Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 77 страниц)

Но тут боковым зрением заметил быстрое, скользящее движение. Две серые тени синхронно, как по команде, сорвались с места и понеслись на меня с двух сторон. Один – прямо слева, по самой короткой дуге. Второй, чуть помедлив на полсекунды, – справа, чтобы зайти сбоку или сзади, отрезая путь к отступлению.

Паники, дрожи, страха не было. Был только холодный расчет, знакомый по дракам на подпольном ринге. Отступать к стене – значит подставить спину обоим волкам, оставаться на месте – значит открыться для одного из них. Единственно верной для себя тактикой в этой ситуации я видел наступление. Как и всегда, впрочем.

Я выбрал левого – того, что был ближе и чья траектория была прямой, без хитростей. Вместо того чтобы отскакивать, сам бросился ему навстречу.

Волк, увидев, что я иду на сближение, попытался укусить. Его пасть распахнулась, нацеленная на мои ноги, чтобы свалить на землю и там загрызть. Я сделал короткое движение корпусом в сторону, резко перенеся вес на правую ногу, и острые клыки сомкнулись на пустом, холодном воздухе, в сантиметре от моей левой ноги.

В тот же миг, пока он был неустойчив после промаха, а инерция еще несла его вперед, я рубанул понизу, целясь в опорные передние лапы, в суставы.

Удар пришелся точно. Снова раздался хруст, но на этот раз более сухой, отчетливый. Одна передняя нога сразу сложилась под неестественным углом. Вторая приняла на себя всю оставшуюся силу удара – лезвие вошло глубоко, я почувствовал под сталью твердое сопротивление, а потом резкую податливость – перерубил кость.

Лапа повисла на лоскуте кожи, сухожилий и клочьев шерсти. Волк свалился вперед мордой с пронзительным, леденящим душу, полным боли и ярости визгом.

Я не смотрел на него дальше, не тратил время: уже чувствовал за спиной угрозу, слышал тяжелое, хриплое дыхание. Второй волк. Он использовал момент моей атаки на первого и уже прыгнул мне на спину, чтобы вцепиться клыками в шею или плечо.

Замахнуться топором, развернуться для удара было некогда. Он был уже в воздухе, его тень накрыла меня. Но тело помнило другие уроки, не связанные с оружием. Уроки, неожиданно, преподаваемые нам старостой в деревне: о том, что делать, если на тебя нападет чья-нибудь свихнувшаяся сторожевая собака.

Я резко развернулся на месте, бросив колун в снег, чтобы освободить руку, и вместо того чтобы отшатываться или прикрываться, выбросил правую руку навстречу летящему зверю. Не для блока, не для защиты. Для того, чего он меньше всего ожидал.

Моя рука проскочила мимо блестящих клыков и вонзилась глубоко в его горячую, зловонную раскрытую пасть. Пальцы нащупали скользкую, мускулистую массу – язык, у самого его основания. Я вцепился в корень языка, сжал изо всех сил, чувствуя, как мощные мышцы напряглись, пытаясь вырваться из моей железной хватки.

Инерция волка при этом сбила меня с ног, и мы оба рухнули в снег, подняв белое облако. Его тяжелое тело придавило меня, острые когти на задних лапах рванули тулуп и кожу на груди и животе.

Но почти сразу за этим вся его звериная ярость растаяла от невыносимой боли в пасти. Он захлебнулся, пытаясь вырваться, его тело дергалось в панике, лапы скребли снег.

Отпускать его, вырывать руку было нельзя. Отпустишь – он отскочит, отряхнется и снова нападет, уже злее, осторожнее и с пониманием, что со мной надо быть начеку.

Так что я уперся левой ладонью и предплечьем в его морду, отодвигая клыки от своего лица. Правую руку же, все еще сжимающую его язык глубоко в пасти, дернул на себя что было сил, выворачивая, разрывая мышцы и связки у самого корня.

