Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 77 страниц)

Глава 7

Главная площадь Мильска была переполнена до отказа, людское море колыхалось и гудело. Горели большие костры в чугунных жаровнях, отбрасывая оранжевые блики на лица и стены домов.

Визжали дудки и трещотки, гремела где‑то барабанная дробь, кто‑то пытался играть на гармони. Люди толпились, смеялись, кричали, пели пьяные песни, обнимались. Воздух был густым и влажным, пахло жженым сахаром, глинтвейном, дымом смолистых дров и человеческим потом.

Я влился в толпу, купил за пару медяков кружку горячего пряного напитка и просто стоял, прислонившись к углу одного из домов, наблюдая. Смотрел, как вокруг пляшут пары, как дети носятся между ног взрослых, размахивая палочками с шипящими на концах огнями, оставляющими в воздухе короткие светящиеся следы.

Вдруг в одном из проходов между разными группами гуляк я увидел их.

Фая, с улыбкой говорила что‑то дяде Севе, жестикулируя. Тетя Катя, пестро разодетая разодетая, с высоко поднятой головой и самодовольным видом оглядывала площадь, будто все это великолепие было устроено в ее честь. Дядя Сева стоял понуро, как всегда, в своем стареньком зипуне, засунув руки глубоко в карманы, и просто смотрел под ноги.

И Федя – он был тут же, в сторонке. В новой, но как‑то мешковато и неловко сидевшей на нем одежде. Его лицо было бледным, болезненным, и все напряжение, вся подавленность, о которых говорила Фая, читались в каждой черте, в сгорбленных плечах. Похоже, Фая все‑таки вытащила всю семью в город на праздник – вероятно, на деньги, которые ей выделял род.

Я не стал подходить, разумеется. Вместо этого на мгновение активировал духовное зрение, сконцентрировавшись на Фае. В отличие от обычных Магов, для которых такое мое зрение было незаметным, Фая, из‑за специфичности ее дара, должна была почувствовать такое без труда, как и в прошлый раз.

И верно: она оборвала фразу на полуслове, резко обернулась, ее взгляд метнулся по толпе и почти мгновенно нашел меня в полутьме у стены. Наши глаза встретились.

Она узнала сразу. Улыбнулась – искренне, без тени былого высокомерия или напряжения. Кивнула почти незаметно, движением головы, которое мог понять только я.

Я ответил тем же – коротким, едва уловимым кивком. И затем, прежде чем кто‑либо из ее семьи мог заметить этот беззвучный диалог, растворился в толпе.

* * *

Первый удар колокола прокатился над площадью – низкий, медный, пронизывающий весь шум толпы насквозь. В памяти всплыла не картинка, а целый каскад ощущений: ночь в лесу, запах гари и хвои, белый огненный шар, рассекающий небо, глухой грохот при падении и та воронка. А в ней – человек в странном, обгоревшем мундире, смотрящий на меня сверху вниз с высоты своего падения и вселенского превосходства. Тот самый взгляд, в котором было больше презрения, чем боли.

Второй удар – и сразу Берлога. Давящая теснота земляных стен, смолистый запах корней, и всепоглощающая, выворачивающая суставы боль от этих невыносимых тренировок с куклой Звездного. И его голос, прозвучавший тогда как высшая похвала: «Ты – настоящий боец».

Третий удар отозвался в костяшках пальцев. Я непроизвольно сжал кулаки, вспомнив тот хруст – не свой, а Фединых костей под моим единственным ударом на плацу. Вспомнил, как он отлетел, неспособный больше сравниться со мной силой.

Четвертый удар принес с собой холод. Холодный, профессиональный взгляд Мага Топтыгиных, оценивающий меня как проблему или как мусор. И тут же – контрастом – тетя Катя, сраженная шаром Духа на деревенской площади, ее тело, дергающееся на земле, и острый, режущий укол стыда и ярости, потому что это было из‑за меня.

Пятый удар был обжигающим. Звездный в полумраке Берлоги, его рука, протягивающая Сферу. Не предмет, а целую вселенную боли и долга. Горячая волна слияния, пожирающая изнутри, и его силуэт, растворяющийся в ночном небе.

