Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 69 (всего у книги 77 страниц)

Внутренние спарринги в классе А Селезнев устраивал раз в неделю, и, так как ни у меня, ни у Натальи очевидно не было соперников, мы всегда оказывались в паре.

Каждый из трех боев за декабрь я помнил отчетливо до деталей. Каждый раз мы показывали друг другу что‑то новенькое, каждый раз я с огромным трудом сводил бой к ничьей и каждый раз уходил, уверенный, что она не показала всего.

Прогрессировала она с той же сумасшедшей скоростью, что и я. А с учетом того, что мой прогресс был обеспечен миллионным наследием в виде камней Духа, при наличии которых Практики могли развиваться куда быстрее Магов, ее ужасающий талант только лишний раз подчеркивался.

К концу последнего учебного дня двадцатого декабря я, вернувшись с последней в этом году лекции, подвел итог.

Подняться с нынешним уровнем знаний на сорок‑пятьдесят позиций в общем рейтинге мне, скорее всего, будет несложно. Но нужны шестьдесят четыре позиции.

Трезво оценивая себя, я понимал: даже если всю оставшуюся неделю буду зубрить без остановки, подняться до шестьдесят пятой позиции смогу, только если мне очень повезет на экзаменах с билетами. А полагаться на удачу, когда на кону весь план ближайшего полугодия, я не мог себе позволить.

Был, впрочем, второй путь.

Первое место на практическом экзамене.

Практические баллы «весили» куда больше теоретических. Второе место практики обеспечило мне сто двадцать девятое место общего зачета при том, что по теории я был триста семидесятым.

Первое место на практике гарантированно поднимет общий балл настолько, что даже с текущим уровнем теории место в общем рейтинге выйдет выше шестьдесят пятого.

Только первое место по практике означало победу над Натальей. Честную, чистую победу. Так, чтобы у Селезнева не было ни секунды сомнения, кому отдать высший балл.

оложил руки на стол ладонями вверх. Это были руки сегодняшнего меня.

И сегодняшний я Наталью гарантированно победить не смогу. Это я знал твердо. Ничью – выдам. Победу – нет. Чтобы ее победить, нужно перестать быть сегодняшним собой. И сделать это так резко, чтобы опередить ее рост с большим отрывом.

Сейчас я был на восьмой позиции главы Тела Духа. До первого серьезного прироста силы две позиции, девятая и десятая, так как замыкание десятой, в отличие от предыдущих, будет не просто очередным шажком внутри главы, а полноценным переходом на начальную стадию Тела Духа. И вот тогда я Наталью почти наверняка побью.

До экзамена неделя. Девятая и десятая позиции займут если не все это время, то точно бо́льшую его часть, так как мне потребуется еще немало времени на стабилизацию энергии после первого прорыва.

Если буду зубрить, я продвинусь по теории и с некоторым шансом, если повезет на экзамене, попаду в шестьдесят пять лучших даже при втором месте практики.

Если буду тренироваться и прорвусь, то одолею Наталью и гарантированно попаду снова в класс А.

Но если буду тренироваться и не прорвусь, то выхожу на экзамен без преимущества, а также без подготовки по теории. И тогда шестьдесят пятое место гарантированно уйдет у меня из‑под носа.

Первое – шанс. Второе – все или ничего.

Варианта было два, но на самом деле для меня, как бы ни обдумывал это, выбора не было. Я добрался сюда не благодаря «может быть». И дальше не собирался полагаться на стечение обстоятельств.

Перед затворничеством сходил к Пудову и ребятам. Я и так их не видел неделями, но они хотя бы сами иногда приходили, просто чтобы убедиться, что у меня все в порядке, и сообщить, что все хорошо у них. Но теперь я должен был предупредить, что меня нельзя беспокоить ни при каких обстоятельствах.

Конечно, все всё поняли и никаких претензий не было, тем более что Нину и остальных ждали свои экзамены. В отличие от моих, их экзамены не влияли на то, останутся они или нет. Но в случае получения высоких результатов, они могли рассчитывать на дополнительные часы занятий и ресурсы, так что никто не отлынивал.

