них и не понимал, как такие окна можно выдуть, как их можно вставить в рамы, как вообще построить здание, которое не развалится под собственной тяжестью.

Фасады были разными. Одни – гладкие, из светлого камня, с колоннами и лепниной. Другие – кирпичные, с коваными балконами. Третьи – стеклянные, почти прозрачные, так что я видел сквозь стены комнаты, лестницы, людей, сидящих за столами.

По мостовым сновали машины. Самодвижущиеся экипажи, которые в Мильске можно пересчитать по пальцам, здесь были повсюду. Они обгоняли друг друга, резко сигналили, ныряли в подземные проезды, выныривали с другой стороны. Ни следа лошадей. Только ровный гул моторов и свет фар, разрезающий сумерки.

Вывески горели. Буквы светились красным, синим, зеленым, складываясь в названия магазинов, ресторанов, гостиниц. Одна вывеска шла вдоль всего фасада: буквы переливались, складывались в слово, разбегались, снова складывались. Витрины были полны вещей, которых я не мог себе представить. Одежда на манекенах – мужских и женских, в таких позах, будто они шли, сидели, разговаривали. Обувь на подставках – каждая пара под своим светом. Книги в переплетах из кожи и металла, с золотым тиснением. Какие‑то приборы, назначения которых я не понимал.

Люди шли по тротуарам быстро, не оглядываясь по сторонам. Для них это было обыденностью.

Женщина в длинном платье вела под руку мужчину в военном мундире с нашивками. Двое парней в кожаных куртках стояли у входа в подземный переход, курили, смеялись чему‑то. Мальчишка лет десяти бежал по тротуару, волоча за собой игрушечную машинку на веревке – она прыгала по камням и моргала огоньками.

Я смотрел и не мог наглядеться.

В экипаже кто‑то из студентов что‑то говорил, но я не слушал. Собственно, разговоры все были примерно одного содержания: «Ну ты посмотри, какая красота». Наверное, только один человек во всем экипаже, не считая его водителя и Елены, которая наверняка бывала в Вязьме раньше, не впечатлялся видами. Разумеется, Юрий, для которого Вязьма была родным городом.

Я смотрел на этот город, который был больше, богаче, громче всего, что я видел в жизни. Роскошь и грязь здесь соседствовали на одной улице: мраморные фасады и облупившаяся штукатурка, сияющие витрины и темные подворотни, экипажи, которые, наверное, стоили больше, чем вся Червонная Рука, и нищие, сидящие у стен с протянутой рукой.

У одной из таких подворотен я заметил девушку. Она сидела, прижавшись спиной к стене: в грязной одежде, с пустой миской перед собой. Ее лицо было бледным, глаза – закрытыми. Мимо проходили люди, и никто не останавливался.

Я смотрел на нее, пока экипаж не повернул за угол.

Город давил. Не страхом или враждебностью, а масштабом. Поймал себя на мысли, что в этой толпе, среди этих зданий, я чувствую себя меньше, чем когда‑либо.

Мальчишка из деревенской глухомани. Бандит из заштатного Мильска. Человек, чья жизнь стоила здесь не больше, чем монета, упавшая в лужу.

Страха не было. Только спокойное понимание, что это мой новый мир. Я не знал его правил, не знал, кто здесь враг, кто союзник, кто просто пройдет мимо. Не знал, сколько времени понадобится, чтобы стать здесь своим.

И на самом‑то деле мне это не нужно. Придя в Мильск из деревни, я не стал «жителем Мильска». Я приспособился к жизни в том городе, да, но остался самим собой.

И насколько бы Вязьма ни была больше Мильска, здесь я хочу что бы было так же.

Экипаж петлял по улицам, сворачивал, и я давно перестал понимать, где мы находимся. За окном мелькали дома, магазины, скверы, но я смотрел уже не так жадно – голова шла кругом от обилия нового.

