Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 71 (всего у книги 77 страниц)

Глава 13

– Пока не думал, – сказал я. – А что, есть какие‑то идеи?

С первого марта студенты, по желанию, могли покинуть академию на срок до двух месяцев для участия в боевых операциях. Миссии подбирались и утверждались академией, но были совершенно реальными: устранение бандитских лагерей, охота на Зверей, добыча редких духовных трав и так далее.

Все задания должны были проходить на территории Вяземского владения – земель вокруг уездного центра, подконтрольных непосредственно Вязьме, а не контролирующихся через волостные центры вроде Шуйска.

И на самом деле, Вяземское владение было по площади меньше большинства волостей, так как с трех сторон ограничивалось Стенами. Но в том числе поэтому на этих землях было куда больше и Зверей, и духовных трав, а маленьких деревень вроде моей родной почти не существовало, потому что такие места было невозможно нормально оборонять.

К тому же «меньше» волости не значило, что владение маленькое. Это все равно была огромная территория, путешествовать по которой в полной безопасности и спокойствии мог разве что Маг Круга.

Успешное выполнение заданий весенней практики давало дополнительные баллы к годовым экзаменам, и баллы немаленькие. Но за время отсутствия накапливалось столько пропущенных лекций, что большинство студентов предпочитали не рисковать. Особенно первокурсники, у которых и без того хватало проблем с теорией.

Но Наталья, значит, планировала идти. И спрашивала, пойду ли я.

– Списка миссий пока нет в общем доступе, но я видела. И там есть одна, в которой обязательно хочу принять участие.

– И приглашаешь меня?

– Пока нет. – Ее честность иногда была даже немного обидной.

– Тогда почему спрашиваешь о моих планах?

– Потому что если ты откажешься, то не будет смысла возвращаться к этому разговору потом.

Логично.

– Не отказываюсь. Если это что‑то настолько тебя заинтересовало, то я более чем хочу поучаствовать.

– Хорошо. Когда официально объявят список миссий, мы вернемся к этому разговору, – произнесла она, после чего развернулась и просто ушла.

– Интересно, можно ли это воспринимать так, что меня пригласили на свидание? – с ухмылкой спросил я у пустоты.

* * *

Тридцать первого декабря академия преобразилась.

Я вышел утром и не узнал коридора. Вчера – серые каменные стены, строгие фонари, тишина учебного корпуса. Сегодня – гирлянды из еловых веток по всему потолку, связки сушеных ягод на перилах, маленькие масляные фонарики в стеклянных колбах, подвешенные на тонких медных цепочках. Они горели тихо, ровно, и от них по стенам бежали теплые, дрожащие блики.

На стеклах – бумажные снежинки. На подоконниках – свечи в глиняных подставках. Кто‑то развесил деревянные фигурки зверей на дверных ручках. Все это появилось за одну ночь: слуги украшали до утра – я слышал сквозь сон их возню.

На главной площади перед учебным корпусом стояла ель. Огромная, метров пятнадцать, густая, пахнущая смолой и хвоей так, что перехватывало дыхание.

Ее тоже полностью украсили за ночь: стеклянные шары размером с голову, серебряные и золотые ленты, деревянные фигурки зверей и птиц, связки калины, нити бус из сушеной рябины. На верхушке – звезда из полированной меди, ловившая утреннее солнце и бросавшая блики на снег. Под елью – ограда из еловых лап, внутри которой горели десятки свечей, защищенных от ветра стеклянными колпаками.

В деревне Новый год отмечали скудно. В Мильске – живее, но с оглядкой на бюджет. Здесь, похоже, деньги вообще не считали. Сотни рук за одну ночь превратили каменные корпуса в нечто, от чего внутри поднималось странное, незнакомое чувство.

Не восторг, а скорее тихое изумление от масштаба. Так, значит, тоже бывает. Так люди тоже живут. Просто потому, что кому‑то захотелось сделать красиво.

Я постоял еще минуту, засунув руки в карманы, потом пошел в столовую. Каникулы официально начались, и как минимум их первые дни я собирался с полной ответственностью и самоотдачей посвятить отдыху.

