Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 77 страниц)

Глава 21

Гриша стоял у двери, махал рукой, и даже на расстоянии было видно, как он взволнован – аж подпрыгивал на месте, будто его пчела ужалила.

Я опустил бревно на землю с тяжелым глухим стуком. Кивнул ребятам:

– Без меня продолжайте.

Быстрым шагом направился к входу. Пудов распахнул дверь передо мной, пропуская, и заскочил следом, пританцовывая от нетерпения.

– Он там, – выдохнул он, когда мы уже были внутри. – Сам не свой. В хорошем смысле.

Я кивнул, прошел к потайной двери, толкнул ее.

Червин стоял спиной ко мне, по виду – делая простую зарядку, но скорее я бы сказал, что он пытался привыкнуть к новой силе. Мне это было очень знакомо. Услышав шаги, он обернулся, и я замер.

Он выглядел… иначе. Словно сбросил лет пять, а то и все десять. Кожа разгладилась, глубокие морщины у рта и на лбу стали мельче, почти незаметными. Глаза горели молодым блеском. Не тем усталым огоньком, что я видел раньше, а настоящим, ярким. Осанка стала прямее, плечи расправились. Даже седина в волосах будто поредела, уступив место темным прядям.

– Саша!

Голос его звучал звонко, без привычной хрипотцы. Он шагнул ко мне, протянул руку.

Шагнув навстречу, я протянул свою.

Но вместо рукопожатия Червин вдруг рванул меня к себе и сжал в крепком объятии. Хлопнул по спине и рассмеялся. По‑настоящему: громко, заливисто, как пацан, получивший подарок на именины.

Я опешил. Червин вообще редко смеялся. Усмехался, хмыкал, иногда криво улыбался, но чтобы вот так, от души, с чувством, я не слышал, наверное, никогда. И замер, не зная, как реагировать.

Он отпустил меня, отступил на шаг, все еще улыбаясь во весь рот.

– Прости, – сказал он, чуть сбавляя тон, но радость так и плескалась в глазах, в каждом движении. – Не сдержался. Ты даже не представляешь, что сейчас произошло.

– Догадываюсь, – ответил, тоже улыбаясь. – Поздравляю с прорывом.

Это виделось отчетливо. Энергия пикового Сердца в его груди.

– Да не просто с прорывом, Саша! – Червин взмахнул единственной рукой, будто хотел обнять весь мир. – Я три года назад, когда руку потерял, думал – все. Пик Сердца остался мечтой. Недостижимой юношеской мечтой.

Он нервно, возбужденно прошелся по кабинету.

– Денег не было, ресурсов не было, Ратников бюджет тянул, банда еле дышала. Я смирился. Решил, что доживу как‑нибудь.

Подошел к столу, оперся на него рукой, посмотрел на меня.

– А тут… Сначала Стеклянный Глаз развалили, потом Лисий Хвост с Обжорным Крюком. Я и подумал: а почему бы не попробовать, раз уж мы к войне с Роканиксами готовимся? Месяц тренировался, вливая в себя эликсиры как последний барчук, и вот…

Он посмотрел на свою руку, сжал кулак. Костяшки побелели.

– Пик Сердца, Саша. То, о чем я мечтал с двадцати лет. Думал, это уже не для меня. А оказалось… И все благодаря тебе.

– Я только помог, – начал я, но Червин перебил, рубанув воздух ладонью:

– Не скромничай. Если бы не ты, Ратников до сих пор сидел бы у меня на шее и пил кровь. А Лисий Хвост и Крюк продолжали наезжать, отжимать территории. Ты дал банде силу. Ты дал ей направление. И мне дал шанс. Последний, может быть.

Я кивнул, принимая. В конце концов, спорить сейчас было бесполезно – он светился изнутри, и этот свет было не погасить словами.

– Поздравляю еще раз, Иван Петрович, – сказал я. – Рад за тебя. Правда. А теперь давай я расскажу, что со мной было, пока…

– Погоди. – Червин поднял руку, останавливая меня. – Успеешь. Расскажешь. У меня есть предложение.

Вопросительно посмотрел на него.

– Спарринг, – сказал он и ухмыльнулся – уже знакомой, хитрой ухмылкой. – Хочу проверить, на что теперь способен. И тебя заодно.