Под рукой в теплой, живой плоти что-то хрустнуло и порвалось с отвратительным звуком. В пасти у волка остался окровавленный, бессильно свисающий обрубок, а в моей сведенной судорогой правой руке – большой, скользкий, теплый и еще пульсирующий кусок мяса.

Волк отскочил от меня с таким душераздирающим, визгливым воплем, что по спине, несмотря на возбуждение боем, пробежали ледяные мурашки. Он мотался на месте, как пьяный, из его широко раскрытой, окровавленной пасти лилась алая пена, смешанная с клочьями разорванной плоти и слюной.

Его глаза, еще несколько секунд назад полные хищной решимости, теперь были безумными от боли и ужаса. Я подскочил на ноги, почувствовав, как снег скрипит под сапогами, выдернул колун из снега и, не глядя на обезумевшего зверя, рванул к частоколу.

Прыжок с места, рывок вверх, хватка руками за край стены – и я снова был наверху, на скрипучих досках настила.

Встретила меня тишина. Глубокая, неестественная. Даже приглушенный, полный страданий вой раненых волков снаружи и тяжелое дыхание людей вокруг казались ненастоящими в этой тишине.

Все, кто был на стене в радиусе двадцати шагов – дружинники, наши бойцы, даже пара людей Ратникова, взобравшихся наверх посмотреть на происходящее, – смотрели на меня. Их лица были масками чистого, немого шока.

Они, очевидно, видели, как я спрыгнул вниз, в стаю. И видели, что осталось от трех волков: одного – с разрушенной пастью, хрипящего в агонии, второго – с отрубленными лапами и третьего – с вырванным языком. Наверное, такое зрелище даже для опытных бойцов было нестандартным.

Я стоял, тяжело дыша, весь в темной, липкой крови, чувствуя, как жар и кураж жгут тело, как мышцы требуют продолжения, движения, завершения.

– Чего уставились, как бабы на ярмарке⁈ – рявкнул, и мой голос прозвучал с неожиданной даже для меня, не терпящей возражений властью. – Их еще четверо, целых и злых! Или хотите, чтобы они прорвались внутрь и, обозленные, сожрали вас всех⁈

Мой крик сработал как удар кнута по замерзшей коже. Люди вздрогнули, зашевелились, в глазах промелькнуло осознание, сменившее шок. Первыми пришли в себя наши: Григорий, стоявший чуть поодаль, Сева, восторженно заулыбавшийся мне, другие бойцы со стороны Червина. Все они, как один, бросились занимать позиции вдоль всего частокола, отталкивая растерянных дружинников.

Потом начали возвращаться в строй сами дружинники. И наконец, после некоторого замешательства, к ним неожиданно присоединились и трое человек со стороны Ратникова. Похоже, мое выступление оказало влияние на всех.

На стене стало даже немного тесно – аж локти задевали друг друга, но это было хорошо. Теперь на каждую попытку оставшихся всего лишь четырех волков наброситься на частокол, на каждое движение в темноте сразу реагировали два, а то и три человека. Пики били зверей не вдогонку, а прямо в морды и грудь с достаточной силой.

Я отложил свой липкий от крови колун, прислонив его к бревнам, и схватил одну из длинных пик. Произошедшего краткого боя с волками в открытую мне хватило на некоторое время. К тому же теперь тактика с пиками стала более рациональной, так что я мог не беспокоиться и просто сосредоточить усилия на одном участке частокола, обороняя от волков именно его.

Казалось, мы берем верх, переламываем ход боя. Волки метались, то и дело посматривая на скулящих и умирающих товарищей, и их броски стали короче, осторожнее. Еще минута, еще одна удачная, глубокая тычка пикой куда-нибудь в глаз или в ухо – и они дрогнут, побегут обратно в лес, оставив своих раненых.

Вдруг раздался треск. Долгий, скрипящий. Справа от меня, метрах в десяти, секция частокола, уже основательно расшатанная предыдущими ударами самого крупного волка, не выдержала. Старые, пересохшие сыромятные ремни лопнули с сухим хлопком.