С утра проведал Вирра в лесопарке, вернулся и до обеда занимался мелочами. Почистил и наточил топор, привел в порядок форму, почитал книжку (не учебник, а обычный роман), написал письмо Червину и остальным ребятам банды через академическую почту – поздравление с Новым годом.

Экзамены позади. Первое место по практике. Теория, судя по ощущениям, прошла куда лучше, чем могла бы. Результаты объявят первого, но я был уверен, что в шестьдесят пять лучших попаду без труда.

Впервые за четыре месяца мне не нужно было куда‑то бежать.

После обеда сходил к Вирру, и пару часов мы просто дурачились, бегая наперегонки, играя в догонялки и в расслабленной манере тренируя ментальную связь. Потом вернулись в комнаты, и к семи часам, как мы и договорились вчера, в дверь постучали.

Пудов. За ним – Нина, Слава, Зина и все остальные. В руках у Гриши – метровая елочка, у остальных – коробки с игрушками и корзины с едой.

Следующие два часа мои комнаты менялись. Мы развесили еловые ветки по карнизам и над дверями, и от них по комнатам потянулся густой, смолистый запах леса.

Девочки доставали из коробок игрушки. Дешевые, некоторые, судя по виду, вообще самодельные, не идущие ни в какое сравнение с шикарными шарами на главной елке академии, но от того будто бы даже более уютные. Елку украшали, осторожно, не торопясь, поправляя каждую веточку.

Накрыли стол: хлеб, соленья, копченое мясо, сыр, моченые яблоки и несколько бутылок вина. Я мог бы сходить в столовую и набрать оттуда чего‑нибудь куда более качественного и праздничного, но, разумеется, делать этого не собирался.

Гриша руководил с дивана.

– Звезду – выше. Ветку – левее. Зин, не жадничай с огурцами, положи еще ряд.

Я не мешал. Сидел в кресле, смотрел. И наслаждался покоем. Четыре месяца я жил в режиме натянутой струны: зубрежка, тренировки, спарринги, камни Духа, позы, прорывы. Сейчас струна ослабла, и это было непередаваемо хорошо.

Вирр лежал у моих ног. На елку посматривал с подозрением, но лезть не пытался – Нина скармливала ему кусочки мяса, и это примиряло его с происходящим.

К половине десятого комнаты выглядели так, будто здесь жил не студент, а полноценная семья, знающая толк в уюте. Елка в углу гостиной, с маленькой звездой на верхушке, накрытый стол. Хвоя пахла так, что хотелось закрыть глаза и просто дышать. По стенам оказались развешаны гирлянды из разноцветных флажков.

Мы сели за стол вдесятером. Вирр, который сейчас сидя был выше стола, пристроился рядом со мной, не выпрашивая – это было выше его достоинства, – но ожидая лакомств.

Гриша разлил вино.

– Ну, – сказал он, поднимая стакан, – давайте первый тост за то, что мы здесь. За то, что живые. И за то, что год, который казался самым тяжелым… – пауза, – на самом деле не будет самым тяжелым. Потому что, зная Сашу, дальше будет еще хуже.

Нина фыркнула. Слава хмыкнул. Илья закатил глаза.

– Гриш, – сказал я.

– М?

– Заткнись и выпей.

Он засмеялся. Мы чокнулись.

Вечер потек неспешно, как не текло ничто за все четыре месяца. Разговоры были не о стратегиях, тренировках или экзаменах. Нина рассказывала, как их преподаватель по истории заснул на собственной лекции и проснулся, только когда студенты начали собирать вещи. Женя – как на спор с местными рабочими перетаскивал бревна и выиграл три рубля.

Пудов, как обычно, много жестикулировал и в какой‑то момент начал рассказывать историю о том, как однажды продал трактирщику бочку «особого вина», оказавшегося подкрашенным уксусом. Историю я слышал раз пять, но каждый раз он добавлял детали. В этот раз выяснилось, что трактирщик, обнаружив подвох, гнался за ним через три квартала с мясницким тесаком.

Я сидел, слушал, пил маленькими глотками. Вирр перебрался ко мне и положил голову мне на колени, время от времени тяжело вздыхая от переизбытка внимания и закусок.

За окном раздался радостный рев толпы студентов, встречавших Новый год на площади вокруг елки. Мы притихли. Удар колокола. Один. Второй. Двенадцать. Сквозь стекло – крики, смех, хлопки фейерверков.