Я замялся. Спарринг с Червиным? Он только что вышел из затвора после прорыва, а я с перевязанным плечом, с кучей новых сил, которые еще не до конца освоил, с этим странным восприятием после укуса Вирра. И главное – как‑то неловко было биться с ним, пусть и не всерьез. Он для меня всегда был авторитетом, старшим, почти отцом.

Но вдруг вспомнились слова Игоря. Про то, что Червин для меня сделал, про отношения, которые строятся не на крови, а на доверии и общем деле.

Спарринг – это ведь не просто проверка сил. Это еще один способ укрепить связь. Показать, что я не боюсь, не стесняюсь, готов быть с ним открытым. Что уважаю его не как памятник прошлой силе, а как бойца.

Я улыбнулся. Решение пришло само.

– Хорошо. Пошли.

Мы вышли во двор. Ребята, только что таскавшие бревна, заметили нас и явно сразу поняли: что‑то готовится. Семен длинно, с переливом присвистнул и бросил бревно на землю. Олег отставил камень, которым жонглировал, и подошел ближе, вытирая руки о штаны. За ними потянулись остальные: Нина, Слава, Илья. Потом и те, кто занимался с Марком, начали подтягиваться.

– О, бой! – крикнул кто‑то из толпы. – Ставки принимаются!

Пудов, как всегда, оказался быстрее всех. Он вынырнул из‑за спин бойцов, потирая руки, и сразу встал в центр, раскинув их в стороны, будто собирался обнять весь двор.

– Так, господа хорошие, кто на кого ставит? Саша – молодой, дерзкий, восходящая звезда нашей банды и нашего города! Иван Петрович – наш многоуважаемый глава, мудрый и опытный, а теперь еще и только после прорыва! Кто кого?

– А деньги? – спросил Слава, прищурившись.

Он вообще любил, когда в деле был азарт.

– Без денег, – отрезал Червин, тоже выходя в центр двора. Голос его прозвучал твердо, без тени сомнения. – Хотите спорить – спорьте. Но просто на интерес. Мы вам не скаковые лошади.

Пудов картинно вздохнул, прижал руку к сердцу, но спорить не стал.

– Ладно, на интерес так на интерес. Кто за Иван Петровича – справа, кто за Сашу – слева. Голосованием определим фаворита!

Народ зашумел, задвигался, разделяясь на две кучки. Я мельком глянул: разделились примерно поровну, но на пару человек больше все‑таки было за Червина. Вряд ли потому, что я им как‑то не угодил. Скорее, просто трезво оценивали шансы. Пудов, подумав, встал в центре, заявив, что он нейтральный наблюдатель, чем вызвал ехидные смешки.

Я скинул куртку, рубаху. Плечо под повязкой ныло – тупо, навязчиво, но терпимо. Рука двигалась свободно, только при резких движениях слегка простреливало, но это не должно было никак помешать. Топор привычно лег в руку, рукоять плотно устроилась в ладони.

Червин встал напротив, в десятке шагов. В его руке блеснул палаш – длинный, чуть изогнутый клинок, с которым он не расставался. Я видел его в деле, знал, на что он способен. Червин крутанул палаш, разминая кисть, сделал пару шагов вперед, назад, приседая, проверяя ноги.

Я увидел в его глазах азарт. Молодой, почти мальчишеский. Таким я его даже не помню.

– Не сдерживайся, – сказал он. – Я теперь не тот, кого надо жалеть.

– Учту.

Я глубоко вздохнул и активировал искру.

Белое пламя вспыхнуло внутри, разлилось по телу привычным жаром. Сила хлынула в мышцы, кости, прояснила сознание до звенящей чистоты. Я чувствовал каждый мускул, каждое сухожилие, каждый удар сердца.

Но этого было мало. Пиковая стадия Сердца – это уровень Большого. Даже с пламенем мне с ним не сравниться в лобовой мощи.

Запустил свободную руку в карман, достал пилюлю. Горьковатый шарик лег на язык, я сглотнул. И тут же ощутил знакомое, но и какое‑то новое движение энергии.

Раньше пилюли давали только грубую силу, которую Кровь Духа перерабатывала в топливо для прорыва. Теперь все изменилось. Дух из пилюли, едва попав в желудок, начал подниматься сам, без моего участия, обратно вверх по телу. Тонкой струйкой, по позвоночнику, к голове.