Бревна частокола с грохотом рухнули внутрь двора, и по ним, путаясь в лапах из-за еще не успокоившейся опоры, сгребая снег и царапая бревна, полез, продираясь, крупный серый волк.

И прямо перед ним по неудачному совпадению оказался Сева. Он стоял на стене прямо в том месте, куда ударил волк, и это он попал волку в глаз, но этого оказалось недостаточно, чтобы остановить Зверя. А когда стена завалилась, Сева упал с пятиметровой высоты на спину, на землю внутреннего двора.

Не знаю, стукнулся ли он головой или что еще, но парень не пытался отползти или дать отпор, а просто лежал, тупо глядя на приближающуюся пасть.

Я бросил пику, звякнувшую о доски, и сделал шаг к месту пролома вдоль настила, но тут же понял: не успею. Волк уже подбирался к Севе, и максимум, что я смогу, – это отомстить за него.

С другой стороны стены, из двора к месту пролома бежал Марк, сжимая в руке тяжелую, окованную железом дубину с вбитыми шипами. Но и он был далеко.

Колун. Он стоял в двух шагах от меня, прислоненный к стене. Я схватил его, крутанулся вокруг своей оси и швырнул, вкладывая в бросок не только силу рук, но и всю мощь мышц спины и корпуса, усиленных Плотью Духа.

Топор, вращаясь, прокрутился в воздухе пару раз и прилетел в цель не лезвием, а массивным, тупым обухом прямо в голову волка. Попадание явно не было смертельным или хотя бы опасным, так как пришлось вскользь. Но его хватило.

Волк зарычал от внезапной, оглушающей боли и неожиданности, его движение застопорилось, он затряс головой, будто пытаясь стряхнуть удар.

Этой задержки, этого момента дезориентации хватило Марку. Он подскочил сбоку, его дубина описала короткую дугу, и со всей силы железные шипы вонзились в основание черепа зверя. Туда, где позвоночник входит в черепную коробку. Волк обмяк, его тело рухнуло на бревна.

Три последних волка, словно бесперспективность дальнейшего нападения, остановились, постояли еще мгновение, а потом, как по невидимому сигналу, развернулись и рысью, уже без былой стремительности рванули обратно в лес.

Глава 18

Первые секунды после того, как волки скрылись в лесу, прошли в странном, затянувшемся оцепенении. Люди стояли, прислонившись к бревнам или просто уставившись в темноту, словно не веря, что это кончилось.

Потом гул голосов начал нарастать, как приливная волна: сначала тихий, потом все громче и громче. Меня, успевшего подскочить к Севе и поднять его, еще немного дезориентированного, на ноги, обступили со всех сторон.

Дружинники – их лица были бледными и осунувшимися от усталости, но глаза горели возбуждением и почти суеверным восторгом. Наши бойцы: Григорий, вытирающий окровавленную пику о штанину, невозмутимый Кузьмич, другие – с гримасами, в которых читалось и облегчение, и дикое, неподдельное удивление.

И, что стало для меня неожиданностью, трое человек со стороны Ратникова – те, кто бросился на стену, когда я прикрикнул на всех, вернувшись с той стороны частокола. Они стояли чуть поодаль, но тоже смотрели на меня с уважением, восхищением и искренним интересом.

– Ну ты даешь! – хрипло, с одышкой рассмеялся один из дружинников, толстый бородач с почему-то голой до плеча рукой.

– Безбашенный черт, – покачал головой Клим, и в его сдавленном голосе звучало явное одобрение.

– А как он того… хрясть! – молодой парень из дружины показывал жестами, его руки все еще мелко дрожали от возбуждения. – Раз – и ноги нет! И второй… язык ему, что ли, вырвал, да? Это ж как надо, какая хватка!

Больше всего говорил, разумеется, Сева. Осознав, что произошло, и окончательно успокоившись, он накинулся на меня с объятьями, которые я не посмел не принять, а потом еще долго, не обращая внимания на слова остальных, благодарил меня, тряся за руку.