И естественно, нужно было передать Вирра на попечительство лесникам. Мне было откровенно стыдно за то, насколько мало времени я с ним проводил за эти четыре месяца. В последние дни даже начал пускать его спать в кровать, чтобы хоть как‑то компенсировать ему свое отсутствие.

Но к сожалению, я ничего не мог с этим поделать. У меня были обязательства и планы, которые просто не имел права нарушить. И хотелось верить, что Вирр понимал: я провожу с ним все меньше времени не потому, что разлюбил. Ну, он был умным мальчиком. Думаю, понимал.

Я вернулся в апартаменты к восьми вечера двадцатого числа. Взял у слуг и повесил на дверь снаружи одну из заранее заготовленных ими табличек «Не беспокоить до 27 декабря». Очевидно, не я один собирался шпарить без устали до самых экзаменов.

Достал из сейфа мешочек с камнями, прошел в тренировочный зал. переодевшись в тренировочную одежду.

Сев, закрыл глаза и сделал три глубоких вдоха, три ровных выдоха. На четвертом направил Дух в почки – девятая позиция. Параллельно закинул в рот половинку Низшего камня Духа.

Часы не отслеживал. Окно в зале было закрыто плотной шторой, чтобы не отвлекаться на смену света. Только часы на стене отсчитывали время, позволяя мне самому решать, когда узнавать, сколько уже прошло.

Утро двадцать первого, день, вечер. Утро двадцать второго, день, вечер, ночь…

В пять утра двадцать третьего девятую позицию получилось взять. Но это было только начало. Я позволил себе несколько часов поспать, потом помылся, переоделся в чистое. Сел в позу медитации. Теперь мне нужно было успокоить энергию в теле, чтобы приступить к десятой позиции – настолько быстро, насколько только возможно, иначе никакого прорыва мне не видать.

День двадцать третьего, вечер, ночь. Двадцать четвертое. Двадцать пятое…

К десятой позиции приступил ранним утром двадцать шестого числа. До начала экзаменов оставалось лишь чуть больше двух суток. С учетом того, сколько я потратил на девятую, которая была куда проще, казалось, что все уже потеряно. Но у меня еще были варианты.

На этот раз я закинул в рот сразу целый Низший камень. Спустя шесть часов, когда его энергия иссякла, закинул второй. Еще через шесть часов – третий. К вечеру двадцать седьмого ничего не осталось уже от шести Низших камней, при том что обычно на один прорыв мне хватало половинки.

Дело было не в том, что объем энергии для десятой позиции настолько вырос. Но стена этого прорыва была куда крепче, и огромная часть энергии уходила, считай, в пустоту, лишь немного продавливая для меня эту стену.

Когда кончилась энергия шестого, стало окончательно понятно, что такими темпами ничего не достигну. Я достал из мешочка один из Малых камней.

Энергия в нем была другая. Это чувствовалось даже сквозь ладонь. Больше, но и плотнее. Не собираясь обдумывать это дольше простого «я сделаю это, потому что иначе – провал», – закинул Малый камень в рот и проглотил.

Поток ударил с первой секунды, по всему телу. Плотный, пульсирующий. С тем диким, звериным оттенком, который был мне знаком по тому времени, когда я, еще на Плоти, проглотил Низший Камень лиса.

Впрочем, сейчас я все‑таки был куда крепче. Тело выдержало напор, меня не отправило в нокаут, я все еще контролировал ситуацию. И стена десятой позиции, за тридцать шесть часов продавленная где‑то на две трети, за следующие полчаса поддалась еще процентов на пять.

Час, может, полтора я держался. Изо всех сил, направляя энергию Малого камня на прорыв.

Но затем тело все‑таки перестало справляться. Мышцы, связки, кости – плотный, дикий поток Малого камня для них оказался слишком велик.

Я почувствовал, как что‑то начало ломаться. В правом плече потянуло, как перед разрывом. В нижних ребрах нехорошо заскрипело. В спине у поясницы появилась наплывающая боль.

