Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 77 страниц)

Глава 7

Внутри что‑то оборвалось.

– Ярослав, – повторил я, а в голове начинали крутиться шестеренки. – А случайно, к Дмитрию, следователю рода и Магу Первого Круга, он отношения не имеет?

Фая чуть смущенно кивнула.

– Да, это его сын. Как ты узнал?

Я отпил из своей чашки.

– Да так… догадался. И как? Ярослав. Как он?

– Хороший, – сказала Фая просто. – Не из тех, кто играет с прислугой. Серьезный. Учится много, работает много – отец его гоняет, как бычка молодого. Со мной – спокойный, но иногда очень милый. В общем, хороший. Уже начинает спрашивать, что я думаю насчет замужества, хотя предложения пока не делал.

Я поднял бровь.

– Быстро вы.

– Ну уже полгода почти вместе… – смущенно потупилась она. – Тем более что пока еще ничего не решено.

– А с родителями тебя познакомил?

– Да. И я его с нашими… со своими.

– И как тебя приняли?

– Очень хорошо, на самом деле. Правда, у меня есть ощущение, что Дмитрию нравлюсь не столько я сама, сколько мой особый дар к контролю Духа. Но в любом случае общается он очень вежливо и, кажется, уважает выбор Яра.

Я кивнул.

Теперь, по крайней мере, все складывалось. Нашелся ответ на вопрос, почему Дмитрий так долго тянул с расследованием. Если бы он официально обвинил меня, открыто связал мое имя со Звездным, а значит, и с моей деревней, то под удар попала бы и Фая, как родственница преступника.

А ведь она к тому времени уже встречалась с Ярославом. И если тогда еще вряд ли шли какие‑то разговоры про помолвку, особое телосложение Фаи никуда не девалось. Дмитрий попросту не хотел без железных гарантий подводить под удар девушку, которая нравилась его сыну и которая, как он, вероятно, думал, могла бы передать наследникам свое уникальное телосложение.

Поэтому он тянул, начал копать под Аню, не смог ответить мне на прямой вопрос и просто ушел. Потому что копать дальше уже значило копать под собственный род.

Вслух я этого, естественно, не сказал. Не хотел грузить Фаю собственными разборками. Она про эти стороны Дмитрия не знала, и знать ей было незачем.

– И что, он тебя просто так отправил на экзамен?

– Нет конечно! – Фая даже немного подавилась чаем, замахала руками. – Мы отправились в Морозовск вместе! Он тоже проходил вместе со мной! Если бы не родители Яра, обеспечившие мне лучших учителей и даже несколько эликсиров, я бы вряд ли справилась. А так до экзамена достигла пика Вен, причем благодаря своему дару уже тогда могла свободно использовать фирменную магию пламени Топтыгиных. Так что выступила очень неплохо, на мой взгляд. Но конечно, с тобой не сравнится. Третий на всем курсе! Ты, конечно, даешь.

– А у тебя какое место?

– Сорок восьмое в Морозовске. Тысяча сто какое‑то на курсе. Класс Г.

– Это очень неплохо, – искренне сказал я.

– От тебя это звучит как издевка.

– У меня свои методы и свои сложности, – тяжко вздохнул. – Не стоит завидовать. А Ярослав в каком классе?

– Тоже Г. Только повыше – у него в общем шестьсот пятидесятое место, так что в группах мы все‑таки в разных. Зато общежитие дали одно… – Она замолчала, будто поняв, что сболтнула лишнего.

Я хмыкнул.

– Слушай, – сказал с легкой ухмылкой, – а мне как, если уж на то пошло, брату невесты, не положено бы с будущим зятем встретиться? Пожать руку, в глаза заглянуть. Узнать, не обижает ли. Предупредить, что я сам его, если что, обижу.

Фая фыркнула.

– Саша…

– Не переживай, я шучу. Как минимум о том, что мы из одной семьи, никто не должен знать.

Она кивнула, как‑то погрустнев.

– Вообще, если хочешь – познакомлю. Яр хороший, мне с ним повезло. Только как‑нибудь в другой раз.

– Договорились.

Какое‑то время мы просто пили чай. Потом я спросил:

– А тетя Катя, дядя Сева? Как они?