Шестой – бегство и бой. Ноги, месившие горящую землю, рев пламени в ушах, свист магических стрел. И волчица. Ее глаза в последний момент, полные чего‑то большего, чем животный инстинкт. Ее тело, принявшее удар за меня, и тишина после – страшнее любого крика.

Седьмой удар прозвучал тише, но глубже. Одиночество в каменном логове, вонь смерти и мокрой шерсти. Осознание, что голос в голове, бывший опорой, умолк навсегда. И последние слова, ставшие клятвой: «Достигни такого величия, что мне и не снилось».

Восьмой – город. Какофония запахов, звуков, лиц. Давящая чуждость каменных стен. Первые подпольные бои: липкий пот, звон в ушах после удара, вкус победы, горьковатый от осознания ее ничтожности в большой игре. Пудов с его вечной суетой и алчными глазками. И пилюли – твердые, отдающие железом и дикостью. Первые глотки запретной мощи.

Девятый удар напомнил о Червине. Его кабинет, пропахший табаком и бумажной пылью. Его культя, которую он не скрывал. Его неожиданная, суровая опека, лишенная сантиментов, но от этого более ценная. И роль «сына», которую я принял не как милость, а как оружие и щит.

Десятый – бой в поле. Маг на Сердце Духа, его сабля, покрытая инеем. Глухой удар в бок и ледяной холод, сковывающий движение. И смерть Севы – глупая, быстрая, нелепая. Белое пламя, впервые разгоревшееся от ярости, отчаяния и горя.

Одиннадцатый удар принес с собой вкус дорогого вина и запах перегара. Игорь Буранов‑Топтыгин. Его пьяная, развязная маска, сброшенная в один миг, и трезвый, холодный как сталь расчет, выглянувший из‑под нее. Искушение властью, протянутое на блюдечке, и мой тихий, твердый отказ. Потому что я не мог иначе.

Двенадцатый удар – и перед глазами возник не образ, а ощущение. Аня. Ее испуганные глаза, уткнувшееся в мое плечо лицо. Легкость ее смеха. Теплое, простое, человеческое чувство, которое коснулось чего‑то глубокого внутри и разбудило искру по‑другому – не яростью, а тишиной.

Двенадцать ударов.

С моей встречи со Звездным прошло чуть больше полугода. Он упал с неба в лес у деревни двадцать шестого июня.

И за это время я прошел путь от забитого, бесправного парня, мечтавшего только о выживании, до того, кто стоит сейчас среди ревущей толпы празднующих. С силой, бушующей в жилах, с грузом долгов, целей, надежд и потерь, сплетенных в сложную, неразрывную сеть.

Я никогда не молился. В деревне тетя Катя, после особенно тяжелого дня, могла отлупить меня розгой, приговаривая, что так искупаю грех своей лени и неблагодарности. Хотя я почти всегда работал до седьмого пота, до темноты в глазах.

Несправедливость этих побоев, их бессмысленная жестокость, убили во мне еще в детстве любую веру в высшую справедливость, в то, что где‑то там кто‑то следит и воздает по заслугам. Но сейчас, в гуле затихающего колокола, под рев тысячеголосого «Ура!», я закрыл глаза и обратился.

Не к богу, в существование которого не верил, а просто к миру. К тому темному, равнодушному, огромному пространству, в котором все это происходило, происходит и будет происходить.

Дай, чтобы в этом году мне не пришлось больше никого хоронить из тех, кто стал близок. Дай сил выстоять, выдержать все, что уготовила мне судьба. Дай, чтобы я нашел, наконец, хоть какую‑то нить, ведущую к ним. К Дмитрию и Анне. К моей правде.

Это была не молитва. Обещание, высказанное в собственной голове и брошенное во вселенную, как бросил бы камень в черную воду колодца, не надеясь услышать всплеск.

* * *

Новый год наступил. Крики «Ура!» сменились смехом, поцелуями, взрывами хлопушек, которые щелкали, как маленькие выстрелы. Еще около часа я бродил по окраинам площади, смотрел на жалкие фейерверки, которые пускали со стен, – снопы тусклых, быстро гаснущих искр, зеленых, красных, золотых.