Я поднял стакан.

– С Новым годом.

– С Новым годом, – повторили все.

Посмотрел на них. На Гришу, бросившего жизнь в Мильске, чтобы возиться с моими проблемами. На Нину, которая неделю ехала с ножевой раной на моей спине, но не позволила мне развернуться. На остальных ребят, пришедших когда‑то незнакомыми и настороженными, но оставшихся и ставших почти семьей.

– Спасибо, – тихо сказал я.

– За что? – удивилась Нина.

– За елку.

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. И это был один из тех моментов, которые не стоили ничего и стоили всего.

К часу они ушли. А у меня еще были другие планы на эту новогоднюю ночь. Я был искренне рад встретить Новый год с ними, но в академии у меня имелись и другие люди, с которыми в такой момент хотелось провести время.

Нас набралось около двадцати. Яков, Симеон, Света, Илья с тремя товарищами, Алена, а также уже их близкие друзья и знакомые. Шумная, разношерстная толпа. Дворянские дети и сироты из детдомов – отличная компания, в которой, и это было, пожалуй, основополагающим принципом нашей дружбы, всем было плевать на то, откуда ты.

Мы встретились у ворот академии. Все в выходном. Не форма, а костюмы – кто что имел. У Якова темно‑серый, строгий, с серебряной булавкой на лацкане. У Симеона что‑то простое, но зато по‑праздничному зеленое и хорошо сидящее. Света в темном платье с высоким воротником, будто одевалась не для удовольствия, а для протокола.

На мне был подарок от Пудова и ребят. Темно‑синий шерстяной костюм с жилетом. Они вручили его мне после боя колоколов, только непонятно, где все это время прятали. Я примерил – сел как влитой.

До города нас довезли частные экипажи, заказанные теми из нас, у кого были на это свободные деньги. Всю дорогу Симеон с Ильей спорили о том, в какой последовательности объезжать заведения, пока Света не оборвала обоих одной фразой: «Поедим, потом решим».

Январская Вязьма нового, тысяча сорок седьмого года сверкала. Каждая улица горела фонарями – масляными, в цветных стеклянных колпаках, нанизанных на тонкие цепи между столбами. Снег был утоптан в плотный наст, по которому гулко стучали каблуки. Витрины лавок мерцали свечами, на углах торговали горячим сбитнем и калеными орехами, а от жаровен поднимался густой и сладкий пар.

Первый ресторан, куда мы заявились – «Три каштана». Большой, шумный, с живой музыкой и длинными столами. Мы заняли угол, заказали еду и вино. Разговаривали громко, перебивая друг друга, хохоча. Это не было похоже на теплые семейные посиделки с ребятами, но это было ничуть не хуже.

Симеон рассказывал, как чуть не провалил теорию магии, перепутав два типа резонанса. Света невозмутимо объясняла, в чем именно он ошибся. Яков обсуждал со старшекурсником тактику ближнего боя. Илья подкалывал своих, те огрызались, все смеялись.

Я сидел, ел, тоже что‑то рассказывал, тоже смеялся и наслаждался моментом. В какой‑то момент поймал себя на мысли, что год назад, стоя на площади в Мильске и загадывая желание на год, не мог даже представить себе этого. Ресторан с живой музыкой, двадцать человек, каждого из которых я бы не постеснялся назвать хорошим приятелем, а то и другом.

Из «Трех каштанов» перешли во второй ресторан – поменьше, потише, со свечами на столах и темными деревянными панелями по стенам. Здесь было уютнее, теплее, и компания немного притихла. Чай, пирожные – Яков заказал целый поднос, – перерыв после сытного ужина. Разговоры стали тише, ленивее. Кто‑то рассказывал анекдоты, кто‑то обсуждал планы на оставшиеся каникулы.

А потом Симеон встал и объявил:

– Ну что, казино?

* * *

Казино располагалось на набережной, в двухэтажном здании с мраморной лестницей и тяжелыми дверями из темного дуба. Внутри – полированное дерево, зеленое сукно, приглушенный свет ламп. Пахло табаком, воском и чем‑то сладковатым – то ли духами, то ли дорогим вином.