– А, – Фая улыбнулась теплой, ровной улыбкой, – у них все хорошо. Лавку открыли в Мильске. Маленькую. Травы, крупы, всякая хозяйственная мелочь – мыло, нитки, иголки, простой инструмент. Папа поставками занимается, мама за прилавком стоит. Федю отчислили за неуспеваемость в конце года, так что они взяли его помощником. Ездит с отцом по делам, на складе помогает, все такое.

Я кивнул. Наверное, это лучшее завершение той истории из возможных. Федя был идиотом и ублюдком, но, когда я видел его в последний раз, он выглядел как бледная тень человека. Мне не хотелось думать, куда это могло привести, и я уж точно не хотел ему смерти. Так что, наверное, и правда будет лучше, если остаток своих дней он проживет как простой лавочник.

– Я рад, что у них все хорошо.

– Не хочешь сообщить им, что жив? Теперь, когда ты в Вязьме, это уже как будто бы мало на что повлияет.

– Нет, – покачал я головой. – Не стоит ломать то, что работает.

– Ладно, – вздохнула она.

– Спасибо.

Дальше разговор ушел в длинную, простую болтовню. Время шло незаметно.

Когда я в очередной раз посмотрел в окно, тени уже снова начали удлиняться – время шло к вечеру. Я подозвал официантку, попросил счет, расплатился, и мы вышли на улицу.

Обратно доехали тем же рейсовым экипажем. Сидели рядом и в основном молчали. Фая прислонилась к стеклу и смотрела на проплывающий мимо город. Я смотрел в окно через ее плечо.

Ни она, ни я не подняли тему следующих встреч. Не было нужды. Мы оба и так знали, что пересечься, если что, сможем без труда, а слишком частые встречи неуместны. Все‑таки у нее был молодой человек, а я не мог официально назваться ее братом.

Мы дошли вместе до развилки, после которой нужно было расходиться к общежитиям.

– До встречи, – сказала Фая.

– До встречи, – кивнул я.

Она повернула, пошла своей дорогой. Я постоял секунду, потом тоже пошел. На середине пути обернулся – она шла не оборачиваясь, но через шаг тоже остановилась, оглянулась, подняла руку. Я поднял свою. Она помахала и ушла за угол.

* * *

Еще две с лишним недели сложились в один длинный, ровный коридор, по которому я шел, ни на что постороннее не глядя.

В этот раз в город не выезжал. Вопросы с Симоновым – с его пустой квартирой, складом за железной дверью, управдомом – никуда не денутся, и даже Грише я про это ничего не сказал.

У меня сейчас было другое направление, на которое требовалось тратить время и силы. Даже если бы в вещах Симонова обнаружилось что‑то новое и очень важное, в сутках, к сожалению, только двадцать четыре часа и я не мог разорваться.

Вместо этого потратил два из трех выходных дней на прорыв на первую позицию Тела Духа. Увы, тут же стало понятно, что, вне зависимости от поглощенной энергии, быстрыми следующие прорывы не будут. Может быть, займут и не два полных дня, но полтора точно.

А значит, во время учебной недели заниматься я этим не мог. И также не мог совершать по два прорыва подряд, так как энергии нужно было время на стабилизацию. Так что моим режимом становилась одна позиция каждые четырнадцать дней.

Также стало ясно, что одиночные позиции мало что дадут мне с точки зрения общей силы. Вопреки тому, что я ожидал, насквозь пропитанная Духом печень не стала каким‑то невероятным органом. Она просто стала намного более вместительной для энергии и, по ощущениям, более крепкой и живучей. Но на всем остальном теле это не особо сказалось.

Чуть больший эффект, скорее всего, окажут те позиции, где пропитка будет сосредоточена на конечностях. Но опять же, вся стадия Тела Духа в целом, очевидно, концентрировалась уже не на прямом усилении, а на подготовке организма к удержанию куда более значительных, чем сейчас, запасов энергии.

С одной стороны, это не могло не воодушевлять. Все‑таки запасы свободного Духа всегда были тем, в чем я несравнимо уступал Магам. Но с другой – силы эта энергия сама по себе не давала. И тем более был печальным факт, что у меня только половина главы, то есть до средней стадии.

Впрочем, об начну думать, когда достигну этой средней стадии. А пока что лишние мысли только вредили.

Частных занятий с деканом у меня было уже два: по часу на пятый и десятый учебный день недели – после последней лекции, в отдельном зале факультета боевых искусств.

Котельников оказался мужчиной лет пятидесяти, очень сухим и прямым, как рельса, с темными волосами с проседью и обветренным, с глубокими складками у углов рта, лицом.

