Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 70 (всего у книги 77 страниц)

В бою – координация без голоса, без жестов, без задержки. Я мог послать Вирру «атакуй» или «отступай» в ту секунду, когда принял решение, и не нужно было кричать, выдавая позицию.

И еще одно. Через связь я улавливал – смутно, на грани восприятия – то, что чувствовал его нос. Не как запахи, а как сигналы: «здесь был кто‑то», «тут безопасно», «опасность». Грубо, размыто. Но это было и однажды могло оказаться очень полезно.

Я перестал экспериментировать, потому что голова гудела.

Вирр подошел, лег рядом, уткнулся носом мне в бедро. Через связь шло ровное, теплое ощущение, для которого не существовало точного слова. Не «люблю», не «верю», не «рядом». Проще и глубже одновременно.

Потрепал его по загривку.

– Пойдем, – сказал негромко. – Разрешу с собой лечь. Только обсушить тебя надо.

Он мотнул головой – жест, который я каждый раз принимал за кивок. Лизнул мне руку. Я поднялся, отряхнул снег с шинели.

Морозный воздух щипал легкие, и мне было хорошо. У входа в общежитие горел фонарь. Под ним, прислонившись к каменному столбу, стоял Яков.

Руки в карманах, воротник поднят, лицо серьезное. Ждал. Судя по всему, меня.

– Саш, – сказал он, когда я подошел, – разговор есть.

Я посмотрел на него. Это было не экзаменационное волнение. Взгляд жесткий, сосредоточенный, будто он долго что‑то обдумывал и принял решение.

– Зайди ко мне, – продолжил он тише. – Это по поводу завтрашнего экзамена. И по поводу Железного.

Глава 12

Оставив Вирра в своей комнате, я пошел на третий этаж к Якову. Он пустил меня и закрыл дверь.

– Завтрашний экзамен, – начал он, – будет в формате «спиральных вызовов». Слышал о таком?

Я покачал головой.

– С восьмидесятого места, снизу вверх. Каждый может вызвать любого, кто стоит выше. Победил – занял его место. Проиграл – право вызова переходит следующему. Вызывать можно сколько угодно раз.

– Откуда знаешь?

– Старшекурсник шепнул. У них так же было в первый год. Селезнев это любит – говорит, честнее не придумаешь.

Да уж, формат жесткий. Тот, кто стоит выше, не выбирает – его выбирают. И если тебя вызовут пять раз подряд, ты проведешь пять боев. А выносливость имеет значение.

– Теперь по поводу Железного, – Яков понизил голос. – Юрий сегодня разговаривал с Мироновым и Щукиным. Я видел их в коридоре. Оба из тех, кто ходит под Георгием, ты знаешь. И не знаю, с кем еще он успел спеться.

– Думаешь, они меня вызовут?

– Думаю, не исключено, что попытаются тебя измотать и отбить место.

Я усмехнулся.

– Пусть попробуют.

– Я серьезно, Саш. – Яков посмотрел мне в глаза. – Ты сильный, но если тебя вызовут десять раз, даже ты не выдержишь.

Он, конечно, был прав, но я не чувствовал тревоги. Тело было новым, сила – свежей. Внутри горело нетерпение, не имевшее ничего общего со страхом.

– Спасибо, учту.

Он кивнул, и я ушел.

* * *

Тридцатого декабря проснулся раньше будильника.

Было темно. За окном – синяя предрассветная мгла, редкие огни фонарей вдоль аллеи. Я лежал на спине и слушал собственное тело.

Ни тревоги, ни мандража, ни той тупой неуверенности, что бывает перед важными событиями. Только ровная, собранная готовность.

Сел, размял шею, плечи, запястья. Потом оделся в боевую форму – темно‑синюю, плотную, с кольчужной подкладкой. Застегнул ремни, затянул наручи. Снял с подставки топор, взвесил в правой руке, потом в левой.

Начальная стадия Тела Духа. Да. Это было именно то, чего мне не хватало все эти месяцы.

Я отвел Вирра обратно в лес, пообещав, что, когда закончу, мы с ним еще поиграем. А потом пошел к восточному залу, где должны были проходить экзамены у моего класса.

Он располагался в отдельном крыле, за спортивными корпусами. Как и остальные, был разделен на несколько арен, точнее, на четыре: по одной на каждый А класс, сдающий свои экзамены.

Когда я пришел, внутри было уже тесно. Восемьдесят студентов класса А, все в боевой форме, с оружием. Напряжение висело в воздухе. Кто‑то подтяривал ремни, кто‑то проверял клинки, кто‑то переминался с ноги на ногу.