Понял, что не удержу, если не выпущу энергию Малого камня наружу, не стравлю давление. Но тут – без моего ведома, не дожидаясь, пока что‑то решу, – вмешалось то, чего я меньше всего ждал.

Дух Зверя у меня в голове.

Тот плотный узелок в самой глубине мозга, который до этой минуты только обострял мне чувства и реакцию, сейчас вдруг ожил по‑другому. Я физически почувствовал, как он раскрылся, словно губка в воде, и начал жадно пить.

Не весь поток, а ровно ту часть дикой энергии Малого камня, какую тело уже не могло держать. Узелок втягивал ее в себя, оставляя моему телу столько, сколько оно еще было способно принять.

Сам Дух Зверя при этом – я это тоже чувствовал – стал быстро увеличиваться. Прорыв по десятой позиции возобновился.

Но при этом я начал понимать, что в голове происходит нечто, совсем мне не известное.

Сгусток в моем мозгу принимал в себя больше, чем когда‑либо раньше. И он рос – резкими, рваными толчками.

С одной стороны – ладно. С другой, возникла проблема: это была энергия диких Зверей, а не ровный человеческий Дух. Меня начало мутить от самого этого присутствия в собственном мозгу.

Мысли начали сжиматься. «Что я делаю», «где я», в конце концов даже «кто я» – понимание этого постепенно отваливалось, оставляя только одно слово.

Прорыв.

Дальше – серая мгла.

Я смутно сознавал, что мое тело делает что‑то. Не то чтобы я командовал – просто слышал это. Где‑то в этой мгле трещало дерево, глухо отдавались удары о стену, что‑то падало, что‑то билось. Я через серый туман догадывался, что это, видимо, я бью что‑то в этой комнате. Манекены, стойки, стены – что‑то.

Боли не чувствовал. Ущерб обстановке мне был безразличен. Среди серого тумана в голове был ровно один светлый угол.

Прорыв.

Я держал это слово как якорь, не давая себе утонуть в серости.

Сколько это длилось, я не знал. Может, час, может, ночь или же минуту. Время в этой мгле перестало идти равномерно: были участки, в которых проходили доли секунды, и были участки, в которых как будто проваливался в пустоту на целую вечность.

Я слышал собственное хриплое дыхание, собственный звериный, низкий рык. И держал внутри только одно.

Прорыв.

Прорыв.

Прорыв.

И прорыв пришел.

Глава 11

Это я почувствовал сразу.

Десять частей моего тела оказались равномерно пропитаны Духом. И тут же само тело претерпело первую трансформацию из четырех, ожидающих меня.

Мышцы стали еще сильнее, кости – еще прочнее, связки – еще более упругими и гибкими, органы – более устойчивыми. И на этот раз уже не только кости, но и весь я стал в буквальном смысле плотнее. Не знаю, как это работало, но готов спорить, что, встав сейчас на весы, увижу плюс десять килограммов или около того.

Начальная стадия Тела Духа. Первый полноценный прорыв в этой главе.

Но даже это было не самым главным, что произошло.

Главное я почувствовал в голове: Дух Зверя сейчас заканчивал собственное превращение.

Узелок начал распадаться, но не разрушаясь, а распределяясь. Плотно собранный в одной точке моей головы комок стал растекаться ровным слоем по всей ткани мозга, по каждой извилине. Как чернила по чистой бумаге.

И эта картина была мне знакома. Ровно так же в свое время в лесах под Шуйском, после того как я скормил Вирру пару пучков духовных трав, рос его Дух, когда он совершал прорыв со Сбора Духа на Рост Духа.

Дух Зверя в моей голове сейчас проходил собственный прорыв на новую ступень. До сих пор он находился на Сборе, а сейчас, в эту секунду, становился Ростом.

Я медленно открыл глаза.

Первое, что увидел, – пол в щепках. Деревянные обломки, опилки, осколки. Две стойки с учебным оружием были перевернуты, тренировочные муляжи валялись по углам, обмотанные сорванной с них кожей.

Обвел взглядом стены. В трех местах – глубокие следы ударов кулаком. На правой стене – ровная царапина, как от лезвия.