Они не могли сравниться с падением звезды или с белым пламенем в груди. Мысли мои уже были не здесь, в этом шумном, пьяном, временном веселье.

Я не смог ждать до условленного часа ночи. Внутри поднималось нетерпение. Тупая, приятная, тревожная тяга где‑то в солнечном сплетении, гнавшая меня вперед – прочь от шума, к чему‑то простому и настоящему.

Подошел к лавке скобяных товаров и замер в глубокой тени напротив. Двухэтажное здание с потертой вывеской по большей части спало. Но в одном окне на втором этаже, где наверняка были жилые комнаты, ярко горели лампы – видимо, семья Ани праздновала именно там.

Было от силы половина первого, так что пришлось стоять довольно долго, прежде чем дверь со скрипом открылась, и вышла Аня, закутанная в тот же пестрый бурнус.

За ней вышел мужчина лет пятидесяти – коренастый, с широкими ладонями, торчащими из рукавов простой домотканой рубахи. Его лицо, освещенное слабым светом из приоткрытой двери, было серьезным, насупленным, с глубокой складкой между бровей.

Я пересек пустую темную улицу. Аня заметила меня первой, ее лицо озарилось быстрой радостной улыбкой, но тут же сменилось маской легкой паники.

Она что‑то быстро, тараторя, сказала отцу, дернула его за рукав. Тот медленно повернул голову, и его тяжелый взгляд уперся в меня. Оценивающий. Недружелюбный.

– Доброй ночи, – сказал я, останавливаясь на почтительном расстоянии в три шага.

– Вот он, пап, – пролепетала Аня, ее голос дрогнул. – Это Саша. О котором я говорила.

Отец кивнул – резко, не меняя выражения. Складка между бровей стала еще глубже.

– Тимофей, – представился он. Голос был низким, хрипловатым, как бывает у тех, кто много курит или работает в пыли. – Так ты и есть тот самый, с площади?

– Я. Просто Саша.

– Просто Саша, – повторил он безо всякой интонации, будто пробуя слово на вкус. – Ладно. Откуда будешь? Кто родители? Где учился? Чем занимаешься, «просто Саша»?

Я приготовил ответы еще по дороге, пока шел сюда.

– Из детдома я. Никакого особого образования – только читать, писать, считать умею. Полгода назад меня взял на попечение хозяин одного трактира. Помогаю ему по хозяйству, с закупками, с охраной иногда, когда нужно груз сопровождать. Дела идут нормально. Живу отдельно, на свои деньги.

– Трактир? – переспросил Тимофей, прищурившись. – Какой?

– «Косолапый мишка». На Плотничьей, недалеко от реки.

Тимофей хмыкнул, кивнул. Не было похоже, что ему это название что‑то говорило, но был шанс, что он потом наведается в трактир к Червину. Его взгляд скользнул по моей одежде – простой, но качественной, – потом вернулся к лицу.

– Родственников совсем никаких? Ни дядь, ни теть?

– Нет. Не помню. Бросили, когда был совсем мелким.

– А планы какие? – Он сделал паузу, давая вопросу повисеть в холодном воздухе. – На жизнь. И на мою Аню?

Аня, стоявшая чуть сзади, явно сгорала от стыда: ее лицо было пунцовым даже в полутьме. Я посмотрел на нее, встретил испуганно‑извиняющийся взгляд, потом медленно перевел глаза обратно на отца.

– Серьезных планов пока не строю. Слишком рано. Все еще на ноги встаю, кров над головой, работа. Но… – Я сделал паузу, тщательно выбирая слова, которые звучали бы правдиво, но не как пустые обещания. – Аня мне очень нравится. Она добрая. Хотел бы проводить с ней время, гулять, если вы не против. Все будет прилично, честное слово!

Аня издала тихий, сдавленный «ох». Ее лицо стало таким красным, что, казалось, светилось в темноте.

Тимофей изучал меня еще несколько долгих секунд. Его глаза, будто сверлили меня насквозь, ища ложь, хвастовство, слабину.

Потом что‑то во взгляде смягчилось. Не до дружелюбия, но до терпимости. Суровая складка у рта немного разгладилась.

– Ладно. Детдом… дело известное. Не сахар. Работящий, говоришь?