Селезнев стоял у площадки с папкой и пером. Рядом – два ассистента‑мага. У одного наготове целительский набор.

Я прошел к дальней трибуне и сел, положив топор рядом, лезвием от себя. Якова нашел сразу – два ряда правее. Наши взгляды встретились, и он кивнул. Катерина сидела в третьем ряду с рапирой у бедра. Собранная, губы сжаты.

Наталья – отдельно, у дальней стены. Двуручный меч, длинный и прямой, был прислонен рядом. Руки скрещены на груди.

Ровно в восемь Селезнев поднял руку.

– Тихо.

Зал замолчал.

– Формат – «спиральные вызовы». Начинаем с восьмидесятого места. Каждый может вызвать любого, кто стоит выше. Победа – занимаете его место, рейтинг смещается. Вызывать можно без ограничений. Поражение – право вызова переходит следующему с конца. Бой ведется в полную силу. Оружие разрешено, но если у вас духовное оружие, использовать его особые свойства запрещено – я буду за этим внимательно следить. Намеренное калечение запрещено. Я оставляю за собой право остановить любой бой и назначить победителя.

Он обвел зал взглядом поверх очков.

– Восьмидесятый, Лыков, ваш вызов.

* * *

Экзамен потек, как река.

Первые бои были быстрыми: нижние места разбирались между собой, нащупывая потолок. Селезнев останавливал затянувшиеся схватки на четвертой‑пятой минуте, назначал победителя коротким: «Достаточно. Победа – такой‑то», – и двигал список дальше. Ассистенты залечивали ссадины и мелкие порезы, студенты возвращались на трибуны.

Я наблюдал.

Меня пока не вызывали. Даже если Яков был прав, нижним позициям, не достигшим хотя бы позднего Сердца, было невозможно хоть что‑то со мной сделать, и это все понимали.

Наталью тоже не трогали. Первое место – пропасть. Так что я просто сидел и смотрел.

И вот около полудня наконец вызвали меня. Слава Щукин, занимавший сорок девятое место, заявился на экзамен с поздней стадией Сердца, хотя раньше у него была средняя. Так что в целом его храбрость была понятна. Но уж точно не против меня, побеждавшего даже пиковые стадии.

Очевидно, это была часть той самой игры, про которую говорил Яков. И хотя внутренне у меня не было сомнений, чрезмерная самоуверенность никогда не была полезна.

Если после Щукина меня вызовут еще десять человек, даже если я никому из них не проиграю, к бою с Натальей подойду далеко не в лучшей форме. А значит, надо было с первого же мгновения дать понять всем остальным, у кого были планы заявить вызов второму месту, что этот выбор дорого им обойдется.

– Готовы? – спросил Селезнев, вообще ничем не показывая, что происходящее ему кажется странным.

– Готов, – кивнул я, закидывая топор на плечо.

– Готов! – чуть дрожащим, очевидно почему, голосом ответил Щукин.

– Бой!

Он даже сделать ничего не успел. Разделяющие нас метры я преодолел одним рывком. Широкий взмах топором – от плеча, с оттяжкой.

Я не собирался становиться убийцей, поэтому атаковал не лезвием, а всей поверхностью топора плашмя. Но этого оказалось более чем достаточно, чтобы смести парня с места и отправить его катиться по арене кубарем. Руку я ему точно сломал, возможно и пару ребер.

Ничего, в следующий раз будет думать, прежде чем подписываться на сомнительный план против одноклассника вместо того, чтобы заботиться о своих успехах. Прорвавшись на позднее Сердце, он бы точно сумел подняться минимум до тридцатого места, а то и повыше.

– Немного жестоко, не думаешь? – без прямой претензии спросил у меня Селезнев.

– Он вызвал меня на бой, – пожал плечами. – Я подумал, что он сможет выдержать хоть один удар.

– Победитель – Червин! – объявил Селезнев после нескольких секунд молчания. – Щукин – сорок девятое место.

Больше меня вызывать никто не рисковал.

Катерина дралась красиво. Ее рапира – духовное оружие – работала как швейная игла: точные, быстрые уколы, уходы с линии атаки, возвраты. За первый семестр она поднялась аж до тридцать третьего места в рейтинге практики, начав куда лучше и свободнее применять свои силы в бою. И теперь активно взбиралась еще выше.

Первый бой – против тридцатого места, крепкого парня с копьем. Она обошла его дистанцию за минуту, стащила ритм на свой темп и вымотала уколами, пока он не открылся.

