Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 77 страниц)

Глава 16

Ночь мы провели в лесу у костра. Я подкладывал дрова, Симонов спал – или делал вид, что спит. Иногда его губы шевелились, будто он разговаривал с кем‑то невидимым. Я не вслушивался.

Под утро, когда небо на востоке начало сереть, он проснулся и сел, поежившись.

– Идем? – спросил я.

– Идем.

Обратно в город добрались за полтора часа. Вязьма просыпалась: первые экипажи, первые прохожие, первый дым из печных труб. На нас – мятых, пахнущих дымом и, несмотря на речное купание, все еще отдающих канализацией – косились, но не более.

Первая остановка – общественная баня. Большое кирпичное здание с паром из вентиляционных окон, с запахом дегтярного мыла и горячего дерева. Я заплатил за двоих, отдал одежду в чистку – свою форму и Симоновские лохмотья. Хотя последние стирать было бесполезно: ткань расползалась в руках. Но ему все‑таки нужно было в чем‑то ходить.

Симонов разделся, и я впервые искренне ужаснулся тому, как он жил эти пять лет. Очень худой, с выступающими ребрами, ключицами, острыми лопатками. Кожа на спине – тонкая, сухая, с обширными пигментными пятнами. Сложно было представить, как надо морить тело Практика, чтобы оно стало ТАКИМ.

С другой стороны, он даже близко не был хилым. Несмотря на худобу под сухой и растрескавшейся кожей отчетливо проступали мышцы, спина была прямой, осанка – твердой. Отчасти это заслуга самого организма Практика, но также я понимал: если бы Симонов действительно сдался, в нем ни за что не осталось бы такой твердости и силы.

Он наплевал на себя, смирившись с тем, что уже ничего не сможет сделать. Но его до сих пор держал Путь Практика – именно так, с большой буквы.

Мылись молча. В бане было немноголюдно – утро рабочего дня. Я просушил свой вычищенный китель пламенем в закутке раздевалки, как и лохмотья Симонова. Справились местные умельцы, надо сказать, чудо как хорошо. На форме не осталось ни следа нечистот, и только едва‑едва заметный запах, который было элементарно перекрыть тем же мылом или духами, еще напоминал о нашем ночном бегстве через коллектор.

Потом – парикмахерская при бане. Симонов сел в кресло, и мастер – невысокий, лысоватый мужик с ножницами – минут двадцать работал молча, вырезая целые клоки из его шевелюры.

Борода исчезала прядь за прядью, волосы укоротились, из грязных лохм превратившись в аккуратную седую стрижку. Лицо, освободившееся от зарослей, оказалось даже суше, чем я ожидал, – впалые щеки, глубокие носогубные складки, острый подбородок, высокие скулы. Но, как и худоба, это все решалось правильным и полноценным питанием.

Мастер, закончив, повернул зеркало. Симонов посмотрел на свое отражение и несколько секунд молчал, сглатывая. Потом кивнул.

Вторая остановка – магазин мужской одежды нестандартных размеров, который мы нашли через справочную. Старику с его ростом за под два метра вряд ли подошел бы обычный наряд. Продавец – молодой, расторопный – подобрал размер на глаз. Темно‑серый костюм, рубашка, ботинки, шинель. Все недорогое, но приличное.

Симонов переоделся в подсобке.

Когда он вышел, я несколько секунд смотрел молча.

Передо мной стоял совершенно другой человек. Фигура – да, худая, но оставшаяся мощной, с широкими плечами и правильными пропорциями, – покрытая не бесформенным тряпьем, а нормальной одеждой, была подчеркнута вдвойне и даже втройне.

Симонов немного смущенно повернулся, смотря на мою реакцию. Я просто указал ему на зеркало, стоящее в конце коридорчика с примерочными. Он повернулся и замер, руки мелко задрожали.

Потом по его щеке скатилась единственная, почти незаметная слеза. Он ее не вытер.

– Спасибо, – сказал он хрипло. – Я… я забыл, как это.

Стало не по себе. Я не знал, куда деться. В принципе слабо понимал, что делать с чужими слезами, и тем более когда плакала не девушка, а стопятидесятилетний старик. Внутри шевельнулось что‑то горячее, чему я не мог дать определения. Да и не хотел давать.