Похвалы, вопросы, восторженные и испуганные взгляды – все это лилось на меня густым, горячим, почти осязаемым потоком. Я стоял, опершись о поднятый с земли все ее окровавленный колун, и чувствовал себя… непривычно спокойно.

Не так, как после того боя с Костей в ангаре, когда внутри все колотилось от ощущения незаслуженности похвал и неуместности меня самого в окружении людей. К глубокой физической усталости, слабому, приятному дрожанию в налитых кровью мышцах рук и ног от выброса силы прибавилась странная, глубокая удовлетворенность.

Я сделал то, что задумал. Не для показухи, не для аплодисментов. Для дела. Для проверки себя и оружия.

И это сработало. Звери бежали. Стена, пусть и поврежденная, устояла. Люди, которые минуту назад подрагивали от страха, теперь смотрели на меня не как на мальчишку-выскочку, а как на того, кто может решить проблему. Самой жестокой и прямой ценой.

Я коротко кивал, односложно отвечал «было дело», «повезло», улыбался скупой, но искренней улыбкой, чувствуя, как трескается от движений мышц лица тонкая корочка волчьей крови на коже. Но в то же время одним глазом я уже искал в толпе Марка.

Нашел его быстро. Он стоял в стороне, у самого края разрушенной секции частокола, и о чем-то негромко, но жестко говорил с хозяином постоялого двора. Хозяин жестикулировал, его рыжая борода тряслась. Он явно был взволнован и благодарен, однако при этом было в нем заметно и нежелание, и недовольство.

Марк слушал его, скрестив руки на груди, и его лицо в прыгающем, тусклом свете факелов и жаровен было непроницаемым, а реплики короткими и сухими. Этому он явно научился у Червина.

При этом его взгляд время от времени, будто невзначай, скользил в мою сторону, и в нем не было ни восхищения, ни даже простого одобрения. Лишь холодное, сдержанное недовольство. Как у строгого отца, увидевшего, что сын полез на самое высокое дерево.

Этого взгляда было достаточно. Я поднял руку – не ту, что была в крови, а чистую, призывая к тишине. Шум поутих не сразу: кто-то еще что-то выкрикнул, но постепенно все замолчали, ожидая моих слов.

– Достаточно! – сказал коротко, и голос мой прозвучал ровно и громко, без следа неловкости. – Похвалу я принял, но сражался не один. Вы все тоже хорошо постарались и заслуживаете одобрения не меньше. Спасибо всем, кто держал строй. Но стена проломлена. Эти твари могут вернуться. Или другие придут на запах крови. Так что надо восстанавливать то, что сломали волки. Нам уходить с рассветом, потому многого не ждите – еще надо отдохнуть перед дорогой., Но мы поможем чем сможем. Да⁈

В ответ раздался немного нестройный гул одобрения, и люди начали расходиться, ворча. Кто-то вздохнул устало, но никто не стал спорить. Приказ был разумен, и прозвучал он уже с тем авторитетом, который только что был заработан.

Дружинники потянулись к месту пролома, наши бойцы – за ними, но без особого энтузиазма. Было понятно, что они отправятся спать через полчаса-час, но и этого времени должно хватить, чтобы оказать местным достаточную помощь.

Я подошел к Марку и хозяину. Хозяин, увидев меня, сразу прервал свой монолог и схватил мою правую руку в свои здоровенные потные, мозолистые лапы.

– Молодец, парень! Огромное человеческое спасибо! – тут он поймал взгляд Марка, пристальный и не слишком довольный, и тут же перешел на чуть более официальный тон: – Кхм… без вас… молодой человек, нам бы пришлось куда хуже. Даже не знаю, чем бы кончилось дело. Давно на нас такие стаи не нападали. Ночлег, как и обещал, всем защитникам – задарма! И тебе… вам, – он снова потряс мою руку, его лицо сияло искренней, пусть и немного испуганной благодарностью, – вам отдельное спасибо! Что хочешь – проси!