На первое занятие с ним я пришел со своим топором: он сам так просил. И смысл этого стал понятен очень быстро. Потому что тренировкой это можно было назвать с огромной натяжкой, и даже на спарринг было мало похоже.

Я понимал, что он понизил свою силу примерно до моего уровня, и все равно, держа в руках не настоящее оружие, а всего лишь деревянный меч, раскатал меня по полу секунд за тридцать – одной лишь техникой и навыками. Раскатал бы куда быстрее, но он не позволял мне упасть, атакуя так, что я сам подскакивал, хотя был готов рухнуть.

Пока я лежал, тяжело дыша и отходя от боли, он стоял надо мной и суровым тоном перечислял слабые места и моменты, где я мог действовать лучше. Спустя три минуты я поднялся, направив всю силу Крови Духа на восстановление, и все повторилось в точности. А потом еще.

И еще.

И еще.

Вердикт Котельникова к концу первого занятия был следующим: «Червин, в ваших движениях мне все нравится. Сила, скорость, решительность, инстинкт. Даже оружие вы используете так, будто оно уже стало частью вас. Но школы нет. У вас стиль драки, в котором вы либо успеваете, либо нет. Безо всякой системы. Это нормально для драк в подворотнях и мелких разборок стенка на стенку. Но против человека с настоящей школой, не говоря уже о Магах среднего уровня, такая работа развалится на раз‑два».

Все было максимально справедливо и по делу. И он не обещал мне невероятных результатов. Просто сказал, что мы будем заниматься, а то, сколько я успею усвоить за оговоренные два часа в учебную неделю, оставалось полностью на моей совести.

Меня такой подход более чем устраивал.

Параллельно шли обычные занятия, и тут, конечно, приходилось куда сложнее. Базовые науки у меня хромали на обе ноги, и, как бы я ни старался, быстро восполнить то, чему другие учатся с детства, было невозможно.

Радовали успехи по «Открытому огню» – там был спокойный, постепенный прогресс, на самом деле поразительный с учетом того, что все это писалось под обладателей совершенно иной энергетической конституции.

Единственный вариант, почему это работало, что я мог придумать: искра не была просто зародышем белого пламени. Звездный буквально поместил в меня свою Эфирную Сферу, чем бы она ни была по сути, и благодаря этому в каком‑то смысле я унаследовал и его путь Мага. Очень ущербно и неполноценно, но даже этого хватило, чтобы Практик сумел использовать силы иной системы.

С одноклассниками после званого вечера отношения стали ровнее, но общаться не стремился в первую очередь я сам. Слишком много было дел и учебы. Единственным, с кем у меня продолжали укрепляться отношения в классе, был Яков.

Мы садились рядом в столовой, обменивались конспектами, разбирали вместе задачи. Как и я, он был даже близко не гением в теории и базовых предметах, и, насколько я понял, в юности учебу сознательно игнорировал, предпочитая тренировки. Так что мы действительно помогали друг другу, и это было куда лучше, чем если бы я постоянно обращался за помощью, а он бы только помогал.

Катерина держала дистанцию, будто и не было того инцидента. Видимо, тоже понимала, что сближаться и не в ее, и не в моих интересах. Так что уговор с Георгием удавалось сохранять без особого труда.

Также я вполне успешно скрутил и отвел в дисциплинарный отдел какого‑то левого студента второго класса Г, который на перерыве зашел в аудиторию и начал что‑то уверенно втирать девушке. На мой вопрос: «Что тут происходит?» – очень удачно для меня огрызнулся: «Отвали!» – видимо, не зная в лицо, кто я такой, так что закончилось все быстро.

Но по‑настоящему отдыхал я не в классе А.

Пару раз в большую неделю я нарочно шел обедать в общую студенческую столовую. Это было отдельное огромное здание в центре студенческого городка, со своими длинными столами, очередями к раздаче, шумом и всем таким.

Там ели студенты со всех классов и курсов, всех рангов и всех происхождений. Простая еда – каши, щи, мясо, хлеб, компоты, – но в избытке и без подачи на серебре. Там я всегда находил хоть кого‑то из «своих», а иногда и всех сразу.

Илья с его небольшой компанией. Симеон. Света. И разумеется, мои ребята из Мильска.

Мне с ними было легко. Каждый раз, садясь с ребятами за один стол, я оказывался если не «дома», то в той теплой, простой среде, в которой не нужно все время быть начеку.