– Да. Привык трудиться. Без этого никак.

– Вижу, одет прилично. Не оборванец. Руки… не барские, – он кивнул своим квадратным подбородком на мои ладони, видные из‑под рукавов куртки. Старые шрамы, свежие царапины, жесткие мозоли от топорища и бесконечных тренировок. – Только смотри, парень. Аня у меня одна. Жена умерла, я ее один растил. Необдуманных поступков не потерплю. Ни с ее стороны, ни с твоей. Чтоб все чинно, благородно. Понял?

– Понял.

– И чтоб домой – до пяти утра. Ни минутой позже. Проводишь до двери и марш отсюда.

– Обещаю.

Он кивнул еще раз, уже скорее для себя, повернулся к Ане, потрепал ее крупной, грубой ладонью по плечу.

– Гуляй. И веди себя прилично. Не позорь отца.

Развернулся и зашел внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Щель под ней погасла, скрыв желтый свет лампы.

Мы стояли секунду в полной, давящей тишине. Потом Аня выдохнула, и из нее вырвался целый поток слов:

– Прости за папу, он всегда такой, он просто волнуется, он хороший, просто…

– Ничего, – перебил я ее мягко. – Он прав. Справедливо все сказал.

Она улыбнулась, и это была улыбка чистого, детского облегчения. Я протянул руку, ладонью вверх.

– Пойдем? Пока еще праздник.

Она кивнула, положила свою небольшую ладошку в мою, и мы пошли обратно в сторону центра, где еще светились огни и слышалась музыка.

Гуляли долго. Сначала съели по горячему блину с медом из дымящегося лотка у ратуши. Масло текло по пальцам – сладко и обжигающе. Потом застряли у прилавка с играми: нужно было с трех попыток набросить деревянное колечко на горлышко бутылки.

У меня получилось лишь с третьего раза: колечко со звоном ударилось о стекло и зависло. Аня залилась таким звонким, чистым смехом, что я не мог не улыбнуться в ответ.

Потом была другая забава – лабиринт из натянутых на колышках веревок. Нужно было пройти его вдвоем, спиной к спине, не задев ни одной веревки. Мы запутались и сбились уже через пять шагов, но это было весело. Ее спина упруго упиралась в мою, и мы оба хохотали, когда очередная веревка зацепилась за ее косу.

Где играли два усталых скрипача и парень с маленьким барабаном, люди танцевали. Не парами, а просто хаотично кружились, хлопали в ладоши, подпрыгивали. И, как когда‑то на деревенском празднике меня вытащила в толпу танцующих соседская девочка Маша, так теперь я потянул туда же Аню.

– Давай!

– Я не умею! – уперлась она.

– Да никто не умеет! – рассмеялся я.

Как и тогда, поначалу мои движения были неуклюжими, не до конца попадающими в ритм, ноги путались. Аня тем более походила на деревянную – так смущалась.

Но ритм был простой, а смех других танцующих и в целом атмосфера – заразительны. Вскоре мы уже кружились, держась за руки, пока у меня не закружилась голова от смешения музыки, огней и этого странного, легкого чувства в груди. Аня отпустила мои ладони и закружилась сама, раскинув руки, а ее бурнус разлетелся вокруг, как крылья.

Время текло незаметно. Небо на востоке стало светлеть, переходя из черного в густой, холодный сизый цвет. Я поднял голову, отыскал глазами часы на башне ратуши – стрелки показывали без четверти пять.

– Пора, – сказал я, касаясь ее плеча.

Аня остановилась на середине фразы и кивнула, без возражений. Веселье в ее глазах сменилось тихой, понятливой серьезностью.

Мы пошли обратно, уже не торопясь, почти молча, прислушиваясь к тому, как город затихал. Улицы пустели, последние гуляки брели по домам: праздник сдувался, как воздух из лопнувшего шарика.

У лавки мы остановились на том же самом тротуаре. В окне на втором этаже по‑прежнему горел свет – Тимофей ждал, не ложась спать.

– Спасибо, – сказал я, поворачиваясь к ней. – Мне было очень хорошо. Лучше, чем я помню за долгое время.