– Пойдемте, – буркнул скомканно, – нам еще квартиру искать.

* * *

В рейсовом экипаже до академии Симонов сидел прямо, положив руки на колени, и смотрел в окно.

– План такой, – сказал я, скорее для себя, чем для него. – На территорию вас не пустят. Нужны документы, а их нет. Так что вы подождете на остановке, я зайду за Пудовым – это мой человек, он в Вязьме ориентируется лучше меня, – и отправлю его с вами искать жилье.

Он кивнул.

Экипаж остановился, и мы вышли.

Остановка была в ста метрах от главных ворот академии. Зимнее солнце висело низко, бросая длинные тени на расчищенную аллею. Студенты шли мимо – кто‑то к воротам, кто‑то в город. Обычная каникулярная суета.

Я уже открыл рот, чтобы сказать Симонову, что сейчас вернусь, когда к остановке свернул человек, при виде которого мое тело отреагировало раньше, чем голова: спина выпрямилась, плечи расправились, лицо стало предельно нейтральным и уважительным.

Аркадий Станиславович, ректор Академии.

Он шел один, прогулочным шагом, явно не собираясь как‑то подчеркивать свой статус. Но все, кто проходил мимо, неизбежно, как и я, подтягивались и здоровались с ним с максимальной вежливостью.

Тут он увидел меня. Узнал – и в глазах мелькнуло любопытство.

– Червин, – замедлил он шаг, – с прогулки?

– Да, господин ректор.

Взгляд скользнул с меня на Симонова. Задержался. Ректор смотрел на высокого пожилого человека в новом, но дешевом костюме, стоявшего рядом со студентом первого курса. Оценивал.

– А это кто? – спросил он.

У меня было полторы секунды. Мозг прокрутил варианты и выбрал простейший.

– Мой репетитор по истории, господин ректор, – ответил ровно. – Нанял в городе на каникулах. Теория – слабое место, решил подтянуть.

– Репетитор? – Ректор чуть приподнял бровь.

– Петр Иванович Соколов, – представился Симонов с легким поклоном. – Бывший учитель гимназии. Сейчас на покое.

Ректор смотрел на него. Я видел духовным зрением, как от ректора протянулся тонкий, почти невидимый щуп Духа – легкое касание, привычная проверка, какую любой маг высокого уровня проводит не задумываясь. Щуп скользнул по Симонову, как по стеклу.

Ничего. Пустота. Обычный старик без капли энергии.

– Похвально, Червин, – сказал ректор. – Рад, что вы даже на каникулах не забываете об учебе.

Он кивнул нам обоим и пошел дальше, сев в тот рейсовый экипаж, из которого мы вышли. Водитель явно не должен был ждать так долго, но, похоже, он ректора тоже знал в лицо. Дверца хлопнула, экипаж тронулся.

Я выдохнул.

Симонов стоял рядом. На его лице была ровная, спокойная маска. Но когда экипаж скрылся за поворотом, я заметил, как мелко дрожат его пальцы.

– Сильный, – сказал он тихо.

– Да.

Немного помолчав, он кивнул.

– Иди за своим человеком. Я подожду здесь.

* * *

Гриша нашелся в комнате – сидел за столом, снова что‑то считая в тетради. Увидев меня, поднял голову.

По дороге к воротам я рассказал все, почти ничего не скрывая: он и так знал про Практику и про многое из того, за что меня могли бы минимум посадить на пожизненное, а то и казнить. Теперь к этому просто добавился Симонов: Практик, живший пять лет в канализации, а теперь – мой, условно говоря, наставник.

Слушал молча. Когда я закончил, уточнил:

– Ладно, квартиру найдем. Что ему сказать?

– Что ты знаешь про Практику. Что от тебя можно не шифроваться. И что он может тебе доверять.

– Может?

– Может.

Гриша кивнул. Мы вышли к воротам. Симонов ждал на остановке – высокий, седой, в новом костюме, неотличимый от сотен пожилых горожан. Я представил их друг другу, объяснил ситуацию с Пудовым и отправил обоих искать жилье.

Сам же отправился обратно в свои комнаты. Вирра не было: отправляясь к Симонову, я отпустил его в лес. Переоделся в тренировочную форму (не потому, что собирался заниматься, – она просто была удобной), сел за стол.