Туда, где после прорыва Вирра собрался крошечный сгусток чужого, звериного Духа.

Сгусток жадно впитал энергию пилюли, разбух, запульсировал в такт сердцебиению. И мир взорвался красками.

Я не видел спиной, но чувствовал каждого, кто стоял за мной. Слышал дыхание, пульс, скрип ремней и ткани. Обонял запахи двора, сосновых бревен, пота и земли. Видел мельчайшие бороздки на лезвии палаша Червина, отдельные волоски в его недельной щетине, напряжение и расслабление мышц под рубашкой.

И главное – чувство опасности. Инстинктивное, на уровне звериного чутья. Это было новое, странное ощущение: будто пространство вокруг меня наполнилось невидимыми нитями, и каждая нить вела к тому, кто мог быть врагом.

Вирр подарил мне это. Сам того не желая.

Я посмотрел на Червина иначе. Не просто на противника, а на структуру – как он стоит, как дышит, как готовится к движению. Вес на задней ноге, левая сторона открыта – без руки ему сложнее прикрываться. Палаш в опущенной руке, но пальцы сжимают рукоять не расслабленно, а с готовностью. Дыхание ровное, но чуть чаще обычного.

Вокруг нас сомкнулось кольцо зрителей. Пудов поднял руку, готовясь дать сигнал.

– Ну, – сказал я, улыбнувшись Червину, – начинаем?

Он кивнул.

А я не стал ждать сигнала. Рванул с места, вкладывая в первые шаги всю доступную скорость. Подошвы сапог скользнули по утрамбованной земле, но я поймал баланс, перенес вес вперед. Топор пошел вниз, набирая инерцию для рубящего удара слева направо – широкого, перекрывающего сразу несколько секторов.

Лезвие пело, рассекая воздух.

Червин ушел. Не блокировал, не принял на клинок – просто сместился в сторону, пропуская лезвие в сантиметре от груди. Палаш полоснул воздух в ответ, целя в мой открытый бок.

Я довернул корпус, встречая удар древком. Металл звякнул о дерево, вибрация пробежала по рукам, и я тут же, не останавливаясь, рубанул снова – сверху, в голову.

Он отступил еще на шаг, опять пропуская удар мимо, – лезвие просвистело перед самым лицом, – и тут же контратаковал. Два быстрых выпада – в плечо и бедро. Я отбил оба: первый – плашмя полотном топора, второй – доворотом корпуса, снова подставляя древко.

Чувствовал, как работает звериное чутье. Оно не давало картинку, но подсказывало: удар придет вот отсюда, вот сейчас, вот под таким углом. Руки сами выставляли блоки, корпус сам уходил с линии атаки. Я почти не думал – просто двигался, доверяя инстинкту.

Мы закрутились в центре двора. Я давил, наседал, заставляя Червина отступать. Мои удары были мощными, размашистыми – топор пел в воздухе, рассекая его с тяжелым гулом.

Каждое движение теперь было не просто ударом, а будто продолжением тела. За месяц в лесу я окончательно свыкся с огромным топором Большого, научился не бороться с весом, а использовать его. Тридцать килограммов стали и дерева становились продолжением рук, если не мешать им, а вести.

Червин не принимал удары в лоб, понимая, что даже с Пиком не выдержит. Он уходил, отскакивал, парировал только самые опасные, а в ответ сыпал сериями. Два‑три удара на каждую мою атаку.

Скорость, с которой он работал палашом, заставляла вздрагивать в напряжении. Даже с одной рукой он умудрялся доставать меня с неожиданных углов, заставляя блокировать, уворачиваться, тратить силы на защиту.

Краем глаза я видел зрителей. Они замерли, превратившись в единую темную массу с блестящими глазами. Слышно было только наше дыхание, топот ног по утрамбованной земле, свист рассекаемого воздуха и лязг стали. Кто‑то выкрикнул – не разобрал, голос потонул в ударе.

Бой набирал темп. С каждой секундой он становился быстрее, жестче. Мышцы горели, пульсировала кровь в висках. Белое пламя внутри держалось ровно, не давая усталости захватить тело. Звериное чутье обострилось до предела – я видел движения Червина будто за миг до того, как он их сделает.