Посмотрел на свои руки. Костяшки правой – в крови, кожа на двух из них сорвана почти до мяса. Левые в порядке, но на левом предплечье – длинная ссадина. На груди – темное пятно. Я не сразу сообразил откуда, пока не провел языком по губам – губа была рассечена, во рту стоял привкус железа.

В голове будто щелкнуло. Прорыв Духа Зверя завершился. Раньше я ощущал его как присутствие в одной точке. Где‑то в глубине, ближе к затылку. Узелок, который, если я хотел, можно было чуть приоткрыть, и тогда чувства обострялись.

Сейчас он ощущался везде. И эффект был совсем другой.

Я попробовал просто подумать, без всякой задачи. Не о чем‑то конкретном – просто запустил у себя в голове цепочку мыслей. Например, что я вижу и понимаю, что у меня в зале все разнесено; что мне предстоит как‑то объяснить это слугам; что понятия не имею, какой сейчас час и какое сегодня число; что Вирра я отдал лесникам на неделю; что впереди экзамен, где он будет проходить, какой у нас порядок захода в зал для экзамена; что Селезнев обычно зовет парами по фамилиям…

Все эти мысли пришли и ушли с такой скоростью, что самому стало не по себе. Они шли одна за другой – не путаясь, не цепляясь друг за друга. Связи между ними замыкались сами, охотно, без хаоса и сопротивления.

Голова была ясная. Будто кто‑то смазал внутри в нужных местах. И это после трех дней без сна. После семи дней затворничества. После того, что я только что прошел.

Попробовал, просто чтобы понять, могу ли я с ним что‑то сделать, вытолкать Дух Зверя из головы. Изгнать его. Раньше, когда он был просто сгустком энергии, я имел четкое понимание, что смогу это без труда.

Ничего не произошло.

Я почувствовал ясно: он теперь не «лежит» где‑то у меня в голове, а вплавлен в нее. Стал ее частью. Это уже не инородная коробочка, которую можно открыть и закрыть. Это новая ткань, которая срослась с моим мозгом так, что разделить их нельзя. Убрать его – означало бы вырезать часть себя. Часть, которой моя голова уже привыкла думать.

Внутри коротко мелькнул страх потери контроля. Под воздействием Духа Зверя я только что разнес весь тренировочный зал и чудо, что не разбил окно и не выскочил на улицу.

Я не помнил, что делал, не контролировал себя. А что будет, если Дух Зверя – теперь, в стадии Роста – однажды окажется сильнее, чем моя воля?

Сделал длинный вдох, длинный выдох. Потом еще. Внутри все было ровно: Дух Зверя, вопреки моим мыслям, стал будто бы даже более подконтрольным и послушным.

Медленно выдохнул еще раз. Оставалось его только принять и затем убедиться, что ситуации, в которой он сможет вырасти быстрее меня, не случится никогда.

Я поднялся, подошел к окну и отодвинул шторы. На улице была глубокая ночь, явно за полночь. До экзамена оставалось несколько часов.

Разделся, ушел в ванную, залез под душ и долго стоял там.

Вода была горячей, потом – обжигающей, потом – холодной, и снова горячей. Я смывал с себя пот, кровь, пыль, опилки и остатки дикости. Мыло щипало мелкие ссадины, но это была мелочь. Голову подержал под струей отдельно – дольше всего.

В спальне достал чистое белье, чистую повседневную форму на завтра, проверил, чтобы китель был отутюжен. Положил все на комод. Завел механический будильник на пять утра и сел на край кровати.

Бок не ныл, плечо тоже, голова не давила. Лег на спину, положил ладони ровно вдоль тела и закрыл глаза.

Начальная стадия Тела Духа. Сейчас я прямо не мог дождаться тридцатого числа и практического экзамена. Хотелось понять, какого уровня достиг. Интересно, сколько крови я смог бы пустить Марку сейчас? И смогу ли использовать против Натальи тот стиль, который разрабатывал три последних месяца?

Что же, скоро я это выясню.

Утро двадцать восьмого декабря началось с гула голосов в коридоре.