Я раньше не бывал в казино. В Мильске игорных домов хватало, но они были другой породы: подвалы, дым, грязные карты и далеко не самый порядочный контингент. Здесь же – лакированные столы, крупье в белых перчатках, люстры из хрусталя, тихий перезвон фишек.

Может быть, среди нас мало кто, как я, никогда не был в таких заведениях, но никто явно не бывал в казино часто. Так что поначалу мы просто разбрелись кто куда, заинтересованно и чуть глупо пялясь по сторонам.

– Играть будешь? – спросил у меня Яков.

– Попробую.

Я сел за карточный стол. Фишки купил на пять тысяч – немного по здешним меркам. Рядом сидели пожилой мужчина в дорогом костюме и молодая женщина с длинными пальцами и скучающим лицом.

Играли в «Северную башню» – карточную игру, правила которой я узнал еще в сентябре, потому что в нее в академии тоже активно играли. Правда, не на деньги – это было запрещено. Я сам не играл ни разу, но знал правила и механику. Крупье – худой, с тонкими усами – раздал карты. Ткань сукна была гладкой под пальцами, фишки приятно щелкали друг о друга.

Первую партию проиграл. Вторую – сыграл в ноль, начав считывать манеру игры соседей. Третью – выиграл. Карта легла удачно, и я просто не стал делать глупостей.

Четвертая. Пятая. Шестая. Победа, победа, победа…

Мне везло – чисто, нагло, необъяснимо. Карта шла так, будто колода решила отдать мне все хорошее. Я не считал карты – не умел. Не использовал Дух Зверя – не хотел жульничать даже таким образом, все‑таки я пришел сюда развлечься. Просто играл, следуя чутью, ставя тогда, когда чувствовал, что нужно, и пасуя, когда чувствовал обратное. И выигрывал.

Пожилой мужчина после седьмой партии молча кивнул, встал и ушел. Его место заняли двое. А я продолжал выигрывать. В какой‑то момент за мной уже стояли почти все мои ребята, пораженно наблюдая за происходящим вместе с еще тремя десятками других посетителей казино. Симеон, стоявший за моим плечом, в какой‑то момент наклонился и тихо спросил:

– Саш, это… а сколько уже у тебя?

Я посчитал фишки. Пересчитал. Потом еще раз, потому что первым двум подсчетам не поверил.

Чуть больше ста тысяч.

Три часа. Из пяти тысяч – сто. Даже для меня, привыкшего к неожиданностям, это было за пределами разумного. Я откинулся на стуле, посмотрел на столбики фишек перед собой и почувствовал, как внутри поднимается смех – не радостный, а тот абсурдный, когда реальность отказывается вести себя прилично.

– Хватит, пожалуй, – сказал и встал.

Мы пошли к кассе. И тут дорогу загородили двое. Широкие плечи, бритые головы, руки, как окорока. Вышибалы. За ними виднелся третий – постарше, в пиджаке, лысый, с настороженным взглядом.

– Стоп, – сказал лысый, – нужно поговорить.

– О чем? – спросил я.

– О том, как юноша в костюме за пятьсот рублей за три часа выигрывает сто тысяч.

Он не повышал голоса, но в тоне звучало то, что я сотни раз слышал в Мильске – тихая угроза, за которой стоят конкретные кулаки.

– Костюм не трогайте, это подарок, – с наигранной обидой ответил я.

– Шутник.

Молодой вышибала – рыжий, крепкий, с короткой шеей – подступил ближе. Встал в полуметре, глядя сверху вниз. Привычная тактика: нависнуть, задавить размером, заставить нервничать. В Мильске на таких я насмотрелся.

– Или ты объясняешь, как это сделал, – сказал лысый, – или мы объясняем тебе, почему забирать выигрыш не стоит.

Вокруг стало тише. Несколько посетителей за ближайшими столами повернули головы. Крупье за моим столом замер, не донеся руку до колоды.

За моей спиной тихо подтянулись остальные. Яков встал справа, Симеон – слева. Илья со своими – чуть позади. Света стояла в стороне, скрестив руки, с выражением холодного любопытства, будто наблюдала за учебным экспериментом.