Вообще‑то, у меня до сих пор шли каникулы. И по‑хорошему мне стоило ими по полной пользоваться. Но после того, что узнал от Симонова, я просто не мог удержаться.

Двадцатая позиция – потолок того, что я мог достичь по книжке Звездного. Но Симонов сказал, что сможет помочь после двадцатой. Значит, нужно до нее добраться. Одиннадцатая. Потом двенадцатая. И так далее.

Я достал из сейфа мешочек с камнями Духа и ушел в тренировочный зал.

Одиннадцатая позиция. Приступим. Камень отправился в рот, и вскоре в тело устремилась энергия. Направил ее в нужный участок – одиннадцатую часть тела, мышцы нижней части спины – и начал пропитывать.

Раньше – на седьмой, восьмой, девятой – процесс занимал около двух дней и требовал половины камня, может, чуть больше. Десятая позиция не в счет: она была прорывной и следовала своим правилам.

Сейчас, судя по всему, я собирался ограничиться одним низшим камнем вместо половинки, и на самом деле это было очень по‑божески, с учетом того, насколько сильнее я стал. Но вот со временем, которое надо потратить на преодоление позиции, все оказалось куда сложнее.

Час. Два. Пять. Десять. Прошла ночь. Потом день и еще ночь. Начав, я решил довести до конца. Пудов и Симонов поймут.

В итоге это заняло четыре дня. Четыре полных дня – без сна и еды, без выхода из комнаты.

Когда я наконец ощутил, как последний участок нижней части спины пропитался Духом и встал в общую структуру, за окном уже вечерело. Суббота восьмого кончалась. Послезавтра – понедельник. Первый учебный день нового полугодия.

Однако если каждая следующая позиция будет отнимать тоже по четыре дня – а скорее всего, и больше, – то прорываться на выходных, как раньше, не получится. Выходных было всего три дня. Придется прогуливать учебные дни – либо до, либо после.

Один прогул – терпимо. Два вызовут вопросы. Систематические прогулы каждую учебную неделю – дисциплинарный комитет, а потом и отчисление.

Решение напрашивалось само. Весенняя практика. С первого марта – до двух месяцев вне академии. Официальное освобождение от лекций. Если записаться – смогу прорываться свободно, без оглядки на расписание.

До марта я решил провести еще только один прорыв. В середине февраля, чтобы за пропуск меня никто особо не доставал. А на практике – давить. Тринадцатая, четырнадцатая и дальше – сколько успею.

Я встал, умылся, переоделся и пошел к Грише выяснять, как у них дела.

* * *

– Нашли квартиру, – сказал он. – Однокомнатная, где‑то минут сорок от академии. Хозяйка – вдова, не любопытная. Документы просто посмотрела, ничего даже переписывать не стала, хватило задатка.

– Как Симонов?

– Обнял меня… – На лице Гриши боролись растроганность и дискомфорт. – Чуть ребра не сломал. Потом извинился, отпустил и стоял в прихожей минут пять, просто трогая стены. Я ему воды налил, он пил и смотрел на стакан, как будто забыл, что стаканы существуют.

Я тяжело вздохнул, взял у него адрес и поехал.

Квартира была маленькая – комната, кухня, удобства на этаже, – но чистая, теплая, с окном во двор. Симонов сидел за столом, на котором лежала раскрытая книга. На вешалке – пиджак.

– На улицу почти не выходил, – сказал он, когда я спросил. – Три раза только: до лавки и обратно. Быстро.

– Почему?

Он помолчал. Потер руки – жест, который я уже видел.

– Когда я был бездомным, на меня никто не обращал внимания. Мы невидимки. Стражники, у которых нет установки ловить таких, смотрят сквозь. Прохожие отворачиваются. Это была защита. Теперь, – он провел ладонью по лацкану пиджака, – меня видят. И каждый раз, когда кто‑то смотрит мне в лицо, я жду, что следующее, что он сделает, – позовет стражу.

Мне стало тошно. Не от его слов – от того, что за ними стояло. Человек, способный раздвинуть чугунные прутья голыми руками. Практик, сравнимый по силе с ректором Имперской Академии. И пять лет преследований, жизни в канализации и страха превратили его в существо, которое боится выйти на улицу в чистом костюме.