Я понимал: если так пойдет и дальше, все решит выносливость. В теории у меня, как у Практика, ее было несравнимо больше. Но топор весил под тридцать килограммов, и каждый удар, каждый блок требовал неимоверных усилий.

Червин, с другой стороны, явно экономил силы, включал кровавую накачку только в моменты контратак. Его тело на миг окутывалось багровым туманом, вены на шее вздувались, и он взрывался серией ударов. А потом отступал, давая себе передышку.

Кто выдохнется первым, совершенно непонятно. Но похоже, выяснить это нам было не суждено. Вдруг Червин взорвался силой.

Он не отступал больше, а рванул вперед. Палаш замелькал с бешеной скоростью – серия ударов, одна, вторая, третья. Я едва успевал подставлять топор, отбивать, уходить. Он бил в корпус, в ноги, в голову, заставляя меня отступать, терять инициативу.

Звериное чутье работало на пределе. Я чувствовал каждый удар за миг до того, как он приходил, и это позволяло ставить блоки почти не глядя. Только благодаря этому я еще держался. Руки сами знали, куда двинуть топор, корпус сам уходил с линии атаки. Я превратился в машину защиты, работающую на чистом инстинкте.

Но контратаковать не получалось. Топор был слишком длинным, слишком тяжелым, чтобы размахнуться в такой плотной обороне. Каждый раз, когда я пытался отвести его для удара, Червин тут же вклинивался, не давая пространства.

Я мог бы прервать эту вакханалию, продолжив бой в уже давно отработанном стиле. Пропустить один удар, позволить Червину достать меня, положиться на живучесть пути Практика, и в этот момент вложиться в собственную атаку.

Принять палаш на себя, но рубануть в ответ. Обмен «удар на удар». В реальном бою это сработало бы – моя регенерация позволила бы пережить рану, а попадание топором нанесло бы почти смертельную рану.

Но это был не реальный бой, а спарринг. И калечить Червина перед битвой с Роканиксами – верх идиотизма.

К тому же нужно было учитывать и другой аспект. Если я сейчас, после всего, что сделал для Червонной Руки, после прорыва Червина, выиграю этот бой, что останется от его авторитета?

Он только что достиг пика Сердца и, по сути, своего теоретического пика в этой жизни, как Мага. А я, мальчишка, которому нет и двадцати, все равно победил его. Даже если просто в спарринге. Даже если не всерьез.

Червина все равно продолжили бы ценить и уважать. Но это стало бы сигналом, что его время безвозвратно ушло. И даже если я не буду претендовать на власть, подспудно, незаметно, но банда начнет терять единство. В итоге все сведется к противостоянию старой и новой «гвардий».

Это совершенно точно было не тем, чего я бы хотел. Тем более если учесть, что, уехав в Вязьму, я уже не смогу никак ни на что повлиять.

К тому же через два дня – битва с Роканиксами. Там нужна сплоченность. Нужен единый лидер, которому верят безоговорочно. И этим лидером должен быть Червин. Он – глава банды. Он создал ее. Он имел полное право вести людей в самый важный в ее истории бой.

Я принял еще два удара. Отступил еще на шаг. Край круга – за спиной уже зрители. Червин хотел атаковать, но я поднял топор над головой лезвием вверх.

– Сдаюсь, – сказал я, переводя дыхание. – Ты быстрее. Я не успеваю.

Зрители взорвались аплодисментами. Кто‑то свистел пронзительно. Кто‑то кричал «браво» и «молодцы, оба». Кто‑то просто хлопал по плечам соседей, выражая свои эмоции.

Червин опустил палаш. Подошел ко мне, тяжело дыша. Глаза его блестели. Он хлопнул меня по здоровому плечу – крепко, с чувством.

– Хороший бой, – сказал негромко, чтобы слышал только я. В голосе его была хрипотца, но слова звучали четко. – Ты мог бы… но спасибо.

Я кивнул. Он понял. Но это было неважно.

– Пошли, – Червин махнул рукой в сторону трактира. – Отметим.

Мы пошли, и за нами хлынули все. Двор опустел быстро – факелы погасили, бревна оттащили к стене. А в общем зале «Косолапого мишки» началось то, что Пудов назвал бы «мероприятием».