Разговоры были живые и простые. Илья рассказывал, как у них в общежитии один из дворянских парней попытался устроить «осмотр прибывших на предмет аккуратности», получил «вежливый» ответ и потом неделю ходил с двумя фонарями под глазами.

Симеон – как в первый раз в жизни попробовал устриц, выбравшись на выходных в город с одногруппниками, как едва не выплюнул их обратно в тарелку, и что с тех пор устрицы ему снятся в кошмарах.

Света, с легкой иронией, – как в их группе одна из ее соседок впервые в жизни заговорила с парнем‑простолюдином, искренне не понимая, почему тот отвечает также осмысленно и вежливо, как и дворяне.

Мои ребята жаловались на то, что им приходится работать на академию, чтобы в обмен получать лекции у настоящих преподавателей, и тут же восхищенно пересказывали сами эти лекции.

Я выходил из столовой после таких обедов всегда чуть расслабленнее, чем заходил.

Фая попадалась мне в коридоре пару раз. Без договоренностей– просто на пересечении потоков между лекциями. Мы кивали друг другу, здороваясь, но и только, хотя видеть ее вот так, и без необходимости скрываться, было по‑своему приятно.

А потом наступило первое октября. День публикации предварительных баллов за успеваемость.

* * *

К главному корпусу я вышел в обычное время – за пятнадцать минут до первой лекции. У входа уже было не протолкнуться. Толпа стояла перед доской объявлений плотным, гудящим клубком – голов сорок, может, пятьдесят.

Кто‑то протискивался ближе, кто‑то, уже прочитав, отходил, у кого‑то на лице играла широкая, неуместная улыбка, у кого‑то – пустое выражение, какое бывает после плохих новостей, еще не уместившихся в голове.

Я не стал толкаться. Подождал пару минут, продвигаясь в очереди.

Стенд был большой: листы развешаны на медных кнопках в несколько рядов и столбцов. Вся информация каллиграфическим почерком выведена в столбцах: имя и баллы.

Я нашел класс А.

Боевая практика и прикладная магия. Провел пальцем по столбцу, нашел себя. Второе место.

Первой стояла Наталья. Разрыв был, но уже куда меньше, чем между тридцатью и двадцатью тысячами баллов за экзамен. Третье место занял Яков. Хорошо.

Но дальше шли теоретические предметы. Тут не были расписаны баллы за каждый предмет по отдельности – на это не хватило бы никаких листов, – просто общий балл за теорию. Я начал просматривать списки.

И чем дальше уходил от первой позиции, тем сильнее углублялась пропасть где‑то в груди. Наконец, я увидел свою фамилию. Тысяча девятьсот семьдесят девятое место из четырех с небольшим.

Медленно закрыл рот, который не заметил, что приоткрыл. Перешел к общему рейтингу.

Первое место – Железная Наталья. Без сюрпризов.

Яков опустился на семьдесят третью позицию из‑за тоже довольно низкого (триста семнадцатого) места по теории.

Катерина, наоборот, поднялась на тридцать вторую позицию, благодаря тому, что по теории была седьмой.

Я продолжил искать себя. Тридцатые места, семидесятые. Сотые, двухсотые, трехсотые…

Червин Александр Иванович.

Четыреста сорок второе место.

Академия была все‑таки заточена на подготовку военных кадров, и практические баллы были куда ценнее теоретических. Так что два и две тысячи дали в итоге позицию куда ближе к вершине, чем могло бы быть. Но это все равно было четырехсотое место!

Постоял какое‑то время не двигаясь.

Конечно, я знал, что теория у меня проседает. Даже отдельно сделал на это поправку. Но я не представлял насколько. В классе преподаватели не озвучивали оценок, просто записывали себе в журналы, так что настолько ужасный результат стал для меня неожиданностью даже с этим знанием.

Я отступил от стенда и медленно пошел на занятие.

Меня обгоняли. Кто‑то смеялся. Кто‑то вздыхал. Мимо пробежала девушка с какими‑то бумагами в руке, на ходу вытирая глаза. Кто‑то у дальнего окна громко обсуждал, что «не может быть, я точно был в сотне, тут ошибка». Кто‑то, наоборот, тихо кому‑то говорил: «Ты хорошо поднялся, поздравляю». Я шел мимо всего этого.

Первое перераспределение классов будет после Нового года.

По итогам полугодовых экзаменов в классе А останется шестьдесят пять человек. И вылечу я не в Б, а в тот класс, которому будет соответствовать мой результат.