– Григорий будет приносить продукты, – сказал я. – Раз в три дня. Можете вообще не выходить, пока не привыкнете.

Он кивнул. В глазах – благодарность, которую он не мог выразить словами, и я не стал ее требовать.

– Петр Иванович, – сказал я. – Мне нужна ваша помощь. Прямо сейчас.

– Говори.

– Посмотрите на мой Дух. На текущую структуру. Мне нужно понять, правильно ли я двигаюсь.

– Садись на пол, – сказал Симонов без возражений. – Спиной ко мне.

Я сел. Скрестил ноги. Закрыл глаза. Сознательно подавил искру Звездного – та послушно свернулась, как засыпающий зверь, перестав проецировать иллюзию магических структур.

Симонов сел за моей спиной, положил руку между лопаток и пустил Дух.

Я ощутил его мгновенно. Поток – не грубый, не давящий, как в столовой, когда он хватал мое запястье. Деликатный, точный. Тонкие нити энергии, каждая из которых двигалась отдельно, независимо, ощупывая мое тело изнутри, как пальцы опытного лекаря. Они скользили по мышцам, костям, органам.

При этом мощь за этой деликатностью стояла огромная. Но Симонов контролировал ее с точностью хирурга: ни одна нить не причинила дискомфорта, ни одна ничего не повредила.

Осмотр длился минут сорок. Старик молчал, только иногда тихо хмыкал. Иногда его нити замирали на одном участке, прощупывая. Один раз он тихо сказал «понятно», и я почувствовал, как его Дух обошел Духа Зверя в моей голове, не касаясь. Другой раз замер на искре, свернувшейся в груди, и простоял так минуту, не двигаясь.

Когда закончил, убрал руку, и я ощутил, как его Дух схлынул. Он сел напротив, долго молчал, глядя сначала на свои руки, потом на меня.

– Ну? – спросил я.

Он долго молчал. Потом медленно, подбирая слова, заговорил:

– Тело идеальное.

– В каком смысле?

– В прямом. Ни одной уязвимости. Ни одной слабой точки. Ни одного участка, где Дух лег бы криво, неровно, с перекосом. Такого не бывает. – Он посмотрел мне в глаза. – Даже у лучших Практиков прошлого всегда были слабые зоны – суставы, связки, мелкие мышцы, которые хуже принимали Дух. У тебя – ничего.

Я понял сразу, в чем причина. Звездный. Его белый огонь, прошедший через меня и выжегший все несовершенства. Но не стал объяснять – лишнее.

– Это означает, – продолжил Симонов, – что как минимум до Ядра у тебя не будет серьезных сложностей, кроме потребности в энергии. И твоя сила на каждой стадии будет выше, чем у рядового Практика, – ощутимо выше. Добавь к этому пламя от искры, которое дает дополнительную энергию и усиление, и тот особый Дух в твоей голове… – он запнулся.

– Это Дух Зверя и он… вроде как уже прорвался до стадии Роста.

Симонов посмотрел на меня исподлобья, тяжело вздохнул.

– Я устал с тебя удивляться, Саша, но ладно. Так вот, итого: твоя общая сила на начальном Теле действительно сравнима с поздним, а то и пиковым Телом у рядового Практика. А родословная Ясеневых, позволившая открыть Дар зрения с самого начала, означает, что со временем это зрение может переродиться во что‑то более мощное. Я не знаю во что. Но потенциал есть.

Он замолчал, но явно не закончил. Было что‑то еще.

– Но? – спросил я.

– Но есть проблема. И серьезная. – Он сцепил пальцы. – Ты растешь слишком быстро.

– Это плохо?

– Это опасно. То, что ты прошел от нуля до начального Тела за полтора года, – это быстро даже для сильнейших родов Практиков из моего времени.

– И что это значит?

– Беда сырой силы, – сказал Симонов. – Так это называется.

Встал, прошелся по комнате: два шага в одну сторону, два в другую – комната была крошечной.