Гулянка удалась. Столы ломились от еды: жареное мясо, соленья из больших бочек, свежий хлеб из пекарни. Пиво лилось рекой. Кто‑то притащил самогон, от которого у неподготовленных слезы наворачивались, а подготовленные только крякали и просили добавки.

Пили за Червина. За прорыв, за новые силы, за то, что банда снова на вершине. Вставали по очереди, говорили тосты – кто складно, кто коряво, но от души. Пили за меня. За возвращение, за травы, за то, чтобы меня и в будущем ждали неменьшие успехи. Я отшучивался, пил вполсилы, но атмосфера была такой, что хмель все равно брал свое.

Семен пытался петь – выходило плохо, но громко. Он орал какую‑то разбойничью балладу, сбиваясь со слов, но попадая в настроение. Роза танцевала с кем‑то из новеньких – парнем на начальном Сердце, – кружилась, хохотала, отбросив обычную серьезность. Марк рассказывал байки из молодости, сидя в центре компании и размахивая кружкой.

Часа через три, когда гулянка пошла на спад – голоса стали тише, тосты короче, а двигающиеся тела медленнее, – Червин поймал мой взгляд через весь зал. Кивнул едва заметно в сторону.

Я поднялся, стараясь не шататься. Ноги слушались, но в голове шумело – самогон оказался крепче, чем я думал. Прошел мимо столов, хлопнул по плечу Семена, который уже клевал носом в кружку с недопитым пивом.

В кабинете было тихо. Свет от лампы падал на стол, на потертое кресло с продавленным сиденьем, на старую карту Мильска, приколотую к стене булавками. Червин сел за стол, жестом предложил мне сесть напротив. Кресло скрипнуло подо мной.

Он молчал, глядя на меня. Взгляд его был странным – не тем, которым он смотрел обычно. Более мягким, и в то же время более напряженным.

Потом заговорил:

– Саша. Я хочу спросить тебя об одной вещи. Ты только подумай хорошо, прежде чем отвечать.

Я насторожился. В голове пронеслось сразу несколько вариантов – о банде, о будущем, о Роканиксах.

– Спрашивай.

Червин помолчал еще немного, будто собирался с духом. Провел ладонью по лицу, потер переносицу.

– Ты не против, если я тебя официально усыновлю?

Глава 22

Я замер.

– По‑настоящему. Чтобы все знали: ты – мой наследник. Моя кровь. Чтобы уже не было важно, родной ты или нет.

В груди что‑то дрогнуло. Теплое, тяжелое, непривычное. Я не ожидал такого. Совсем.

– Иван Петрович… – начал я.

– Погоди, не отвечай сразу. – Он поднял руку, останавливая меня. – Я понимаю, что у тебя есть настоящие родители. И не собираюсь их заменять. Просто… Если бы у меня был сын, я хотел бы, чтобы он был таким, как ты. Честным, сильным, верным. Способным думать не только о себе.

Я смотрел на него. На лицо, изрезанное морщинами. На пустой рукав, аккуратно подвернутый и закрепленный булавкой. На глаза, в которых сейчас не было ни хитрости, ни расчета – только искренность и что‑то очень похожее на надежду.

– Я безмерно уважаю тебя, Иван Петрович, – сказал медленно, чувствуя, как тяжело даются слова. – Ты дал мне больше, чем кто‑либо. Ты поверил в меня, когда я был никем. Ты научил меня многому. Ты рисковал ради меня. Но…

Вздохнул, собираясь с мыслями. В голове всплыло лицо Звездного. Письмо от Федора Семеновича. Имена, выжженные в памяти: Дмитрий Владимирович и Анна Георгиевна Ясеневы.

– У меня есть родители. Они мертвы, я их никогда не видел, но они были. Я не могу от них отказаться. Даже ради тебя. – Я посмотрел ему прямо в глаза. – Прости.

Червин смотрел на меня несколько секунд. Потом грустно усмехнулся – криво, одними уголками губ.

– Я так и думал, что ты откажешься. – Он покачал головой, и в этом движении не было обиды, только усталое понимание. – Что ж, это правильно. Чти родителей, Саша. Это дорогого стоит. Те, кто забывают корни, превращаются в перекати‑поле.

Он замолчал. В комнате стало тихо – только слышно было, как еще гудит затихающее веселье, как кто‑то пытается петь, как звенит посуда.