С местом 442 для меня окажется закрыт даже класс Б, и я провалюсь прямо в класс В. Туда, где другая программа. Другие учителя. Меньше доступа к библиотеке. Меньше доступа к арсеналу. Меньше всего вообще.

Но главное: когда я окажусь в классе В, у Георгия Железного не останется ни одной причины поддерживать мою привилегию.

Договоренность между нами держится, пока у меня есть, чем ему ответить. Статус в классе А. Должность ответственного за общественный порядок, через которую я могу публично, по уставу, останавливать его людей рядом с Катериной.

Если останусь в А, то по правилам, даже с учетом смены позиции, должность за мной сохранится. Но, разумеется, если я вылечу из класса А, ее займет кто‑то другой.

Без рычага частные занятия у Котельникова прекратятся. Георгий просто перестанет это «оплачивать». А мне нужны были эти занятия. Даже после двух часов я чувствовал свой прогресс в плоскости, которую не мог наработать почти никак иначе.

И в классе В я буду сидеть и пытаться оттуда дотянуться обратно. Без занятий у декана. Без лекций уровня Селезнева. Без того комфорта проживания, что позволял мне полностью сосредоточиться на учебе.

Я медленно прошел по коридору, выбрался на широкое окно у поворота к восточному крылу, остановился. Прислонился плечом к раме и посмотрел во двор.

В саду осенние листья летели по дорожкам. У одного из дальних деревьев двое второкурсников что‑то горячо обсуждали, размахивая тетрадями.

Внутри у меня сходился сухой итог.

Драться я умел. Это теперь было подтверждено цифрами. Второе место по практике на курсе – это серьезно. Котельников меня шлифует, и через месяц‑полтора цифры по этой части будут еще лучши, хотя не факт, что я обгоню Наталью.

Но мои успехи в остальной учебе были, чего уж там, отвратительными. Почти что ровно посередине среди всех студентов, при том что метил я куда выше, чем кто бы то ни было другой.

Решение сложилось само – я даже его не принимал осознанно.

Режим придется переверстать целиком.

Прорывы по позициям пятой главы нельзя сокращать – это база моей силы. Частные занятия у Котельникова – тоже. Это было слишком ценно и держалось только на моем положении в классе А. Если я выпаду – оно отвалится первым, так что нужно пользоваться каждой минутой.

Все остальное время пойдет в учебники. Больше никаких посиделок с друзьями, никаких отдыхов с Вирром в лесопарке, никаких расслабленных прогулок по городу.

Серьезно, плотно и без скидок. Иначе в январе все, что я с таким трудом выстроил за месяц, обрушится само собой. Я повернулся от окна и пошел по коридору.

В голове уже включился подсчет времени. Сократить обычные тренировки в зале в апартаментах до минимума. Ложиться позже, а вставать раньше – настолько, насколько позволит выносливость тела Практика. Может, попросить через старшеклассников репетиторов за деньги – я могу себе это позволить.

Кто бы мог подумать, что после Большого, после Ратникова, Лисицына, Топтыгиных, Полозовых и Железных, после лиса Камня Духа и белого волка моим следующим главным противником станет обычный учебник?

* * *

Будильник был не нужен. Я открыл глаза за минуту до сигнала и уже знал, что буду делать сегодня.

Подъем. Холодная вода. Короткая разминка в тренировочном зале. Быстрый завтрак с учебником в руках. Когда вернулся, Вирр поднял голову с лежанки, глянув на меня одним глазом. Кивнул ему, и он понял: еще минут десять можно полежать.

Я успел снять с вешалки тренировочный комплект, в котором было банально комфортнее, когда в дверь постучали.

Стук был короткий и ровный. Не лакей – лакеи стучат иначе. Я подошел, открыл.

На пороге стояли двое: парень и девушка, оба в повседневной академической форме с меткой «2|А» на плечах. Парень – высокий, с короткими русыми волосами и открытым лицом. Не утонченно‑аристократическим, но и не грубо‑крестьянским – что‑то среднее, как бывает у сыновей мелких чиновников. Девушка – невысокая, темноволосая, с парой мелких, аккуратных сережек в ушах. Явно из какого‑то дворянского рода.

– Александр, доброе утро, – сказал парень.

– Доброе.

– Извини, что в такую рань, – девушка чуть пожала плечами. – Мы ненадолго.