– Когда тело меняется слишком быстро, мозг не успевает адаптироваться. Вчера ты поднимал пятьдесят килограммов, сегодня – сто, послезавтра – двести. Подсознание включает защиту: размазывает ощущение Духа, блокирует его сознательный микроконтроль. Ты привыкаешь работать общей силой как кувалдой, вместо того чтобы превратить Дух в набор тонких инструментов.

Я нахмурился. Неприятное ощущение узнавания.

– Скажи мне, – Симонов остановился, – ты можешь усилить Духом один палец? Конкретно один, не всю руку?

Я попробовал. Сосредоточился на указательном пальце правой руки и попытался направить Дух только туда – точечно, изолированно.

Дух расплылся по всей кисти.

– Нет, – сказал я.

– А сознательно усилить слух?

– Нет, если речь не о Духе Зверя.

– Вот, – сказал Симонов. – Практик с твоей силой, но достигший ее медленнее и плавнее, сделал бы и то и другое без усилий. Твой контроль Духа – поверхностный, общий. Пока это не мешает прорывам и не ослабляет тебя в бою, потому что грубая сила компенсирует. Но при формировании Ядра, а тем более при открытии Чар, контроль становится ключевым. Без него Ядро может сформироваться с дефектами. А дефектное Ядро – это потолок. Навсегда.

Тишина. За окном слышался далекий стук экипажа.

– Решение одно, – продолжил Симонов. – Остановиться. Перестать прорываться. Дать телу и мозгу сравняться, освоиться с текущим уровнем. Научиться чувствовать каждую мышцу, каждый нерв, каждый слой Духа по отдельности.

– И как надолго мне нужно будет остановиться?

– Зависит от того, когда остановишься. Сейчас, на одиннадцатой позиции Тела, – в худшем случае год. На пике Тела, перед Ядром – несколько лет. Может, пять. Может, больше. Чем дальше тянешь, тем больше придется выравнивать.

Год.

– Торопиться некуда, – добавил он мягче. – Академия защищает тебя. Пока ты студент, тебя не раскроют. А Практики живут долго. Мне почти сто пятьдесят, и я далеко не дряхлый. Ты со своим талантом почти наверняка доберешься до Зерна Падмы, а там продолжительность жизни – минимум триста лет. Времени – океан. Не нужно пытаться выпить его за один глоток.

– Я подумаю, – сказал честно.

Он кивнул. Я попрощался и вышел.

Обратно шел, обдумывая слова старика. Перестать прорываться. Перестать гнаться. Остановиться.

Полтора года моя жизнь строилась на одном: стать сильнее. Каждый день. Каждый час. Каждый прорыв – ступенька вверх. Убрать это – все равно что вытащить позвоночник из тела. Что останется?

Но Симонов очень вряд ли хотел мне зла. И аргументы его не пустые слова, а опыт человека, который прожил сто пятьдесят лет на пути Практика.

Может быть, стоит просто… учиться. По‑настоящему. Не ради баллов или места в классе А, а ради знаний.

Подтянуть теорию. Разобраться в магической науке как человеку, которому полезно понимать, как устроен мир, в котором он живет. Почитать историю: не зубрить даты, а понять причины и следствия. То самое, чего мне не хватило на экзамене.

Звездный говорил когда‑то: «Сила без ума – бревно. Ум без силы – паутина. Нужно и то и другое». Может быть, год без прорывов – не потеря. Может быть, это вложение в фундамент.

Я почти убедил себя. Почти.

* * *

Одиннадцатого января начался новый семестр.

Класс А – шестьдесят пять студентов вместо восьмидесяти. Пятнадцать худших отправились в Б. В аудитории стало свободнее, но и напряженнее: каждый из оставшихся знал, что его место не гарантировано и работать придется еще жестче.

Я сел в первый ряд. Яков – рядом. Селезнев вошел, положил папку на кафедру. Оглядел класс поверх очков.

– Доброе утро. С новым полугодием.

Открыл папку.

– Два объявления. Первое – расписание весенней практики будет вывешено двадцатого января. Заявки будут приниматься до пятнадцатого февраля. Это так, организационный момент. Второе…

Он сделал паузу.

– Второе, куда более интересное и глобальное. В Новый год Аркадию Станиславовичу пришло распоряжение из Смоленска Красного. Следующим летом, по окончании вашего второго года обучения, в столице пройдет Всеимперский Академический Турнир. Все академии планеты – столичная и двенадцать уездных. Участвовать смогут все курсы и классы, но условие допуска – Первый Круг или выше. Студенты, не достигшие Первого Круга, к участию не допускаются.