Потом Червин снял с мизинца перстень.

Простое кольцо с плоской печаткой. Ни герба, ни вензелей, ни камней – только гладкий металл, чуть потемневший от времени. На плоской поверхности печатки не было никакого рисунка – лишь мелкие царапины, следы долгой носки.

– Вот, – сказал он, протягивая его мне. – Это кольцо моего прадеда. Он получил его за то, что помог одному дворянину в сложной ситуации. Дворянин магией стер свой герб с печатки, чтобы никто не мог предъявить претензий. С тех пор кольцо передается в нашей семье от отца к сыну как реликвия. Честно говоря, даже не знаю, из какого он металла.

Я молчал, глядя на перстень.

– Четыре поколения, Саша. Прадед, дед, отец, я. – Червин усмехнулся, но усмешка вышла горьковатой. – Я думал, что отдам его сыну. У меня пока только дочка, но я не терял и не теряю надежды найти жену помоложе и заделать наследника. Пусть даже на старости лет. Просто последние годы, сам понимаешь, были не слишком мирными.

Он протянул руку ко мне. Кольцо лежало на широкой ладони, и я видел, как пальцы его чуть дрожат.

– Но теперь я хочу, чтобы оно было у тебя. Пусть наше родство – выдумка. Но по духу ты мне ближе, чем любой кровный родственник. Ты стал для меня сыном, Саша. Прими это кольцо.

Я хотел отказаться. Сказать, что не заслужил, что оно должно остаться в роду, что найдутся те, кто имеет на него больше прав. Слова вертелись на языке, готовые сорваться.

Но, посмотрев в его глаза, я понял: отказ обидит так сильно, что выстроившимся между нами отношениям в том виде, к которому они пришли на сегодняшний день, скорее всего, придет конец.

Протянул руку и взял кольцо. Оно было теплым – от его пальцев, от тела, от сердца.

Червин носил его на мизинце. И хотя от постоянного орудования сначала садово‑огородными инструментами, а потом боевым топором ладонь Ани казалась детской в моей ладони, у меня пальцы были тоньше чисто из‑за возраста.

Так что на мизинец кольцо было все‑таки велико. На безымянный – в самый раз, но там оно смотрелось не к месту. Все‑таки на этом пальце носили другие кольца. Тогда я надел его на средний палец левой руки. Кольцо село плотно, не болталось, не давило. Будто всегда там было.

– Спасибо. – Голос сел, и пришлось прочистить горло. – Я буду беречь его. И память о твоем роде. О тебе. Где бы ни оказался.

Червин кивнул, и в глазах его блеснула влага. Он отвернулся быстро, будто проверял что‑то на столе – бумаги переложил, перо поправил. Но я успел заметить.

– Ладно, – сказал он хрипловато, чуть надтреснутым голосом, – иди отдыхай. Завтра тяжелый день. Послезавтра – еще тяжелее.

Я поднялся. Подошел к двери, задержался на пороге. Обернулся.

– Иван Петрович.

– А?

– Спасибо. За все.

Он просто махнул рукой.

Я вышел. В коридоре прислушался к себе. Кольцо на пальце ощущалось непривычно – легкое, но ощутимое. Теплое.

В главном зале еще гудели, но я прошел через задний ход, минуя остатки гулянки. Пошел к себе.

* * *

Следующий день я провел на дворе «Косолапого мишки», гоняя себя до седьмого пота. Бой с Червиным показал, что даже с белым пламенем и звериным чутьем мне еще было куда расти. Роканиксы – не спарринг‑партнер, там ошибка будет стоить жизни.

Таскал бревна. Сырые, тяжелые, они скользили в руках, норовя вырваться и приложить по ногам. Приседал с камнями, прижимая их к груди, – по пятьдесят приседаний, пока ноги не начинали дрожать мелкой дрожью. Отжимался на одной руке – здоровой, плечо все еще ныло под повязкой, и я старался его не тревожить лишний раз. Пот заливал глаза, смешивался с пылью, оставлял на лице грязные разводы.

Пилюли снова шли в дело регулярно. Уже не для того, чтобы ускорить прорыв Костей Духа, и не для сохранения выносливости, а чтобы подпитать звериный Дух.