Я кивнул, стараясь не морщиться от запаха дешевого табака и перегара, и высвободил руку.

– Не за что. Защищали общее дело. Ваш двор – наша ночевка. Все по-честному.

Хозяин еще раз энергично кивнул и, что-то бормоча про «боевых ребят», пошел распоряжаться по поводу срочного ремонта, крича на своих людей. Мы остались с Марком вдвоем. Он не смотрел на меня. Смотрел в ту самую темноту леса, откуда пришли и куда ушли волки, его профиль был резок и неподвижен.

– Горячий, – произнес он тихо, так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь гомон работающих людей и лязг инструментов. – Безбашенный. И до чертиков неразумный.

Я молчал, давая ему выговориться, зная, что это нужно и ему, и мне.

– Сперва вниз прыгаешь – один против целой стаи, будто ты не человек, а берсерк какой. Потом, в пылу, последнее оружие кидаешь, оставляешь себя беззащитным. Удачей одной слепой от смерти отделался. А если бы не повезло? Если бы один из тех, что остались в стороне, дорогу тебе перерезал, пока ты с двумя другими возился? Или если бы через тот пролом два Зверя полезло, а ты без оружия? – Он наконец повернул ко мне голову. Его глаза в отблесках огня казались узкими, холодными щелочками. – Ты – сын Червина. На тебя смотрят. Не только наши, но и его люди, – Марк едва заметно, только движением век, указал в сторону дальнего барака, где расположились люди Ратникова, не ставшие принимать участие в починке стены. – Если ты сгинешь в первой же глупой, ненужной стычке из-за бравады и удали, что я скажу главе? Что его надежда, его ставка, его наследник полез на рожон из-за волчьей стаи у какого-то придорожного притона? Что я позволил тебе это?

Он выдохнул, и в его долгом выдохе звучала усталость не от боя, а от груза ответственности, от необходимости думать на шаги вперед в этой сложной игре.

– Авторитет, настоящий, не завоюешь одной удалью. Его завоевывают умом. Расчетом. Умением держать себя в руках, когда другие теряют голову. А не бросаться в драку, как пьяный мастеровой, которому показалось, что его задели.

Я выслушал все. Каждое слово. Потом спросил так же тихо, чтобы наши голоса не унеслись дальше этого угла:

– А если бы я не прыгнул? Если бы стоял тут, на стене, и тыкал пикой, как все остальные, стараясь не выделяться? Смог бы я завоевать их расположение, настоящее уважение, веру в меня? Не в сына Червина. В меня самого. В Александра. Если бы я вел себя тише воды, ниже травы, слушался во всем старших и ничем не выделялся, кроме имени?

Марк нахмурился, его морщины вокруг глаз стали еще глубже.

– Конечно смог бы. Со временем. Силу свою покажешь в нужный, правильный момент на основном задании, голову проявишь в планировании…

– Когда? – перебил я его, и мой голос прозвучал резче, суше, чем планировал. – Через год? Через три? Если даже я это понял, то ты не можешь не знать и не понимать. Власть в банде, влияние, люди – все это утекает к Ратникову. Капля за каплей. Через год, максимум два, отец останется пустой ширмой, если вообще останется в живых. А значит, у меня нет года. Мне нужно, чтобы на меня смотрели уже сейчас. Не как на пай-мальчика, которого папаша выдвинул потешить самолюбие. А как на того, кто не боится прыгнуть вниз, когда другие дрожат на стене. Кто может принять жесткое, даже безумное решение и взять на себя весь риск и всю вину. Да, это было безрассудно. Да, я мог погибнуть. Но это сработало. И теперь те, кто были с Ратниковым, смотрят на меня и думают, а не просто игнорируют. А те, кто с нами – они не просто исполняют приказ или надеются на кровь Червина. Они начинают верить, что за мной тоже можно идти.