Он снова замолчал. Класс слушал тихо, внимательно, как слушают, когда чувствуют, что сейчас скажут что‑то важное.

– Победитель, – продолжил Селезнев, – получит право обратиться к роду Кавелиных, управляющему Смоленском‑2 от имени императорского рода, с просьбой о выполнении одного желания. В разумных рамках, естественно, но, думаю, вы понимаете, что рамки эти очень широкие.

Глава 17

По классу прокатился вздох. Одно желание от рода, управляющего планетой. Он посмотрел через класс. Взгляд задержался на Наталье, потом на мне.

– Обращаю внимание в первую очередь тех, кто имеет шансы, – сказал Селезнев сухо. – Железная, Червин, Суворов, у вас полтора года. Используйте их.

Он закрыл папку.

– Приступаем к первой лекции.

* * *

На перемене я сидел за партой и смотрел в окно.

Одно желание от Кавелиных.

Формирование клана. Легитимизация рода. Земля, статус, влияние. Такого шанса может не появиться еще десять лет. Или двадцать. Или никогда.

Я не отказывался от идеи сформировать свой клан. Но после всего, что узнал, стало понятно: самый быстрый способ из существующих – это отучиться, поступить на имперскую службу и заслужить такое право годами усердного труда.

А тут – шанс заложить основу для клана еще до выпуска. Понятно, что полноценного клана из меня, ребят‑сопровождающих и Червонной Руки не выйдет. Но если у нас будет официальное подтверждение статуса от Кавелиных, то дальнейшее развитие пройдет несравнимо проще.

Но условие Первый Круг. Для Практика Ядро Духа, его примерный эквивалент. А между мной и Ядром двадцать девять позиций Тела Духа, и потом само формирование. Причем еще надо придумать, как сымитировать Круг без помощи искры.

Вот только, если верить Симонову, у меня не было шансов достичь Ядра Духа до турнира. Потому что‑либо я потрачу год на стабилизацию сейчас, и тогда достичь пика Тела за полгода едва ли будет реально. Либо потрачу полтора года на прорывы, что уже куда реалистичнее, но тогда мне не хватит никакого времени на стабилизацию и формирование Ядра.

Это тупик, из которого не было выхода.

* * *

Симонов открыл дверь, и я даже не сразу его узнал.

То есть я знал, что это он: глаза те же, рост тот же, руки те же, длинные и жилистые. Но за две недели, что прошли с моего последнего визита, он заметно изменился. Набрал килограммов семь‑восемь минимум. Щеки больше не были впалыми. Кожа на лице утратила тот серый оттенок, который я помнил по первой встрече в столовой и по канализации.

На нем был домашний пиджак, немного мешковатый, видимо купленный на вырост, мягкие штаны и тапки. Тапки. Человек, который пять лет жил в канализационном коллекторе, и тапки.

Что‑то теплое шевельнулось у меня в груди, и я его не подавил, но и не стал разглядывать. Просто отметил и прошел внутрь.

Квартира тоже стала другой. В прошлый раз она выглядела пустой. Сейчас на окне висела занавеска, на столе стояла глиняная кружка с остатками чая, на полке – три книги, а не одна. И запах: не сырость или пыль, а что‑то вареное, мясное, уютное.

Симонов закрыл за мной дверь.

– Садись. Чай будешь?

– Буду.

Он налил из чайника, стоявшего на маленькой печке‑буржуйке в углу. Подвинул кружку.

– Пудов приходил позавчера, – сказал он. – Принес мяса и крупы. И вот это, – кивнул на занавеску.

Я хмыкнул. Это было похоже на Гришу.

– Как вы?

– Лучше. – Он сел на стул напротив, положил руки на колени. – На улицу стал выходить. Недалеко, до лавки. А вчера до парка.

Сказал это так, как человек говорит о серьезном достижении, и мне пришлось напомнить себе, что для него это действительно было таковым.

Практик с тремя открытыми Чарами, по силе сопоставимый с ректором Академии, пять лет боялся выйти на улицу днем.

Я не стал это обсуждать. Просто кивнул.