С каждой пилюлей чутье обострялось на время, пока пилюля не растворится, мир становился ярче, детальнее, понятнее. Но главное – я чувствовал, как растет этот резерв.

Искра сжигала все лишние примеси в Духе и потому росла очень неспешно по сравнению с количеством энергии, что я ей скармливал. Но сгусток Духа Зверя принимал энергию из пилюль с жадностью, усваивая все без остатка, и не было похоже, что хоть когда‑нибудь в ближайшем будущем этот процесс упрется в стену. Если так пойдет и дальше, через месяц‑другой, может, он даст что‑то большее, чем просто интуицию и усиление органов чувств.

В сумерках, когда небо налилось густой синевой и во дворе зажгли первые факелы, из трактира выскочил Пудов.

– Саша! – заорал он еще от двери, размахивая руками. – Тебя спрашивают!

Я кивнул, отставил камень, который как раз поднимал для очередного приседа, и вытер лицо рубахой. Зашел в трактир.

Внутри пахло пивом, жареным мясом и потом – обычный вечерний запах. За дальним столиком у стены – там же, где и в прошлый раз, – сидел посланник Игоря. Тот же, что и раньше. Увидев меня, он отложил книгу и молча протянул сложенный листок.

Я взял, развернул. Внутри было всего несколько слов без какой‑либо подписи, написанных четким, размашистым почерком:

«Все прошло как надо. Завтра ждите подкрепления».

Улыбка сама полезла на лицо. Игорь выиграл. Теперь у него в руках были привилегии, доступ к ресурсам и право официально мобилизовать силы рода для нашей поддержки.

Я кивнул посланнику. Он поднялся и, не прощаясь, вышел. Я сунул записку в карман и пошел к Червину.

– Игорь выиграл, – сказал без предисловий от двери. – Завтра пришлет людей.

Червин откинулся на спинку кресла, потер переносицу. Кожаные подлокотники скрипнули.

– Хорошо. Хотя я ему не до конца верю, помощь лишней не будет.

– Он свое слово сдержит. Я уверен.

– Посмотрим. – Червин вздохнул, взял со стола какую‑то бумагу, повертел в пальцах и отложил. – Ты главное сам завтра не лезь на рожон. С твоим‑то стилем – сразу в гущу. Ты нам нужен живой.

– Я не самоубийца.

– Знаю. – Он усмехнулся уголком рта. – Ладно, иди отдыхай тогда. Хватит тренироваться. Завтра тяжелый день.

Я кивнул, поднялся. В дверях задержался.

– Иван Петрович. Ты сам‑то как?

– А что я? – Он пожал плечом. – Старый, однорукий, на пик Сердца вылез. Самое время воевать. Иди, не переживай.

Я вышел на улицу и, заскочив домой, чтобы помыться и переодеться, направился к лавке Селивановых.

Аня. Я должен был ее увидеть перед боем. На час, на полчаса – просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Чтобы запомнить ее лицо перед тем, как завтра, возможно, придется убивать и умирать. Глупость, конечно. Но без нее – тоже никак.

Тимофей возился с полками. Обернулся, увидел меня, кивнул коротко.

– Она наверху. Только долго не сидите – завтра у нас дела.

Я кивнул, вышел на улицу, зашел с другой стороны дома, поднялся на второй этаж в квартиру.

Аня прибиралась. Протирала полы шваброй. Услышав шаги, обернулась.

Я сразу понял: что‑то не так.

Она была напряжена. Плечи сведены, взгляд бегал по сторонам, руки затеребили край фартука, стоило ей меня увидеть. Это была совсем не та Аня, которая пару дней назад бросилась мне на шею и целовала взахлеб. Другая. Чужая почти.

– Что случилось? – спросил я, подходя ближе.

– Ничего. – Голос сел, она прочистила горло, попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой. – Все нормально.

– Не ври.

Взгляд ее уперся в пол, в щель между досками.

– Отец. В лавке проблемы. Поставщики давят, один отвалился совсем… – Она говорила быстро, будто заученный текст. – Я не хочу тебя грузить, у тебя своих забот хватает.

Я смотрел на нее. Врала? Наверняка. Вот только о чем? По лицу понять не получалось. Но если она не хотела мне говорить, то не стоило докапываться. У меня ведь тоже были от нее секреты, не обязательно было знать все.