Марк смотрел на меня еще несколько секунд. Потом медленно, тяжело, будто сбрасывая с плеч невидимую ношу, вздохнул, и напряжение в его широких, привыкших к нагрузке плечах спало, стало обычной усталостью.

– Ладно, – сказал он, и в голосе уже не было жесткого упрека или скрытой угрозы. – Твоя правда в главном. Ждать, высиживать, притираться – некогда. Ставки слишком высоки, а время утекает. Но в следующий раз, прежде чем на такое безрассудство, на такой чистый риск пускаться – посоветуйся. Хотя бы для виду. Чтобы я знал, куда прыгать тебя вытаскивать, если что. Или кого хоронить и какую историю сочинять для твоего отца.

– Постараюсь, – ответил я, ощущая, как холодный воздух щиплет губы. – Но учти: волки или кто там еще встанет на пути не станут ждать, когда я прибегу к тебе советоваться. И ждать моего решения тоже не будут.

Марк фыркнул коротко, сухо, но это уже было почти с одобрением, с признанием моей правоты. Инцидент был исчерпан, урок дан, позиции обозначены. Он кивнул в сторону темных, подсвеченных окнами бараков.

– Иди спать. Захвати хоть пару часов. Завтра тяжелый переход, и на коне ты должен держаться не хуже, чем твоя рука на топорище. А я тут с хозяином разберусь по поводу трофеев.

Трофеи. Четыре волчьих туши, три из которых были убиты или добиты после моего прыжка, валялись у подножия стены темными, массивными кучами на снегу.

Когда я отошел, Марк и хозяин постоялого двора, ожидавший в сторонке, о чем-то быстро закончили договариваться, обменявшись парой сжатых фраз и крепким деловым рукопожатием.

Итог был следующим: три лучшие, непорченые шкуры – нашему отряду. Хозяину – все остальное: мясо, кости, когти, зубы, а также обязанность аккуратно снять, вычистить, выделать и подготовить шкуры к транспортировке за то время, пока мы будем в Морозовске и на обратном пути. Честный и практичный расклад.

Хозяин был явно доволен – мясо Зверя, даже волчье, стоило немалых денег на рынке, даже с учетом того, что использовали его лишь для одной цели – создания пилюль.

На следующее утро мы вышли затемно, как и планировали, в густом предрассветном тумане. Два последующих дня пути слились в однообразную, монотонную череду долгих часов в седле, коротких привалов на лютом морозе и ночевок в таких же, как прежде, укрепленных постоялых дворах.

Одна из ночевок прошла под серыми, неприветливыми стенами Валикамска – еще одного города вроде Мильска или Таранска, такого же занесенного снегом и пахнущего дымом. Никаких происшествий, никаких встреч со Зверями или людьми, готовыми напасть.

Дорога была пустынна, только изредка мы встречали неторопливые обозы с товарами или одиноких, кутающихся в тулупы всадников, которые при виде нашей многочисленной и хорошо вооруженной группы сторонились, уступая дорогу и избегая взглядов.

Люди в отряде теперь смотрели на меня иначе, и не только наши. Некоторые из ратниковских бойцов, те, что были попроще, теперь кивали мне при встрече коротким, почти незаметным движением головы. В их взглядах было уже не просто любопытство к «сынку Червина», а нечто вроде осторожного уважения.

Сева же добровольно стал кем-то вроде моего оруженосца: на привалах подносил воду, на постоялых дворах таскал вещи, ухаживал за Алым. Я пытался сказать, что это мне не нужно, как минимум потому, что привык все делать сам и мне было максимально неловко. Но он не хотел ничего слушать, каждый раз, как заведенный, повторяя, что если может отдать долг жизни хотя бы так, то сделает это.

Разговоров о той ночи у «Лесного Приюта» никто не затевал – по крайней мере, не при мне, – но эта история теперь висела в воздухе между нами, как общий опыт, который стал частью истории этого похода.