Я, однако, не переживал. Вообще. Стоило вышибалам узнать, кто мы, – и вся их храбрость испарится. Академия была не просто учебным заведением, а символом имперской власти. Ее студенты – будущая элита империи. Связываться с ними не стал бы ни один трезвый делец в Вязьме.

Но торопиться не хотелось. Уж больно рыжий старался выглядеть грозно.

– Мне повезло, – сказал я, глядя ему в глаза. – Бывает. Карта легла.

– Так не «ложится», – процедил лысый. – Двадцать к одному за два часа. Шулерство.

– Докажи.

Он побагровел. Рыжий придвинулся еще на полшага. Я не двинулся, и рыжий уперся взглядом в мои глаза – спокойные, абсолютно не впечатленные. Где‑то в глубине его зрачков мелькнуло сомнение. Он явно привык, что люди начинают нервничать.

– Сам докажи! – рыкнул он.

Я медленно достал из внутреннего кармана пиджака студенческий жетон.

– Сойдет за доказательство?

Рыжий уставился на жетон. На меня. Снова на жетон.

Краем глаза заметил, что остальные ребята тоже начали доставать жетоны. Словно подыгрывая мне, неторопливо, один за другим, с паузами.

Лысый побледнел. Постепенно – как человек, который только сейчас понял, во что вляпался.

– Все еще хочешь поговорить о неприятностях?

Молодой вышибала закрыл глаза и тихо выругался.

Через пять минут вышел управляющий. Немолодой, с залысинами, в дорогом жилете. Извинения были долгими и обильными. Вино и закуски за счет заведения, отдельный зал для отдыха и, разумеется, полная выплата выигрыша.

Лысого увели в подсобку. Оттуда донесся приглушенный крик и звук, похожий на пощечину. Рыжий вышибала стоял у стены и старательно делал вид, что его здесь нет.

Я забрал фишки, обменял на наличные максимального номинала. Сто тысяч. Сто три, если точнее.

Мы на полную воспользовались предоставленными привилегиями и ушли из казино только в седьмом часу, выпив где‑то три ящика игристого. Вышли на набережную, и морозный воздух ударил в лицо, слегка разогнав хмель. Над городом стояла предрассветная синева. Фонари горели тускло, отражаясь в темной воде реки, снег скрипел под ногами.

Обратно добрались на обычных рейсовых экипажах. Академия встретила тишиной, снегом и тем особенным утренним покоем, который бывает только в каникулы.

Сначала развели по общагам девочек, потом разошлись сами. Я дошел до апартаментов, снял пиджак, повесил на спинку стула. Достал деньги, пересчитал и усмехнулся. Убрал в сейф, к письму Федора Семеновича, жетону рода и мешочку с камнями, разделся и лег.

Вирр, которого оставлял в комнатах, поднял голову, посмотрел сонными глазами. Я потрепал его по загривку.

– С Новым годом, мальчик, – пробормотал я. – Кажется, он будет хорошим.

Он вздохнул, опустил морду на лапы. Свеча на окне давно потухла, но в комнате пахло хвоей, и елка в углу тихо стояла, увешанная соломенными фигурками и бумажными снежинками.

Я закрыл глаза и уснул, довольный.

* * *

Когда проснулся и вышел на улицу, на стенде у главного корпуса уже появились результаты.

Я подошел, нашел себя.

Теория: двести двадцать восьмое место. Куда лучше прошлого результата, хоть и далеко от выдающегося.

Практика: первое.

Общий рейтинг: тридцать девятое.

Тридцать девятое. Класс А был взят с запасом. Отлично.

Три следующих дня я ничего не делал. Не тренировался, не учился, не подходил к Камням Духа. Гулял с Вирром по лесопарку – медленно, не считая шагов и не засекая времени. Читал книжку из академической библиотеки – какой‑то роман про морские путешествия, который нашел на полке случайно и который оказался неожиданно увлекательным. Валялся на кровати, смотрел в потолок, позволяя голове быть пустой.

Тело впитывало отдых жадно. Я сам не осознавал, как сильно устал за последние четыре месяца, пока не остановился, и вся навалившаяся разом усталость не догнала меня. Мышцы ныли по‑новому – не от нагрузки, а от ее отсутствия, как будто тело не верило, что ему наконец позволили расслабиться.