Второй, двадцать пятое место, девушка с парными клинками. Этот бой был длиннее, жестче. Катерина пропустила порез по предплечью, зашипела от боли, но не сбилась. На третьей минуте провела серию из четырех уколов, загнав соперницу в угол. Селезнев остановил.

Третий, двадцатое. Невысокий парень со щитом и коротким мечом. Тут она выдохлась. Два предыдущих боя забрали слишком много: рапирой работала медленнее, уколы стали мельче. Селезнев остановил на четвертой минуте.

– Победа Миронов. Громова двадцать пятое место.

Она убрала рапиру, поклонилась коротко, ушла на трибуну. Лицо каменное, но в глазах злость. Не на противника – на себя. Восемь мест вверх, вообще‑то, неплохо, но для нее явно мало. Но это было все, что она могла сегодня.

Яков сражался дважды.

Первый вызов от шестнадцатого места. Парень с двуручным мечом, тяжелый и медленный. Яков, сражающийся парой стальных перчаток, разобрал его за две минуты. Его стиль точные, расчетливые удары с правильной дистанции без лишних движений. Он не пытался давить. Находил слабое место и бил, пока противник не падал.

Второй от девятого. Тут уже было посерьезнее. Жилистый парень с двумя короткими клинками, быстрый и хитрый, заходил с флангов, рвал дистанцию. Яков выдержал напор, перестроился и во второй половине боя методично измотал его, не давая отдыха. На четвертой минуте тот уронил клинки.

Яков вернулся на трибуну, сел. Поймал мой взгляд. Я чуть приподнял подбородок. Он коротко усмехнулся.

Сам он, имея в качестве вариантов для вызова на выбор либо меня, либо Наталью, даже рыпаться не стал. Когда Селезнев спросил его, будет ли он кого‑то вызывать, Яков только криво ухмыльнулся, и этого оказалось достаточно, чтобы Селезнев огласил вердикт о присуждении ему третьего места.

Наконец, настала моя очередь.

Весь день внутри горело ровное, все нарастающее нетерпение. Не тревога или страх, чистое предвкушение. Как перед серьезной охотой на зверя, который может убить тебя так же легко, как ты его.

Снял топор с колен и повесил на плечо. Спустился с трибуны, прошел к площадке и встал перед Селезневым, даже не спросившим, хочу ли я кого‑то вызвать.

– Червин. Второе место. Вызываю первое. Железную Наталью.

Она стояла у стены в том же месте, где стояла с утра. Вообще за весь день как будто не сдвинулась с места ни на сантиметр. И сейчас вообще никак не отреагировала. Просто подняла двуручный меч и пошла к площадке.

Встала напротив, метрах в пяти, уткнула меч в пол, положив обе руки на рукояти.

Я снял топор с плеча. Взял в правую руку. Тридцать килограммов висели свободно, на вытянутых пальцах.

Селезнев бросил на мою руку короткий взгляд. Потом на Наталью. Потом на меня.

– Готовы?

Наталья кивнула, я тоже.

– Бой.

* * *

Она атаковала первой.

Я ждал этого. Все наши спарринги начинались одинаково: быстрый, плотный натиск, проверка обороны, прощупывание. Двуручный меч в ее руках двигался с неправдоподобной скоростью, длинный клинок описал дугу сверху вниз, не замирая ни на мгновение.

Я принял удар на древко. Отдача прошла по руке – тяжелая, но терпимая. Еще недавно такой удар пробивал мне оборону, вынуждая отступать.

Сейчас я просто стоял. Тело Духа держало.

Наталья почувствовала это мгновенно. Я видел, как на долю секунды дрогнул ее взгляд. Однако это был не испуг, просто учет новых факторов.

Второй удар горизонтальный, в корпус. Я отбил в сторону и одновременно выбросил левую руку. С ладони сорвалось алое пламя.

Наталья отшатнулась. Шаг вперед. Топор пошел справа, горизонтально, одной рукой. Дуга шире, чем при двуручном хвате: длина руки плюс длина топора, и радиус поражения увеличился на полметра. Она парировала, а я уже менял траекторию. Рывок вниз, тычок обухом в бедро.

Ушла в сторону. Контрудар – вертикальный, с плеча, с полной силой. Я перекинул топор в двуручный хват и погасил инерцию обеими руками.

Второй раз она была удивлена силой, что я показал. Блок не сдвинулся ни на сантиметр. И похоже, она наконец‑то решила, что сдерживаться больше нельзя.