На третий день, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к вершинам дальнего леса, впереди, за пологими холмами наконец показались высокие, могучие каменные стены и деревянные башни Морозовска. Город был в разы больше и внушительнее Мильска, дым из сотен труб стлался над ним густой серой пеленой, стоял постоянный низкий гул.

Но мы, как и в предыдущие разы, к главным воротам не пошли. Наш путь, оговоренный заранее, лежал к большому, хорошо укрепленному постоялому двору «У Мельника», стоявшему у самой дороги в двух верстах от городских стен.

Здесь мы и заночевали – в тесном, пропахшем дешевым табаком, потом и влажной шерстью бараке. Видимо, чтобы сэкономить с учетом более высоких цен в крупном городе. На сей раз Марк не стал выделять мне отдельного места или угла. Все спали вповалку на жестких нарах, плечом к плечу, и я был просто одним из многих, хоть и спал ближе к двери, где был свежий, холодный воздух.

Подъем на рассвете прошел по-деловому быстро и без лишних слов. Мы уже были в седлах, когда ворота Морозовска с далеким, приглушенным расстоянием скрежетом и лязгом открылись, и из них потянулся утренний оживленный поток: тяжелые возы с товарами, пешие люди с коробами за спинами, редкие, важные всадники.

Мы ждали, не подъезжая близко, наблюдая за этим потоком со стороны. Через полчаса из ворот выехало то, что мы ждали.

Пять тяжелых, крытых плотным серым брезентом телег на широких, прочных санных полозьях. Каждую тащила пара могучих, спокойных битюгов. Рядом с возницами на облучках сидели вооруженные люди – своя, наемная охрана купца. Но их было всего пятеро: по одному на каждую телегу, да и стадии их оставляли желать лучшего. Я быстро понял, что в бою на них полагаться не стоит и они тут скорее для видимости и числа, а не для реальной помощи.

Во главе небольшого, но ценного каравана ехал плотный, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти в дорогой, но не кричащей, а практичной одежде из толстого сукна и меха. С умными, быстрыми, все замечающими глазами.

Марк, Роман Романович и я, по едва заметному кивку Марка, направили своих лошадей ему навстречу, отъехав от основной группы наших бойцов. Остальные наши люди остались на месте, но уже в полной готовности: руки ближе к оружию, позы собранные.

– Гороховский? – спросил Марк без лишних церемоний, приветствий или улыбок.

– Точно так, – ответил мужчина. Его взгляд быстро и профессионально скользнул по нам троим, задержался на моем молодом лице чуть дольше, но без вопроса, только фиксируя факт. – А вы от Червина будете, правильно я понимаю?

– Правильно. Прислал в полном составе, как договаривались. Я – Марк, и вот, Роман, мы отвечаем за операцию. И также Александр Червин сопровождает нас для набора опыта. Конвой в полной готовности. Можем двигать хоть прямо сейчас.

Мужчина кивнул, его жесткие губы растянулись в коротком подобии улыбки. Он явно был доволен, что все идет четко по плану, без задержек.

– Отлично. Тогда не будем терять времени даром. Солнце встает – дорога ждет. – Мужчина обернулся и резко махнул рукой своим возницам: – Тронулись!

Телеги со скрипом полозьев и фырканьем лошадей тронулись с места, медленно разворачиваясь на утоптанной площадке. Наши бойцы, уже без отдельной команды, двинулись следом и быстро, отработанными движениями заняли свои позиции вокруг каравана: часть впереди, часть – плотным кольцом с боков, часть – сзади, прикрывая тыл.

Мы, трое старших, ехали прямо за мужчиной, который после завершения формальной части представился нам Ильей Алексеевичем, в самой голове растянувшейся колонны. Тяжелый, неповоротливый, но очень ценный обоз покатился по укатанной, уже знакомой дороге обратно в сторону Мильска.

Начался самый долгий и самый опасный отрезок пути: целая неделя (это в лучшем случае) с грузом, который пах большими деньгами и, как следствие, крахом для тех, кто его не довезет.