– Если нужна помощь – скажи, – просто пожал я плечами. – Деньги, связи – все решим. Ты же знаешь.

Она кивнула, но взгляд оставался странным. Благодарности в нем не было. Только напряжение. Повисла пауза. Тяжелая, неловкая.

А потом Аня вдруг спросила:

– Саша, а из какой ты деревни? Ты никогда не говорил.

Я удивился. Вопрос выбивался из контекста.

– А зачем тебе?

– Просто интересно. – Она наконец подняла на меня глаза. – Ты столько рассказывал про свою жизнь там, про лес, про охоту, про тетку с дядькой… а название ни разу не назвал. Я только сейчас поняла.

Внутри шевельнулась привычная осторожность. Я дал себе слово: никто не должен знать, откуда я на самом деле. Слишком многое связывало ту деревню со Звездным, с его смертью, с магами, которые могли искать следы. Если кто‑то копнет поглубже – пострадают не только те, кто знает, но и те, кому я соврал. Аня в первую очередь.

– Из Малых Логовищ, – сказал я.

Это была соседняя деревня, километрах в пятнадцати от моей. Я бывал там пару раз с дядей Севой – помогал с погрузкой товаров в подводу.

Аня кивнула, и напряжение чуть спало с ее лица. Плечи опустились, взгляд стал мягче.

– Далеко, – сказала она. – Как ты вообще оттуда выбрался?

– Долгая история. – Я улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. – Как‑нибудь расскажу. Когда будет больше времени.

Она не стала настаивать. Разговор потек в обычном русле. Она жаловалась на поставщиков: наглые, цены ломят несуразные, качество хуже. Я рассказывал про тренировки, про то, как после боя с Червиным все мышцы гудят. Она слушала, кивала, но я чувствовал – часть ее осталась там, в той напряженной минуте.

Через полчаса, когда за окнами начало темнеть, я поднялся.

– Мне пора. Завтра у меня очень важный день.

Она встала следом, подошла близко. Обняла меня крепко, уткнулась лицом в грудь. Я чувствовал, как бьется ее сердце – часто, неровно.

– Будь осторожен, – сказала тихо, почти в ткань рубахи.

– Буду.

Я поцеловал ее в макушку – пахло мылом и деревом, – разжал ее руки и вышел.

На улице было свежо. Я шел к себе, прокручивая в голове разговор. Странная она была. Напуганная чем‑то. Или просто устала от отцовских проблем? Или что‑то другое?

Я выдохнул, заставляя себя не думать. Завтра бой. Завтра решится судьба Червонной Руки. А Аня… с Аней разберусь потом.

* * *

Утро первого июня выдалось ясным, безветренным. Солнце только поднялось над крышами Мильска, заливая улицы золотистым светом, когда Червонная Рука в полном составе выстроилась у постоялого двора за восточными воротами. Стража косилась на нас, но не лезла – знали, что сегодня не до них.

Я окинул взглядом строй и мысленно присвистнул. За месяц, пока меня не было, банда раздалась вширь и вверх. Люди стояли плотно, но не толкаясь – каждый знал свое место. Кто‑то переминался с ноги на ногу, сжимая оружие, кто‑то тихо переговаривался, кто‑то просто смотрел на дорогу, уходящую в лес.

Шестьдесят с небольшим человек.

Из них тринадцать на начальной стадии Сердца – если считать Вирра, который сидел у моей ноги, скаля пасть в сторону леса.

Трое на средней – Марк, Клим и Олег. Марк стоял в первом ряду, поигрывая дубиной. Лицо спокойное, сосредоточенное. Клим хмурился, поглядывая на лес, Олег, наоборот, улыбался – предвкушал драку.

Двое на поздней – я и Роза. Роза поправляла наручи, коротко кивнув мне, когда наши взгляды встретились. В ее глазах не было страха – только холодная готовность.

И Червин на пике. Он стоял чуть впереди, опираясь на палаш, и смотрел на дорогу.

Остальные – почти поголовно пиковые Вены, только десяток поздних. Я знал, что «Семь Соколов» все еще больше числом, но по боевой мощи мы их уже обходили значительно.

До поля, где договорились встретиться с Роканиксами, было километров пять. И в принципе уже можно было отправляться, но сначала требовалось дождаться обещанной подмоги.