– Хорошо.

Он посмотрел на меня. Серые глаза были спокойными и внимательными, а не тусклыми, как раньше.

– Ты не за чаем приехал. – Прозвучало не вопросом.

– Не за чаем. – Я поставил кружку на стол. – Петр Иванович, у меня большая дилемма.

Я рассказал.

Турнир. Условия. Полтора года. Желание к Кавелиным – шанс заложить основу для собственного клана. Такой шанс может не появиться больше ни разу за всю мою жизнь.

Симонов слушал не перебивая. Когда я закончил, помолчал.

– Я понимаю, зачем тебе клан, – сказал он наконец. – Ясенев, последний в роду. Но турнир это один шанс из многих. Появятся другие.

– Когда?

– Ты молод. Времени хватит.

– Времени всегда хватит, – сказал я ровно, без нажима. – Но шансы не ждут. Если бы я так рассуждал раньше, если бы решил, что времени хватит, что можно не торопиться, до сих пор бы сидел в Мильске и ждал удобного момента. Или и вовсе был бы мертв.

Симонов чуть прищурился.

– Это не одно и то же.

– Одно. Если я останавливаюсь, когда впереди реальный шанс, значит, я уже не тот человек, который сюда добрался. – Я помолчал. – Я не прошу вас одобрить, потому что уже все решил. Я прошу помочь найти путь.

Он долго молчал. Потер руки – жест, который я у него уже хорошо знал. Суставы, привычка.

– Ладно, – вздохнул он. – Тогда давай еще раз посмотрим на твой Дух. Внимательно.

– Вы уже смотрели.

– Смотрел. Но коротко. Сейчас хочу основательно.

– Что именно ищете?

Он покачал головой.

– Пока не знаю. Садись на пол.

Я сел, скрестил ноги и закрыл глаза. Как и в прошлый раз подавил искру Звездного, убрав иллюзию.

А Симонов точно так же положил руку мне между лопаток. И пустил Дух.

В прошлый раз осмотр длился минут сорок. Сейчас Симонов не остановился на сороковой минуте. И не на часе.

Нити его Духа двигались медленнее, чем в прошлый раз. Задерживались на каждом участке на минуты. Возвращались. Обходили, пробовали с другой стороны.

Один раз я почувствовал, как его Дух замер на уровне моего живота – там, где свернутое облако моей собственной энергии медленно вращалось в привычном ритме, – и простоял так, наверное, минут двадцать не двигаясь.

Потом перешел выше. Грудь. Искра Звездного. Обошел ее, как и в прошлый раз. Я чувствовал его нити, медленно курсирующие вокруг искры, как пальцы вокруг горячего предмета, не прикасаясь, но изучая жар.

Потом голова. Дух Зверя. Здесь Симонов был особенно осторожен.

Я сидел и ждал.

Ноги затекли через полтора часа. Через два, заныла поясница. Через два с половиной я поймал себя на том, что считаю собственное дыхание, чтобы не сойти с ума от неподвижности. Во рту пересохло. Где‑то за дверью, далеко внизу, слышались шаги соседей, стук, приглушенный голос.

Но я не шевелился. Не прерывал.

Лицо Симонова не видел – он стоял сзади. Но несколько раз его дыхание менялось: учащалось, замирало, снова выравнивалось. Один раз он тихо выдохнул через зубы. А однажды чуть слышно хмыкнул.

Три часа. Может, три с половиной. Свет в окне сместился, став желтым, предвечерним.

Наконец его рука ушла с моей спины. Нити Духа схлынули, и я ощутил их отсутствие как холод – как если бы откинул теплое одеяло в морозной комнате.

Открыл глаза, медленно разогнул ноги, колени хрустнули. Повернулся.

Симонов сидел, привалившись плечом к стене. Глаза закрыты, лицо бледное, с тонкой пленкой пота на лбу. Он тяжело дышал, грудь поднималась ровно, но глубоко, как после долгой физической работы.

Через минуту открыл глаза, но я не смог прочитать в них ничего. Ни намека на то, понял ли он что‑то, или все так и закончилось тупиком.

– Ну? – спросил я.

Тишина.

– Петр Иванович.