Каждый раз, когда мне казалось, что начинаю привыкать, находилась деталь, которая сбивала с толку: на перекрестке статуя всадника в три человеческих роста с мечом, направленным в небо; мост, перекинутый через улицу, соединяющий два здания на уровне пятого этажа; подземный переход, из которого выходили люди, а экипажи проезжали сверху, и все это двигалось, гудело, светилось.

Потом начался подъем. Экипаж замедлился, колеса зашуршали по более гладкому покрытию. Я выглянул в окно – мы въезжали на холм. Улица здесь была шире, дома стояли реже, и между ними виднелись ограды, деревья, газоны.

– Сейчас увидите, – сказал представитель академии, сидевший впереди.

Он не обернулся, но голос звучал так, будто говорил это каждый год с одним и тем же спокойствием.

И я увидел.

Сначала даже не понял, что это академия. Слишком огромной она казалась, слишком нереальной.

Здания тянулись вверх – многоэтажные, с башнями, шпилями, витражами, которые горели в свете вечерних фонарей. Их было много, они стояли плотно, но между ними угадывались парки, фонтаны, мощеные дорожки. Все это занимало пространство, в котором можно было разместить Мильск целиком. Несколько раз.

Главный корпус, видимый даже с самой окраины, уходил вверх, кажется, на все двадцать этажей. Его фасад был выложен светлым камнем, который в свете фонарей казался золотистым.

Ворота перед нами раскрылись. Над ними – герб Империи, выкованный из темного металла и вставленный в каменную арку. Я смотрел на него, чувствуя, как внутри что‑то тяжелеет. Мы въехали внутрь.

Вскоре заметил, как от нашей колонны отделились пять последних экипажей и свернули на боковую дорогу, уводящую к окраинным зданиям. Похоже, сопровождающие жили не там же, где полноценные студенты. Проводил взглядом, но ничего не сказал. Они найдутся позже. Сейчас не до того.

Через какое‑то время и наш экипаж замедлился. В окно было видно, что мы въезжаем на площадку перед пятиэтажным зданием, за которым угадывалось еще несколько таких же, стоящих в ряд с небольшим смещением.

Представитель поднялся, опираясь на спинку сиденья.

– Слушайте внимательно, – его голос был ровным, без лишних эмоций. – Студенты каждого курса делятся на пять классов. Пятый класс – те, кто на экзамене занял место ниже пятидесятого. Четвертый – с двадцать шестого по пятидесятое. Третий – с одиннадцатого по двадцать пятое. Второй – с четвертого по десятое. Первый класс – только трое. Те, кто занял призовые места. Как вы уже могли догадаться, чем выше класс, тем лучше условия проживания, больше возможности для обучения, выше внимание преподавателей и так далее и так далее.

Я слушал, и внутри поднималось удовлетворение. Если бы просто набрал сто баллов, как планировал сначала, сейчас я был бы в пятом классе. Худшие условия, худшие преподаватели, общага на окраине. Все, что я делал в лесу, весь риск, вся кровь, – это вытащило меня сюда. В первый класс.

– Чем выше класс, – продолжал представитель, – тем ближе общежития к учебному корпусу. Пятый класс заселяется дальше всех. Первый – в парке у главного здания.

В экипаже зашевелились. Кто‑то выдохнул с облегчением, кто‑то, наоборот, напрягся.

– Возможно, кто‑то из вас не помнит или вообще не знает, какое место занял, но не переживайте. Сейчас я назову фамилии тех, кто попал в пятый класс и сейчас выйдет. Итак, – он взял свой планшет с бумагами, пробежался глазами по списку, – Елизавета Архипова и Борис Надатский. – Двое названных встали и, явно смущенные, направились к выходу. – Кстати, с учетом того, что вы тут – студенты особого набора, – произнес представитель, явно не собираясь щадить этих двоих, – попадание в пятый класс – это большой позор. Очень надеюсь, что с вами это произошло по случайности и что после полугода обучения, когда случится перераспределение классов, вы подниметесь выше.