Я проснулся по будильнику в пять утра и понял, что спать больше не хочу, несмотря на все произошедшее. Голова была легкая, готовая к работе. Дух Зверя, вплавленный в ткань мозга, также был готов к работе и будто бы даже просил себя чем‑то нагрузить.

Умылся, оделся, пошел в общую столовую. Время было раннее – без четверти шесть, – но половина А класса первого курса уже сидела за столами.

Но не ела – зубрила.

Над тарелками с нетронутой кашей были развернуты конспекты, учебники, исписанные листы с формулами. Кто‑то бубнил себе под нос определения. Кто‑то судорожно листал записи, водя пальцем по строчкам. Одна девушка сидела над раскрытой тетрадью, закрыв лицо руками, и ее плечи мелко тряслись.

Я взял поднос, набрал завтрак – кашу, хлеб, масло, стакан горячего чая, – сел в дальнем углу и спокойно поел. Каша была пшенная, густая, с молоком. Хлеб – свежий, ржаной, с хрустящей коркой.

В академической столовой кормили хорошо, и за четыре месяца я к этому привык, хотя иногда ловил себя на мысли, что такой завтрак в Мильске стоил бы дороже, чем иной рабочий зарабатывает за день.

Есть хотелось зверски, после того как я фактически целую неделю питался одной только энергией, однако передать тоже не стоило. Сытый желудок и острый ум были несовместимы. Яков с подносом и стопкой конспектов подсел напротив. Лицо бледное, под глазами – тени.

– Не спал? – спросил я.

– Часа четыре. – Он откусил хлеб не глядя. – Интегралы зубрил всю ночь. Один хрен не влезают в башку.

– В последний момент не влезут тем более.

– Знаю. – Он криво усмехнулся. – Но надо же что‑то делать. Сидеть и смотреть в потолок – совсем дурь.

Я кивнул. Его логику можно понять. Когда не контролируешь результат, хочется хотя бы контролировать процесс. Иллюзия деятельности лучше, чем честное бессилие.

Мне, однако, эта иллюзия была не нужна. Я отпустил ситуацию, когда понял простую вещь: я выучил столько, сколько мог за четыре месяца, и одна бессонная ночь или тем более зубрежка за завтраком этого не изменит. Либо хватит, либо нет. Единственное, что я мог контролировать – собственную голову. А голова работала лучше, чем когда‑либо.

* * *

Без пяти восемь мы стояли у дверей главной аудитории. Весь класс А первого курса. Кто‑то переминался с ноги на ногу, кто‑то листал конспекты, кто‑то стоял с застывшим лицом, уставившись в одну точку.

Наталья – у стены, одна, без конспектов, с прямой спиной и выражением лица, которое не менялось ни при каких обстоятельствах. Будто экзамен был для нее не более тревожным событием, чем обед.

Дверь открылась, Селезнев вышел, оглядел нас поверх очков и молча кивнул. Мы вошли.

Только‑только поднявшееся из‑за деревьев зимнее солнце лежало алыми косыми полосами на каменном полу. На каждом столе – лист бумаги и ручка. На кафедре – стопка перевернутых билетов.

– Порядок вам известен, – сказал Селезнев, стоя с папкой у кафедры. – Четыре билета на предмет. Берете, готовитесь. Конспекты на время подготовки разрешены, на время ответа – нет. Отвечаете устно мне и ассистенту. Вопросы?

Никто ничего не спросил. Все и так знали.

– Первый предмет – русский язык и словесность. Начинаем.

К полудню я сдал два предмета.

Русский прошел ровно. Правописание, грамматический разбор, сочинение‑рассуждение, анализ текста. Ничего запредельного. На стилистике попался вопрос, где я не знал точного определения одного из терминов, – обошел описательно, выстроив ответ из того, что понимал. Селезнев промолчал, пометил что‑то в журнале.

Математика оказалась интереснее. Три первых билета я разобрал без конспекта. Сел, прочитал условия, и решения сложились сами. Не мгновенно, но быстро – куда быстрее, чем должны были.

Именно тут я впервые по‑настоящему прочувствовал разницу.