Но привычки было не изжить так просто, и четвертого числа я все‑таки не выдержал, решив, что сплошной отдых – вещь, конечно, хорошая, но хоть чем‑то заняться все‑таки надо. И, перебрав в голове варианты, неожиданно вспомнил о Симонове.

Вернее, не вспомнил – он и не уходил из головы по‑настоящему. Просто ждал своей очереди среди более срочных дел.

Петр Симонов. Автор «Практики Жизни». Почти наверняка – Практик.

Я уже был в его доме в начале семестра. Но управдом не пустил меня посмотреть на личные вещи, и я решил, что у меня есть дела поважнее.

И вот, похоже, настало время вернуться к этой загадке.

Глава 14

Я нашел Гришу в его комнате. Он сидел за столом, считал что‑то в потрепанной книжке. Увидев меня, поднял голову.

– Нужна помощь, – сказал я прямо.

– Какая?

– Нужно забрать вещи одного человека. Они на складе при доме. Управдом меня видел – если я снова к нему полезу, будет шум. Нужен кто‑то, кто его отвлечет.

Он откинулся на стуле, прищурился.

– Расскажи подробнее.

Я рассказал. Не все: о Практике он знал, но детали книги и причины моего интереса к Симонову я объяснил коротко, без подробностей. Гриша выслушал молча, потом кивнул.

– Ладно. Когда?

– Сегодня, после обеда.

* * *

До дома Симонова добрались за час.

Дом и двор были такими же, как я запомнил, разве что занесенными снегом. Сарай, в котором должны были храниться вещи Симонова, я заметил еще в первый визит – приземистая кирпичная постройка с двустворчатой деревянной дверью, запертой на висячий замок.

– План такой, – сказал, остановившись за углом, – ты идешь к управдому. Представляешься покупателем и просишь показать квартиры – типа думаешь снять жилье. Тянешь время, сколько сможешь.

Он окинул себя взглядом – приличная одежда, уверенные манеры. Кивнул.

– Годится.

Мы разделились. Гриша пошел через двор к пристройке, я пока остался за воротами, чтобы управдом меня не заметил.

Через пару минут донеслись голоса. Гриши – приветливый, с показной солидностью, и управдома – настороженный, бурчливый.

– Мне это не положено, – ворчал Степаныч. – Квартирами занимается контора, я тут ни при чем…

– Понимаю, понимаю. – Пудов был само радушие. – Но я, видите ли, человек занятой, а в контору ехать – полдня. А мне бы только глазом глянуть, прикинуть. К тому же знаю я эти конторы: распишут все в лучшем свете, а про минусы забудут. Вот мне бы правду узнать, понимаете? За беспокойство, само собой, компенсирую…

Пауза, потом шаги. Сначала по снегу, потом по лестнице, когда они вошли в подъезд.

Я выждал тридцать секунд и прислушался. Тихо, двор пуст. Зашел, быстро подходя к сараю. Замок – старый, чугунный, тяжелый, но простой.

Еще раз огляделся, присмотревшись к окнам и убеждаясь, что на меня никто не смотрит, обхватил его рукой, дернул, вложив в пальцы начальную стадию Тела Духа. Металл крякнул, дужка выгнулась и вылезла из паза. Замок повис на одной петле.

Я перевесил его через одну петлю, потянул створку. Дверь открылась с тихим скрипом.

Внутри меня встретил пыльный полумрак, запах сырости и старого дерева. Свет падал из узкого окошка под потолком, расчерчивая пол тусклой полосой. Вдоль стен – большие плетеные корзины с крышками, деревянные ящики, стопки перевязанных тюков. Все расставлено в хаосе, без видимого порядка, но на каждой корзине и ящике – бирка. Бумажная, привязанная бечевкой – с фамилией и номером квартиры.

Я начал искать.

Корзины стояли вперемешку: старые и новые, большие и маленькие. Бирки выцвели, некоторые – до полной нечитаемости. Я двигался вдоль стен, наклоняясь, щурясь, подсвечивая себе – за неимением фонаря – слабым алым светом с ладони. Пламя давало достаточно света, чтобы разобрать буквы, но приходилось быть осторожным: открытый огонь в деревянном сарае – не лучшая идея.

Волков, кв. 8.

Миронова, кв. 14.