Аня смотрела на свои валенки, потом медленно подняла на меня глаза. В них отражался бледный свет предрассветного неба.

– Мне тоже, – прошептала так тихо, что я почти прочитал это по губам.

И замолчала, будто что‑то обдумывая, борясь с собой. Потом, резко, почти порывисто, потянулась ко мне и поцеловала в щеку. Быстро, сухо, неловко. Ее губы были холодными от морозного воздуха, но прикосновение обожгло кожу, как раскаленное железо.

– До свидания, Саша!

Она развернулась и побежала, не оглядываясь. Дверь открылась, выпустив полоску желтого света, и тут же захлопнулась. Я остался стоять один в сизых сумерках.

Щека горела в том самом месте, где она коснулась. Я медленно поднял руку, прикоснулся пальцами к коже. Там было горячо.

Я простоял так, наверное, полминуты, не двигаясь, слушая, как в груди стучит что‑то тяжелое и быстрое. Потом на лице сама собой расползлась улыбка – широкая, глупая, непривычная, которую я не мог сдержать, даже если бы захотел.

Потом развернулся и пошел домой, к квартире Червина. Рассвет уже разливался по крышам, окрашивая их в пепельно‑розовый цвет, и в спящем городе пахло дымом от догоравших костров, чистым снегом и чем‑то еще – тонким, неуловимым запахом новой, зарождающейся надежды.

Глава 8

Алый шагал тяжело, устало, его грива и шея были мокрыми от пота, образующего тонкие белые дорожки на шерсти, несмотря на прохладный, влажный воздух ранней весны.

Я сидел в седле, чувствуя знакомую ноющую усталость в пояснице и плечах – результат двух дней в дороге и одного долгого, жестокого боя. За мной, растянувшись по грязной, разбитой колесами дороге, шли девять бойцов.

Десятый – Глеб, один из раненых – ехал на запасной, спокойной кобыле, придерживая здоровой левой рукой перебинтованную и зафиксированную на груди правую. Воздух пах сырой оттаявшей землей, талым снегом, конским потом и слабым, но едким дымком из труб дальних хуторов.

Вирр шел рядом с Алым, его мощное плечо почти касалось моего стремени. За два с лишним месяца он еще подрос и набрал массу, теперь в холке доставая мне до середины икры, даже когда я сидел в высоком седле.

Его движения стали плавнее, увереннее, исчезла последняя, едва уловимая щенячья угловатость. Когда он поворачивал голову, оценивая обочину, его янтарные глаза скользили по голым кустам и проталинам. Основное внимание было приковано ко мне. Он научился не отвлекаться на каждую птицу или шорох без прямой команды.

Мы возвращались с лесопилки «Сосновый Кряж» – в тридцати километрах к северо‑востоку от Мильска. Заказ поступил от лавочника Горшкова, который торговал лесом и стройматериалами и исправно платил Червонной Руке за крышевание.

Задача, которую он поставил, звучала почти анекдотично: «очистить территорию от бобров». На деле же это оказалась колония Зверей, каждый из которых был размером с крупного волкодава, с оранжевыми, долотообразными зубами, способными перегрызть сосновое бревно толщиной в мое бедро за минуту.

Помню, как, подходя к лесопилке, кто‑то из бойцов, кажется Жора, усмехнулся сквозь зубы: «Бобры? Серьезно?» Через десять минут, когда первый такой «бобер», двигаясь со скоростью, несообразной его бочкообразному телу, снес с ног Лексия и прокусил ему стальные кольца кольчуги на плече, оставив глубокий рваный след, весь смех разом кончился.

Никто не погиб – это было главным. Но двое вышли из строя. У Глеба клык прошел насквозь через предплечье, раздробив кость. У Степана – через ладонь. И хотя остальные бойцы оба раза успели добить бобров до того, как Звери дернули бы своими бошками, непоправимо разрывая ткани и мышцы, раны все равно были скверные.

Деревенский целитель, к которому мы их доставили в ту же ночь, лишь развел руками. Сказал, шансы, что руки восстановят прежнюю силу и ловкость, – пятьдесят на пятьдесят. Теперь они двигались в хвосте колонны – молчаливые, с землистыми, осунувшимися от боли и бессонницы лицами.