Раньше, до прорыва Духа Зверя, я вертел условие в голове подолгу. Перебирал подходы, возвращался, пробовал заново. Мог просидеть над задачей десять минут, прежде чем нащупать верную цепочку.

Сейчас правильный ход рассуждений находился за секунды. Не потому, что задачи стали легче или я вдруг стал умнее – они были те же, того же уровня сложности для меня. Но мозг обрабатывал их иначе. Чище, без лишних петель, без того вязкого тумана, который раньше заставлял перечитывать условие по три раза.

Это было похоже на то, как если бы раньше я шел по колено в грязи, а теперь – по твердой дороге. Ноги те же, расстояние то же, но больше ничего не мешает.

Четвертый билет, впрочем, оказался за пределами моих знаний. Интегральное исчисление – то самое, про которое говорил Яков. Это было сильно глубже того, до чего я успел добраться.

Дух Зверя ускорял и упрощал мышление, но не создавал знаний из воздуха. Я разобрал первые два действия, показал ход рассуждений, а дальше честно сказал, что не знаю.

Ассистент кивнул. Селезнев пометил в журнале.

После обеда – физика и история.

Физику вытянул лучше, чем ожидал. Один из билетов попался по оптике, которую я зубрил самой последней, перед тем как закрылся для прорыва. Формулы легли как по маслу.

И тут снова странность: то, что раньше требовало усилий вспомнить, теперь просто четко лежало в памяти, словно я читал конспект не больше недели назад, а всего час.

Историю ответил крепко, но без блеска. Даты и события отлетали от зубов, но в двух билетах из четырех вопросы оказались не на знание фактов, а на анализ причин и следствий. И тут мои ответы оставляли желать лучшего.

Не хватало того фона знаний и пониманий, который у дворянских детей формировался с детства: домашние библиотеки, разговоры за ужином, наставники, годами вбивавшие в них понимание исторических процессов.

* * *

К восьми вечера двадцать восьмого декабря первый экзаменационный день закончился.

Я вышел из корпуса в холодный вечерний воздух и глубоко вздохнул от облегчения. Я ответил куда лучше, чем рассчитывал. Не блестяще. Не на уровне тех, кто учился всю жизнь. Но крепко. И точно знал, чему обязан.

Без Духа Зверя я увяз бы в половине билетов. Не по глупости, а потому что четыре месяца – это четыре месяца, и пробелы за всю предыдущую жизнь ими не закроешь.

М‑да. Кто бы знал, что прорыв на начальное Тело Духа окажет такой эффект?

Вечер провел в комнате. Пробежался по конспектам оставшихся экзаменов: естествознание, правоведение, магическая теория. Не зубрил, не перечитывал судорожно, а листал, освежая структуру. К десяти закрыл тетради, выключил свет и ег.

* * *

Двадцать девятого декабря экзамены продолжились.

С утра – два оставшихся предмета: естествознание и основы правоведения. После обеда – магическая теория.

И тут атмосфера в аудитории изменилась. Магическая теория была зверем совершенно другого вида по сравнению с обычными предметами.

Четыре месяца лекций, где каждая вторая фраза содержала термин, не существовавший в обычном языке. Классификация Духа. Принципы формирования Кругов. Теория Вен и Сердца. Взаимодействие Духа с материей. Законы резонанса. Основы рунного письма. И еще добрая сотня тем, каждая из которых была отдельным миром, а все это нужно было усвоить за один семестр. Я видел, как даже лучшие студенты класса А побледнели, когда Селезнев разложил на кафедре билеты.

Яков, сидящий через два стола, сглотнул так громко, что я расслышал.

Наталья сидела спокойная, как камень.

Я вытянул четыре листка и прочитал.

Первый: классификация стихий и их взаимодействие с Духом. Это я знал неплохо. Тут сказывался практический опыт использования «Открытого огня», хотя на фоне тех, кто использовал стихийную магию в качестве основной, я и оставался дилетантом.

Второй: теория формирования Первого Круга. Знал. Не идеально, но связно.