Он медленно встал и отошел от стены. Сел на свой стул, сцепил пальцы. Расцепил и снова сцепил.

– Мне нужно подумать, – сказал он.

– О чем?

– О том, что я увидел.

– А что вы увидели?

Длинная пауза.

– Саша, – сказал он, – уезжай. Приезжай на следующих выходных – тогда и поговорим.

Внутри вспыхнуло. Три с лишним часа я просидел на холодном полу, не шевелясь, пока он ощупывал каждый кусок моего тела нитями Духа. Три часа. А теперь – «подумать»?

– Хоть что‑нибудь, – сказал я ровно. – Хоть намек. Это хорошее или плохое?

Он посмотрел на меня. В серых глазах мелькнуло что‑то – не раздражение, скорее колебание. Ему хотелось сказать, но он себя удержал и медленно произнес:

– Я не уверен. И не хочу обнадеживать раньше, чем пойму до конца. Приезжай через неделю.

Очень хотелось настоять. Сказать, что я приехал0, сидел три часа, у меня сроки, мне не до ваших раздумий.

Но не сказал.

Потому что Симонов был не тем человеком, которого можно торопить. Он прожил сто пятьдесят лет и видел вещи, о которых мне даже думать было рано. Если говорил «нужно подумать» – значит, действительно нужно. И если я сейчас начну давить, он не скажет больше, чем готов сказать.

– Хорошо, – решил наконец. – Только не через неделю, а через две – у меня расписание такое.

Он кивнул, встал и пошел к двери – открыть мне. На пороге задержался.

– Спасибо за чай, – сказал я.

– Будь осторожен, – ответил он. – И не торопись. С прорывами – тоже.

Я молча кивнул и вышел.

* * *

Среда, обеденный перерыв. Класс А обедал у себя – слуги приносили подносы, тарелки, все дела. Не все этим пользовались, кто‑то, в том числе я, предпочитал гомон столовой. Но иногда можно было и в классе перекусить, если идти никуда не хотелось.

Яков по обыкновению устроился рядом – с тарелкой жаркого и раскрытым учебником по военной истории. Он жевал и читал одновременно, изредка хмыкая.

– Интересно? – спросил я.

– Битва при Залесье, – ответил он, не отрываясь. – Третий корпус стоял четырнадцать часов без подкрепления.

– И?

– Все погибли. Но город продержался еще сутки, до подхода основных сил. Приятное чтение за обедом, что сказать.

Я хмыкнул, откусил от пирога с капустой. Горячий, с хрустящей корочкой – повар в буфете их делал отлично.

Класс жил своей обычной жизнью. Кто‑то просто ел, кто‑то переписывал конспект, кто‑то негромко обсуждал задание по прикладной магии. За крайним столом трое парней тихо спорили я уловил обрывок: «…да нет, барьер ставится до круга, а не после…».

Обычный день, обычный обед. Внезапно дверь класса резко распахнулась, и в проеме встали трое. Двое парней и девушка. Все в форме Академии, но не нашего курса: один со второго, двое с третьего. Класс Б у всех. Лица незнакомые, но тип считывался мгновенно: дворяне и не мелкие, с осанкой людей, привыкших к тому, что двери перед ними открываются сами.

Я скользнул по ним духовным зрением: быстро, в полсекунды. Все трое на поздней стадии Сердца Духа.

Класс замолчал. Постепенно. Один разговор оборвался, за ним другой, третий. Через несколько секунд в аудитории стало тихо. Старшекурсники в чужом классе это, вообще‑то, не принято. Тем более на первом курсе. Тем более во время обеда, без приглашения и без видимой причины.

Один из парней коротко обвел класс взглядом. Нашел то, что искал, и прямиком зашагал между рядами, не оглядываясь. Двое других двинулись следом.

Они подошли к парте Катерины. Она сидела одна, с раскрытой тетрадью и чашкой чая, и удивленно подняла голову, когда они остановились.

Высокий наклонился к ней, сказал что‑то негромко, почти шепотом. Я не расслышал слов, но увидел, как у Катерины дрогнуло лицо. На полсекунды просевшие брови, сжатые губы, быстрый взгляд в сторону. Потом она выровнялась. Встала, закрыла тетрадь, отставила чай. И молча пошла с ними, не оборачиваясь.