Я снова ощутил в груди знакомое, тяжелое чувство. Холодная, давящая ответственность. Это был мой отряд, который мне доверил Червин. Не первое мое самостоятельное задание, но первое с настолько серьезно пострадавшими бойцами.

Их травмы на моей совести. Моя вина: я недооценил скорость и координированность Зверей, как и другие, внутренне смеясь над перспективой СРАЖЕНИЯ с бобрами. Рассчитывал, что они будут тупыми и медлительными.

– Эй, Саш, – окликнул меня Лексий, шагавший прямо за крупом Алого. На его левом плече, поверх залатанной кольчуги, краснело большое пятно от вонючей целебной мази, прикрывающей укус. – А волка‑то твоего жалко отпускать. Привыкли уже, будто свой в отряде. И в бою помог.

Вирр, услышав про себя, повернул голову и фыркнул, выпустив струйку пара из ноздрей.

– Ему в лесу лучше, – ответил я не оборачиваясь, глядя на приближающиеся городские стены. – В городе он как в клетке.

Вирр за эти два с хвостиком месяца бывал в Мильске всего три раза. Каждый раз – в дубовом наморднике, который он ненавидел всем своим существом, постоянно пытаясь его содрать. И каждый раз – под шквалом пристальных, испуганных, а то и враждебных взглядов.

Нет, лес был его настоящим местом. Там он был хозяином, а не диковинкой или угрозой.

Впереди наконец вырисовались серые стены Мильска, местами подлатанные свежим, более светлым камнем. Ворота были распахнуты, у входа копошилась привычная очередь: телеги с товарами, пешие торговцы, несколько крестьянских семей. Я поднял правую руку вверх, сжав кулак, давая отряду немой знак приготовить пропуска и подтянуться.

Прямо перед самым въездом я остановил Алого коротким движением повода и спрыгнул на землю. Вирр сел сразу, без команды, ожидающе глядя на меня снизу вверх.

– Все, работа закончена, – сказал ему, расстегивая одну из потрепанных седельных сумок. – На сегодня свободен. Отдыхай.

Я достал оттуда большой, туго перевязанный бечевкой шмат говяжьей лопатки – килограмма на три. Купил у мясника перед самым выездом специально, уже тогда зная, что на обратном пути отпущу его. Бросил Вирру. Он ловко, почти изящно поймал тяжелое мясо на лету, сжал челюстями, даже не пошатнувшись.

– Возвращайся. Я приду через неделю. Может, и раньше, если будет возможность.

Он тявкнул сквозь набитый рот – звук получился глухим и деловым, – развернулся и мощными, пружинистыми прыжками помчался обратно вдоль дороги, к лесу. Его черная шерсть мелькнула между еще голыми серыми кустами, и через несколько секунд он скрылся из виду.

Я снова влез в седло, откинувшись назад. Кивнул знакомому стражнику у ворот. Тот, увидев наш потрепанный вид и раненого на лошади, лишь молча кивнул в ответ, даже не проверяя пачку пропусков, которую я протянул. Он махнул рукой, и отряд, понурый и усталый, втянулся под низкую каменную арку.

Дорога до «Косолапого мишки» заняла не больше двадцати минут. Город жил своей обычной утренней жизнью, но я почти не замечал улиц, мысленно прокручивая в голове будущий рапорт.

Нужно было четко отчитаться перед Червином. Объявить успешное выполнение задачи – лесопилка очищена. Доложить о потерях. Оценить и предложить размер компенсации Глебу и Степану, пока они не восстановятся. И обсудить стратегический вопрос: стоит ли брать дополнительные заказы от Горшкова в будущем. Все‑таки часть проблемы была в том, что он изначально не объяснил нам угрозу в полной мере.

Мы подъехали к знакомому зданию трактира. Бойцы начали расходиться – кто сразу домой, к семье, кто побрел внутрь, чтобы промочить пересохшее от дороги горло. Я привязал Алого к коновязи, похлопал его по влажной, горячей шее.

– Отдохни. Заработал свою порцию овса.