Степанец, кв. 27.

Кузнецовы, кв. 3.

Тарасовы, кв. 11.

Я прошел весь сарай. Вернулся к началу и прошел снова – медленнее, проверяя каждую бирку, включая те, что висели на боку или были завернуты внутрь. Заглянул за штабель досок в углу, за ржавые лопаты и ведра. Проверил два ящика без бирок – чужие вещи, чья‑то старая одежда, потрескавшаяся посуда.

Симонова не было. Нигде.

Третий круг. Я начал проверять пол – может, сдвинули, завалили, может, бирка оторвалась и корзину задвинули в угол. Ничего. Сарай был не так уж велик, и после четвертого прохода я был уверен: вещей Симонова здесь нет. Либо управдом их выбросил, либо продал, либо – и от этой мысли по спине пробежал холодок – кто‑то забрал их раньше меня.

Снаружи донесся голос Гриши. Намеренно громкий – он подавал мне сигнал, что они возвращаются. Нужно было уходить.

Я выскочил из сарая, прикрыл дверь, навесил замок обратно – смятую дужку загнул пальцами, чтобы хотя бы издали выглядело нормально. Перемахнул через низкую ограду в соседний двор, оттуда – на улицу.

Через десять минут Пудов нашел меня за углом в переулке и первым делом спросил:

– Ну?

– Пусто. Нет его вещей. Ни корзины, ни ящика, ни бирки с фамилией.

– Забрал кто‑то? – нахмурился он.

– Не знаю. Может, управдом выбросил. Может, продал. Может, еще что.

Он помолчал, потирая подбородок.

– Слушай, сходи к нему еще раз.

– Он скажет то же самое: что вещи не получить без подтверждения родства или доверенности.

– Но теперь ты знаешь, что вещей там нет. Попробуй сыграть от этого – может быть, удастся его разговорить. Попробуй. Не получится – и ладно. Раз вещей на складе нет и не было, на тебя никто не подумает за взлом.

Я подумал. Он был прав: попробовать ничего не мешало.

– Ладно. Подожди меня в кафе выше по улице, я быстро.

Во двор вошел открыто. Степаныч уже вернулся в свою пристройку – через узкое окошко я видел его силуэт за столом.

Постучал и вошел.

Управдом поднял голову, увидел меня, и его лицо изменилось, став… радостным.

– А, – сказал он, – молодой человек, который Симонова искал!

– Он самый.

Степаныч встал, полез в ящик стола. Достал конверт – простой, белый, без печати.

– Вам тут оставили, – сказал он, протягивая. – Тот самый Симонов. Объявился, забрал свои вещи. И оставил письмо для «молодого человека, что его искал».

У меня внутри что‑то сжалось.

– Когда?

– Да давно уже, в сентябре. Пришел, забрал. Все чин по чину, я даже расписку не стал просить – его вещи, его право. Выглядел только – не дай бог, но это точно был он, такого не спутаешь.

Я взял конверт. Бумага обычная, дешевая, внутри что‑то легкое – видимо, один лист.

– Спасибо, – сказал ему.

– Не за что. – Степаныч сел обратно.

Продолжая смотреть на конверт, я вышел и дошел до того самого кафе. Гриша ждал за столиком в углу, грея руки о стакан чая. Увидев меня, подался вперед.

– Ну?

Я сел, положил конверт на стол между нами.

– Симонов объявился спустя столько лет. Забрал свои вещи и оставил письмо для меня.

Он посмотрел на конверт, потом на меня, и в глазах мелькнуло нечто, похожее на тревогу.

– Этот Симонов знал, что ты придешь?

– Откуда бы? Но он знал, что я уже приходил.

Гриша промолчал. Я вскрыл конверт, достал лист, сложенный вдвое, развернул. Почерк оказался ровным, крупным, как у человека, привыкшего писать много и аккуратно.

Мы склонились над столом и прочитали вместе.

'Уважаемый студент Червин (полагаю, так?).

Мне передали, что вы интересовались моей персоной. Прошу не утруждать себя поисками – я предпочитаю не быть найденным. Книга, которую вы, очевидно, прочитали, написана давно и с определенной целью. Если вы не увидели в ней ничего, кроме назидательной истории, – забудьте обо мне.