Ее тело вспыхнуло Духом. К родовой магии стали прибавилась магия физического усиления. Скорость подскочила так, что следующий удар я едва заметил. Клинок прошел у самого лица, срезав прядь волос. Воздух свистнул у щеки. Четверть секунды. Среагируй я позже, и клинок вошел бы в скулу.

Она скрывала это. Четыре месяца скрывала, что отлично знает еще и усиление. И до сих пор каждый раз поддавалась, позволяя мне сводить наши спарринги вничью. Что же, ладно. Я тоже уже был не тем же, что в наш последний спарринг. Я перехватил топор обратно в правую. На левой вспыхнуло пламя.

Три быстрых удара: справа, слева, снизу. Между вторым и третьим – вспышка с левой, прямо в лицо. Она уклонилась, потеряла полсекунды – и третий удар достал ее. Обух скользнул по ребрам, не пробив стальную защиту, но заставив отступить на шаг.

Стиль, который я разрабатывал три месяца, наконец работал.

Идея пришла после первого спарринга с Натальей, в начале осени. Я видел, как она орудует двуручным мечом одной рукой – легко, свободно, с полным контролем. И подумал: а если я смогу то же самое с топором?

Вот только ее меч весил килограммов десять. А мой топор – тридцать. Так что тогда это было невозможно при всем моем желании. Но если бы я нашел силу держать тридцать килограммов одной рукой на уровне боя – не просто удержания, а полноценного контроля, – то получил бы сразу два преимущества.

Во‑первых, свободная рука. Рука, которая бьет, отвлекает, жжет, хватает, и о которой противнику нужно будет постоянно помнить.

И во‑вторых, вариативность хвата. Одноручный – быстрый, с широкой дугой, причем как левой, так и правой руками, в зависимости от позиции противника. Двуручный – тяжелый, пробивной. Переключение между ними без паузы, без предупреждения.

На пиковых Костях я не мог этого со своим топором, так что тренировался с облегченными копиями, запоминая траектории, углы, переходы, но не показывая этого ни на одном занятии.

Тело Духа дало силу. И сейчас три месяца подготовки идеально ложились в мои удары.

Бой ускорился раза в два. Топор и меч сталкивались с тяжелым, глухим звоном. Пламя короткими всполохами вспыхивало между ударами. Ослепление, отвлечение, разрыв ритма. Она привыкала, адаптировалась – и я менял ритм, направление, интенсивность.

Наталья была невероятно хороша. Каждый раз, когда я находил просвет, она закрывала его раньше, чем успевал туда ударить. Каждый раз, когда ловил ритм ее атаки, она ломала его – резко, непредсказуемо, с интуицией, которая бывает только у прирожденных бойцов.

К третьей минуте я ждал, что она начнет выдыхаться. Двойное усиление – сталь плюс физическое – должно было жрать Дух со страшной скоростью. Любой маг на ее месте уже задыхался бы.

Но нет, все было в порядке. Прошло еще три минуты. Я держался за счет выносливости Практика, но даже меня это уже начало понемногу тяготить. А она была как огурчик.

Селезнев, я был уверен, не остановит наш бой, позволив определить победителя самим. И вообще‑то, затяжные схватки всегда были моим коньком. Но тут, парадоксально, я понял, что оказался в невыгодном положении в плане выносливости против Мага.

И, внимательнее присмотревшись к Наталье духовным зрением, наконец понял, в чем дело. Ее тело поглощало Дух из окружающего пространства с пугающей скоростью: жадно, непрерывно, как бездонная пропасть.

Энергия стекала в нее отовсюду и тут же шла в работу. Расход и поглощение – почти в ноль. Баланс, которого не мог добиться ни один обычный Маг и который даже для меня был скорее мечтой.

Особое телосложение. Как у Фаи, как (официально) у меня. Иных объяснений нет. Ее тело было создано для того, чтобы поглощать Дух на такой скорости, что выносливость мага сравнивалась с выносливостью Практика и даже превосходила ее.

Она была не просто сильна, а неутомима. Я стиснул зубы. Если бой затянется – проиграю. Вот уж никогда бы не подумал.

Нужно было заканчивать. Быстро. Вложить все, что имел, в остаток времени, перестав играться.

Пламя внутри меня разделилось на белое и алое. Этот трюк я еще не до конца отработал и мог поддерживать от силы полминуты. Но зато белое пламя, устремившись в тело, дополнительно усилило плоть, а алое пламя осталось на ладони, и им все еще можно было пользоваться.

Одноручный хват. Топор пошел справа, с инерцией всего тела. Она парировала – я не стал отдергивать. Позволил клинку меча скользнуть по лезвию топора, а потом резко дернул рукой так, что лезвие меча вошло в пустоту между древком и полотном топора, заклинив его. На секунду оба оружия оказались связаны.