Потом развернулся и зашел в трактир, сразу направляясь к знакомой потайной двери. Вошел в кабинет, притворив за собой дверь. Червин стоял у книжного шкафа, изучая ряды корешков. Услышав скрип половиц под моими сапогами, он обернулся и сделал шаг навстречу.

И тут я неожиданно заметил разницу. Я больше не смотрел на него снизу вверх. Червин не был особо высоким мужчиной, и теперь наши глаза были почти на одном уровне. Его – на несколько сантиметров выше, не больше.

Я замер на мгновение, осознавая это. За четыре месяца, прошедшие с нашей встречи, я вытянулся, наверное, на добрых шесть сантиметров. Тело, постоянно подпитываемое концентрированным Духом из пилюль и прошедшее уже через двадцать позиций третьей главы, росло как на дрожжах, нагоняя упущенное в голодные детские годы.

Плечи стали шире, грудная клетка – глубже, костяк – тяжелее и крепче. В мутном стекле шкафа отражался уже не тот мускулистый и подтянутый, но при этом худощавый и немного несуразный парень, каким я пришел в город в прошлом году.

– Саша, – кивнул Червин. Его обычное скупое приветствие. – Ну что? Как лесопилка?

Я отчитался четко, по отработанной схеме, которую он же и привил: лесопилка «Сосновый Кряж» очищена, гнездовье бобров‑Зверей уничтожено, часть разогнана, работники подтвердили, что территория безопасна.

Никто из наших не погиб. Двое тяжело ранены – Глеб и Степан, с описанием характера травм. Требуется компенсация на лечение и время восстановления, а также, возможно, временная замена из числа претендентов, пока они не вернутся в строй. Червин слушал, молча кивая, его лицо было привычно сосредоточенным, деловым, без лишних эмоций.

– Молодец, – сказал он, когда я закончил, поставив точку. – Справился. Потери… такое бывает. Не ты виноват, а работа такая. О компенсации позабочусь, деньги на лечение выделю из казны. И насчет дальнейших заказов от Горшкова еще подумаем – стоит ли связываться. Как минимум за дезу с него стоит строго спросить.

Он сделал небольшую паузу, прошелся до своего массивного стола, оперся на него здоровой левой рукой. Потом повернулся ко мне снова, и его выражение сменилось – стало более отстраненным.

– Через четыре дня, – произнес он резко, без перехода от темы лесопилки, – большая сходка. Главы всех значимых банд Мильска. Я иду. Со мной – ты, Ратников, Роза и Клим. Будем представлять Руку.

Я кивнул, сразу обработав информацию. Розу я знал хорошо. Женщина лет сорока пяти, жесткая, немногословная, с лицом, изрезанным шрамами, – одна из немногих уцелевших столпов старой гвардии. Находилась на средней, стабильной стадии Сердца Духа. Клим – со стороны Ратникова, – такого же примерно уровня. Видел его пару раз на сходках – могучий, мускулистый, бородатый. Сам Ратников на начальной стадии Сердца.

Сам я, освоив двадцать из двадцати четырех позиций третьей главы книжечки, находился на поздней стадии Плоти Духа, что по силе было примерно сравнимо с хорошей, стабильной начальной стадией Сердца, возможно – с кем‑то на грани перехода на среднюю.

Белое пламя, которое я теперь мог разжечь почти по желанию (ключом все еще служили воспоминания об Ане, за последнее время постоянно пополнявшиеся, и уже далеко не только просто моментами прогулок и робких поцелуев), давало кратковременный прирост, с которым я, наверное, мог бы сравниться с очень хилой средней стадией.

До Розы и Клима я, возможно, еще не дотягивал, но Ратникова, уверен, смог бы задавить в открытом бою яростным напором и перерубить его напополам в итоге. Так что я был серьезной единицей, но брал меня с собой Червин, разумеется, не столько как бойца, сколько как своего сына.

– В чем причина? – поинтересовался я. – Обычно главы предпочитают решать территориальные или финансовые споры через доверенных посредников, через переговоры на нейтральной полосе. Личная встреча всех – это риск. Значит, повод должен быть весомым.

Червин посмотрел на меня пристальнее, его губы чуть тронуло что‑то вроде одобрительной усмешки. В его взгляде мелькнуло удовлетворение от того, что я задал правильный вопрос.