Я бы показался, разве что если бы вы вышли на площадь и показали, что поняли мою книгу.

Не ищите меня. Если будет нужно – я найду вас сам.

П. С.'

Я прочитал дважды. Потом третий раз – медленнее, задерживаясь на каждом слове.

«Вышли на площадь и показали, что поняли мою книгу».

Книга была о Практике. «Показать, что понял» – означало показать, что я Практик. Я был в этом почти уверен. Симонов хотел увидеть подтверждение. Убедиться, что это не ловушка и не подстава, и я действительно такой же, как он.

Либо…

– Это ловушка? – спросил Гриша.

– Может быть, – кивнул я.

– Тогда забудь. Не стоит.

Я промолчал. Сложил письмо, убрал в карман и допил кофе.

– Поехали обратно.

* * *

В моих комнатах, за закрытой дверью, разговор продолжился.

Пудов сидел в кресле, скрестив руки. Лицо серьезное, без обычного бойкого выражения.

– Саш, – сказал он, – это слишком. Тебя могут увидеть. Не Симонов, а кто‑то другой. Любой маг, любой наблюдатель, любой чиновник с духовным зрением.

– Я знаю.

– И все равно обдумываешь это, – он не спросил, а констатировал факт.

Я помолчал. Потом заговорил – медленно, подбирая слова:

– В том руководстве, которому я следую, осталось лишь несколько позиций. Если я не пойму, что дальше, я никогда не стану сильнее. И единственная моя зацепка сейчас – Симонов.

– Потом могут появиться другие зацепки.

– А кто сказал, что они будут менее рискованными? Практики вне закона, это в любом случае будет опасно, Гриш. А Симонов – это ниточка.

Он долго смотрел на меня, а потом тихо спросил:

– А если ниточка ведет в петлю?

Он был прав, и я это понимал. Если Симонов – ловушка, если за ним стоит кто‑то, кто охотится на Практиков, или он сам – просто ширма для какой‑нибудь имперской службы, я сам приду к ним в руки. Добровольно, с улыбкой и распростертыми объятиями.

Но если нет…

– Я подумаю, не буду торопиться.

Гриша встал, похлопал меня по плечу.

– Правильно. Подумай. И если решишь не лезть, я первый скажу, что ты поступил умно.

Он ушел. А я остаток этого дня и весь следующий действительно думал. Каковы шансы, что это ловушка?

Я разложил аргументы, пытаясь как можно более объективно прикинуть вероятности.

Для начала, книга написана в тысяча первом году. Тридцать лет назад. Если это ловушка Империи, то ловушка, которую поставили и ждали тридцать лет, – не самый эффективный метод. Тираж – тысяча экземпляров. Рассеян по библиотекам, по частным коллекциям. Шанс, что ее возьмет в руки именно Практик, исчезающе мал. Слишком неэффективно для охоты.

Далее: Симонов исчез. Если он агент империи, зачем исчезать? Агент сидел бы на месте и ждал, пока к нему придут. А Симонов бросил квартиру с чайником на плите.

И наконец: письмо. Он знал, что я приходил. Знал мое имя – или догадался. Мог заявить куда следует. Вместо этого оставил письмо с предложением встретиться.

Ну и в конце концов, саму книгу написал Практик – я был в этом уверен. Только испытав это на себе, можно было перенести настолько подробное описание на бумагу.

Но нельзя исключать, что существовали факторы, о которых я был не в курсе. Может быть, книжку Симонова раскрыли те же спецслужбы и начали сами использовать, рассылая ее по всей планете, а тираж на экземплярах подделали, чтобы не вызывать подозрений.

Подобную теорию заговора можно было придумать на любой из аргументов, и, с учетом того, что ошибка будет стоить мне свободы и жизни, все эти теории заговора выглядели более чем реальными.

Я ходил с этим по кругу больше суток, но в итоге просто остановился и решил, что обмусоливание одного и того же никак не поможет.

Риск был, но тупик хуже. Стоять на двадцатой позиции Тела Духа и не двигаться дальше – значило застрять навсегда. И тогда уже будет неважно, останусь я студентом или окажусь в казематах империи. Ни одна из моих целей не сбудется, а для меня это было мало отличимо от смерти.