Пламя ударило ей в руку. В ту, что держала меч. Сталь ее тела погасила большую часть жара, но остатка хватило, чтобы пальцы на миг дрогнули.

Я рванул топор вниз, срывая ее хват и высвобождая свой топор. Она удержала меч, но потеряла позицию, и корпус открылся. Двуручный перехват – обе руки на древке. Я вложил все: вес тела, Тело Духа, инерцию замаха.

Топор описал короткую, тяжелую дугу снизу вверх. Лезвие врезалось в подставленный клинок.

Ее отбросило на три шага. Ноги проехали по утоптанной земле, оставив борозды. Она устояла – сталь и усиление удержали, – но впервые за весь бой я увидел на ее лице усилие.

Перевести дыхание ей не дал. Шаг, и одноручный в корпус. Отбила, я перебросил топор в левую руку и ударил с другой стороны, ломая ритм. Правая, свободная, ударила пламенем – направленным потоком, прямо в центр груди.

Сталь выдержала, но ее отбросило еще на шаг.

Снова двуручный. Сверху вниз. Топор обрушился на ее блок, как молот на наковальню. Колени на миг подогнулись.

Она рванулась из‑под удара, ушла вбок, пытаясь восстановить дистанцию. Я не позволил. Дух Зверя работал на максимум, рассчитывая траекторию, дистанцию, силу.

Налетел на нее с очередным ударом. Она не успела полностью восстановить равновесие, так что была вынуждена отбить топор из неудачной позиции, чем я воспользовался, схватив ее свободной рукой за ткань формы на боку и рванув на себя.

Она ушла в кувырок через спину и тут же вскочила на ноги, невероятно красивым переходом атаковав прямым тычком меча из столь неудобной позиции.

Однако я понимал, что это, несмотря на изящество движения, уже скорее отчаянная попытка удержать меня на дистанции, а не полноценная атака. И не собирался позволять задуманному ею сбыться.

Вместо того чтобы отскочить от колющего удара, я налетел на него, в последний момент извернувшись корпусом так, чтобы лезвие лишь чиркнуло по груди. При этом все равно и форма, и кольчуга под ней оказались прорезаны, и кожу обожгло болью.

Но зато топор в моей руке без какого‑либо сопротивления или блока врезался Наталье прямо в плечо. Ее снесло с места и протащило несколько метров по полу арены.

Это все‑таки был не бой насмерть, так что я ударил обухом и в худшем случае сломал ей плечо. Но если бы в последний момент не опустил чуть кисть, удар пришелся бы в шею, а если бы использовал лезвие, это гарантированно было бы смертельно, несмотря ни на какую магию стали.

И она это прекрасно поняла. Медленно поднялась, уже не собираясь продолжать бой, оставив меч и держа правой рукой травмированное плечо.

– Прекрасный бой, – раздался голос Селезнева. – Победа Червин. Первое место.

Зал выдохнул. Не аплодисменты – коллективный вздох, в котором было все разом: удивление, восхищение, недоверие.

Я опустил топор. Посмотрел на Наталью. Потом подошел, взял ее меч с пола арены и приглашающим жестом указал на край арены, где нас уже ждали ассистенты с аптечками.

* * *

Экзамен закончился, Селезнев ушел, но студенты расходились медленно. Фонари в зале догорали, за окнами стояла полная темнота. Я сидел на нижней трибуне, без верха формы, с перебинтованной грудью. Костяшки правой руки ныли – слишком сильно сжимал рукоять. Левая ладонь саднила от пламени.

Яков подошел, хлопнул по плечу.

– Заслужил, – сказал он просто. – Давно заслужил. Хочешь, пойдем отметим?

Я покачал головой, не сейчас. Он кивнул, еще раз поздравил и ушел.

Зал пустел, но я не торопился. Сидел, смотрел на площадку: на борозды от ног, вмятины, оплавленный пятачок земли от пламени.

За спиной раздались шаги: легкие, ровные. Я обернулся.

Наталья. Без меча, с рукой на перевязи. Подошла и остановилась в двух шагах. Лицо спокойное, как всегда, но что‑то в нем было другим – не мягче, просто менее закрытым. Она молча смотрела на меня секунды три. Потом заговорила – сама, первая. Чудо, не иначе.

– Весенняя практика. – Голос был ровный, деловой, но сам факт того, что она заговорила первой, стоил дороже любых слов. – Какие у тебя планы?