– А как ты думаешь? – переспросил он, откидывая ответ мне. – Почему вдруг все эти шакалы, которые в другой раз друг друга на нож бы посадили за лишний переулок, решили собраться за одним столом?

Объяснение больше не требовалось. Это была проверка. Но проверка не силы кулаков или скорости реакции.

Хороший лидер должен не только бить и командовать. Он должен видеть общую картину. Контролировать потоки информации, улавливать тренды и подводные течения. Предвидеть угрозы и возможности раньше, чем они станут очевидными для всех.

Червин, явно готовя меня, пусть и пока неофициально, на роль наследника, учил не только тому, как вести банду в бой, но и тому, как ею управлять в тишине кабинета.

Я перебрал в голове всю информацию, которая всплывала за последние недели. Поднял взгляд на Червина. Он уже сидел за своим столом, пальцы руки лежали на темном дереве. Лицо было каменным, без единой подсказки.

– Две причины вижу, – сказал я. – Первая: банда «Сизые Вороны». Из Морозовска.

Червин не моргнул.

– Их выдавили оттуда после того, как глава и половина верхушки погибли во внутренних разборках. Но по меркам Мильска они все еще очень сильны. Новый глава на пике Сердца Духа. За ним – трое на поздней стадии Сердца и еще немало на начальных и средних стадиях.

Я сделал короткую паузу. Для сравнения в нашей Руке один Червин был на поздней стадии Сердца, на средней стадии Роза и Клим, и еще пять человек, включая меня, на начальном Сердце.

Даже с учетом того, что Червонная Рука, так и не сумев полноценно восстановиться за два с половиной года после нападения даже с присоединением Ратникова и Стеклянного Глаза, оставалась на последнем‑предпоследнем месте по силе среди шести главных банд Мильска, сравнение было неутешительным.

– Если «Сизые Вороны» войдут в Мильск, придется отдать им лакомые куски влияния. Или нужно будет начинать против них войну, в которой мы можем потерять слишком много. Сходка глав – чтобы решить: пускать их или объединиться и вытеснить.

Червин медленно кивнул. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, не отпускал меня.

– Вторая причина: филиал аптекарского магазина Феррейна. Столичная сеть. Открывается в конце марта в районе Купеческой улицы.

– Откуда знаешь про Феррейна? – спросил Червин тихо.

– От Пудова, – признался я. – Уже месяц идет активный ремонт в том доме и привозят ящики с фирменной символикой. Феррейн будет обслуживать средний класс и богачей. Полностью взять под контроль такой престижный объект не выйдет – у них наверняка своя охрана и связи. Но начать брать «за спокойствие» – вполне. На сходке будут решать, кому достанется этот кусок. Чтобы не началась резня у их порога в первый же день.

Червин снова кивнул, и на этот раз уголки его рта дрогнули в легкой улыбке с оттенком удовлетворения.

– Хорошо. Обе причины верны. Ты в курсе обстановки. Это правильно.

Он глубоко вздохнул, и напряжение в его плечах, которое я раньше не замечал, слегка спало.

– Но есть еще один пункт в повестке. Третий. О котором пока не говорят открыто, но который всех беспокоит даже больше, чем Вороны или аптека.

– Третий повод? – спросил я, удерживая лицо нейтральным, но внутри все уже насторожилось.

Червин откинулся в кресле, и оно тихо скрипнуло под его весом.

– Зверь. В семидесяти километрах к северо‑востоку. Лес за рекой Сиверкой.

Он сделал паузу, давая словам осесть, его взгляд был прикован ко мне, оценивая первую реакцию.

– И не просто Зверь, а на уровне Низшего Камня Духа – это сила, сопоставимая с Магом Второго Круга.

Я почувствовал, как холодная капля пробежала по спине. Маг Второго Круга. В роду Топтыгиных таких, если память не изменяет, было от силы трое‑четверо. Живая артиллерия и последний аргумент в любой серьезной разборке.

– Один? – уточнил я, хотя по тону уже знал ответ.

Но нужно было услышать детали.

Червин коротко, невесело, усмехнулся – уголок рта дернулся вниз.