Третий: принципы рунной стабилизации в стационарных конструкциях. Я помнил общую схему, но детали расплывались и шанс, что отвечу хотя бы связно, был в лучшем случае пятьдесят на пятьдесят.

Четвертый: влияние внешних источников энергии на прорывы между стадиями Духа.

Я прочитал формулировку и усмехнулся. Влияние внешних источников на прорывы.

Камень Духа Зверя, размолотивший мое тело и протащивший его через три стадии за сутки. Прорыв на пик Костей в полевых условиях, под давлением чужой, дикой энергии, которая едва не разорвала мне мышцы. Дух Зверя, впаявшийся в мозг и изменивший сам способ мышления. Я мог бы рассказать о внешних источниках и прорывах столько, что хватило бы на отдельную лекцию.

Но рассказывать об этом, разумеется, нельзя. Так что ответил по учебнику – аккуратно, в рамках стандартной теории, ни словом не выходя за границы конспектов.

К пяти вечера магическую теорию сдали все. Кто‑то – с облегчением, кто‑то – с бледным лицом и руками, которые тряслись так, что их нужно было прятать в карманы. Одного парня из задних рядов я заметил у окна после ответа: он стоял, уперев лоб в холодное стекло, и плечи его мелко дрожали.

Селезнев собрал журналы, кивнул ассистенту.

– Результаты – первого января, на стенде. Свободны. Практический экзамен – завтра в восемь. Восточный зал. Приходите в боевой форме и с оружием.

Он не сказал «удачи» – не его стиль.

* * *

Я вышел из корпуса. После магической теории были менее значимые предметы вроде астрономии, где запоминать надо было меньше, и время на ответы, соответственно, тоже сокращалось

Вечер двадцать девятого стоял тихий и морозный. Крупные звезды висели в черном небе, и от них казалось, что воздух над академией стал чуть светлее. Студенты расходились группами, и голоса звучали иначе, чем утром: уставшие, приглушенные, но с нотками облегчения. Теория позади. Осталась практика.

Я свернул не к общежитию.

В голове было тихо и ясно. Два дня экзаменов не вымотали меня так, как следовало. Больше десяти предметов и сорока билетов – раньше после такого я лежал бы пластом с гудящей головой и пустым взглядом в потолок. Сейчас усталость сидела в теле: ноги, спина, плечи, затекшие от долгого сидения за столом. А голова работала все так же ровно.

Лесопарк в этот час пустовал. Тропинки были расчищены, снег лежал по обочинам аккуратными бортиками. Фонари горели через один – зимний режим. И тихо. Только хруст снега под ботинками, и где‑то далеко – треск ветвей.

Я шел к знакомому месту. Поляна у ручья, невысокий плетень, навес с сеном. Лесники привыкли к Вирру и держали его тут, подкармливая мясом, которое я оплачивал со студенческого счета.

Вирр, которого я не видел уже больше недели, с того момента, как начал двойной прорыв, почуял меня раньше, чем я его увидел – издалека услышал его радостный лай, стремительно приближающийся ко мне.

Дух Зверя в голове вдруг отозвался. Коротким, ровным импульсом – так вибрирует натянутая струна, когда рядом дергают другую. Что‑то, чему я не знал названия, потому что раньше этого канала просто не существовало.

Я остановился посреди тропинки, не шевелясь, боясь спугнуть это ощущение.

Раньше Дух Зверя реагировал на опасность, на близость диких Зверей, на резкий всплеск напряжения. Но не на Вирра. Волка я знал обычными чувствами – видел, слышал, чуял его запах, ощущал тепло рядом.

Сейчас я почувствовал его Духом. И не просто присутствие. Я точно знал, где он: метрах в восьмидесяти, чуть левее тропы, за густым ельником, стремительно приближается ко мне.

Оттуда донесся короткий, низкий приветственный рокот. Не вой или рык, а горловой звук, который я от него слышал только в моменты крайнего возбуждения. Он тоже почувствовал меня.

Через полминуты он выскочил из‑за елей. Черная тень на белом снегу – стремительная, бесшумная, легкая. Подбежал, встал передо мной. Хвост ходил из стороны в сторону, глаза горели янтарем в свете далекого фонаря.

– Привет, – сказал я, запуская руки в густую шерсть на загривке.

Он ткнулся мордой мне в грудь, сопя. Отстранился, посмотрел в лицо – проверяя, тот ли я, – и, убедившись, принялся облизывать руки и подбородок горячим, шершавым языком.

Я позволил ему немного надо мной поиздеваться в качестве компенсации за дни разлуки. Потом сел прямо на снег. Вирр, поняв, что поцелуйчики кончились, лег рядом, прижался боком, положил тяжелую голову мне на колени. От него шло тепло – ровное, глубокое, пробивавшее даже через ткань.

Минут десять мы просто сидели. Я чесал ему за ухом, он довольно посапывал. Вокруг стояла полнейшая тишина. Ни студентов, ни голосов, ни шагов. Только далекий треск сучьев под весом снега и тихое журчание незамерзшего ручья.

И в этой тишине, углубляя и расширяя ощущение моего лохматого друга, я в какой‑то момент уловил его… самосознание?

Ощущения Вирра, донесшиеся словно через толстую стену: различимые, но не мои. Спокойствие, легкая сонливость, довольство, радость от воссоединения с собратом.

Дух Зверя в моем мозгу и Дух Вирра были одной природы – собственно, у меня в голове тоже был его дух. И похоже, теперь, когда его и мой Дух встали на одну стадию, этого оказалось достаточно, чтобы сформировать прямую связь.

Это было настолько же странно, насколько и поразительно. Причем, я это понимал, он меня тоже ощущал. Просто для него, уж не знаю почему, в этом не было ничего необычного, будто мы всю жизнь обменивались мыслями.

Я решил проверить, насколько далеко это может зайти. Мысленно проговорил: «Вирр, встань». Ничего. Волк лежал, глядя на меня с выражением спокойного непонимания.

Попробовал иначе. Не слова – ощущение. Подъем, движение вверх, необходимость подняться. Не приказ, а толчок, направленный в ту область, где его Дух откликался на мой.

Вирр дернул ухом, поднял голову, помедлил немного, будто обдумывая, следовать ли сигналу, но все‑таки встал.

Совпадение? Я подождал минуту. Он стоял, помахивая хвостом, глядя на меня. Я послал другой импульс: покой, вниз, расслабление. Вирр опустился на снег, обратно мне на колени.

Третья попытка. Ощущение: ко мне, близко, подойти. Он поднял голову и коротко лизнул меня в лицо.

Это работало. Не через слова, ведь животные, и Звери в том числе, не владели речью в человеческом понимании. Через общие идеи, состояния, направления. Грубый язык – без нюансов, без полутонов. Не телепатия, а скорее что‑то вроде азбуки, где вместо букв были толчки ощущений.

Попробовал сложнее. Мысленно выбрал конкретную ель, метрах в двадцати, и послал ощущение: туда, двигайся, это направление.

Вирр поднял голову, посмотрел на меня, потом повернулся, глянул в сторону ели и, наконец, пошел. Не побежал, а именно пошел: неуверенно, останавливаясь, оглядываясь на меня.

Когда дошел до ели, становился, посмотрел на меня с вопросом, мол: «Ну и зачем это надо было? Я так хорошо лежал». Я послал: назад, ко мне. Вирр развернулся и потрусил обратно.

Следующие полчаса ушли на тестирование границ.

Расстояние имело значение. Метров до пятидесяти сигнал шел четко, на восьмидесяти – слабел, размывался. Дальше – обрывался, и Вирр просто стоял, не понимая, чего от него хотят.

Сложные команды не проходили. Когда я попытался передать «обойди дерево слева», Вирр остановился и посмотрел на меня с вежливым непониманием, чуть склонив голову набок.

Некоторые команды он не выполнял не потому, что не понимал, а потому что не хотел или ему было банально лень. Так что это было не принуждение, а скорее просьба.

И еще – ментальная усталость. К концу получаса я чувствовал ее отчетливо: тупое давление в висках, как после слишком долгого чтения мелким шрифтом.

Но сам факт того, что это работало, менял расклад.