Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 77 страниц)

Глава 21

Железный шел неторопливо, уверенно, будто это был его личный приемный зал, а не общая столовая. С ним четверо – все в повседневной форме первого курса, с жетонами на груди. Я узнал двоих: они были с Юрием на перроне в Шуйске. Третьего видел в лагере. Четвертый – новое лицо, с гладко зачесанными светлыми волосами и цепким взглядом.

Они подошли, и Юрий, не дожидаясь приглашения, сел напротив меня.

Остальные расселись по бокам от нас, и стол, который минуту назад был пустым, заполнился плотно. Они специально ждали этого момента, что ли?

Я посмотрел на Юрия.

Внутри поднималось глухое раздражение. Он вот так запросто сел за мой стол без спроса, окружил своими людьми, будто я был пленником. После всего, что было. После угроз у ворот лагеря, после нападения в лесу, после убийцы в комнате на постоялом дворе и попытки не пустить в поезд.

Однако я заставил себя держать лицо ровным, без единой эмоции.

Юрий откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Он говорил неторопливо, будто объяснял что‑то очевидное. Парень с короткой стрижкой, слева от него, слушал, чуть склонив голову, двое других переглядывались, но Юрий не обращал на них внимания.

– Мы оба – студенты А класса. В академии нам предстоит учиться несколько лет. Глупо враждовать. Тем более из‑за того, что было в Шуйске. – Он пожал плечами, изображая легкость. – Там были свои обстоятельства. Я признаю, что погорячился. Но сейчас мы начинаем с чистого листа.

Я молчал.

– Я предлагаю мир, – он наклонил голову, и в его голосе появились нотки, которые должны были изображать дружелюбие, – а заодно – присоединение к роду Железных. Покровительство, ресурсы, связи. Все, что нужно, чтобы не просто учиться, а строить карьеру. Ты же этого хочешь, верно?

Он говорил, и я слушал. Первое желание было простым – отказаться. Сказать «нет» и вернуться к еде. Но слова Юрия накладывались на все, что было раньше. Угрозы, нападение, убийца. Простого «нет» уже не хватит. Если я сейчас скажу «нет» и отвернусь, он будет давить снова и снова, пока не сломает или не уберет. Так же, как в Шуйске.

Я посмотрел ему в глаза. Они были спокойными, почти доброжелательными. Он действительно думал, что я соглашусь. Что куплюсь на покровительство, как какой‑нибудь мелкий дворянчик из захолустья, который мечтает примазаться к сильному роду.

Я выбрал.

– Слушай сюда, Железный, – сказал я. Голос прозвучал даже как‑то буднично, словно мы обсуждали погоду. – Твое покровительство можешь засунуть себе в задницу. Вместе со своим родом, связями и ресурсами. А если ты еще раз сунет свой нос туда, куда не просят, я вырву его и скормлю своему волку.

За столом повисла тишина. Не та, что бывает, когда все молчат. Та, когда воздух становится плотным, а каждый звук – оглушающим.

Я чувствовал, как взгляды со всего зала впиваются в меня. Люди за соседними столами оборачивались, замирали с ложками на полпути ко рту. Кто‑то даже привстал, чтобы лучше видеть. Девушка через два стола от нас замерла с куском хлеба, так и не донеся его до рта. Парень у окна, который что‑то оживленно рассказывал соседу, оборвал фразу на полуслове.

Юрий побледнел – краска отхлынула от его лица, оставляя кожу серой, почти прозрачной. Потом он покраснел. Багровые пятна выступили на скулах, на шее вздулись вены.

Губы сжались в тонкую линию. Пальцы, лежавшие на столе, впились в скатерть, побелели на костяшках. Он сделал резкое движение, будто собирался встать, схватить меня за горло, ударить. Я видел, как его плечи напряглись, как сжались кулаки. Его люди замерли, ожидая команды.

Но и он замер.

Здесь академия. Свидетели. Здесь нельзя.

Он встал. Медленно, аккуратно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Не сказал ни слова. Не посмотрел на меня. Просто развернулся и пошел к выходу.

Его свита двинулась следом, толкаясь. Один из них, тот, что сидел справа от Юрия, бросил на меня быстрый взгляд – смесь злости и страха. Парень с короткой стрижкой прошел мимо, стиснув зубы так, что желваки заходили под кожей. Я смотрел им вслед, пока двери не закрылись. Тяжелые створки сошлись с глухим стуком, отсекая шум.

В зале было тихо. Я взял ложку, зачерпнул кашу. Она успела остыть, но я все равно ел не торопясь. Руки не дрожали. Внутри не было страха или злости. Только холодное, спокойное удовлетворение. Я сделал выбор. Теперь нужно быть готовым к последствиям.

Кто‑то за соседним столом тихо заговорил, но в тишине слова прозвучали отчетливо: «Он с ума сошел». Ему ответили шепотом, и я не разобрал. Потом зашевелились все: двигались стулья, звенели ложки, журчала вода из графинов. Но голоса были приглушенными, будто никто не хотел, чтобы его услышали.

Я доел, допил компот, вытер рот салфеткой. Поднялся, сдал посуду и вышел в коридор. На меня смотрели. Я чувствовал взгляды, но не оборачивался.

* * *

Три дня прошли в полной тишине.

Юрия я видел в коридорах дважды. Первый раз – утром второго дня, когда я возвращался из столовой.

Он шел навстречу с двумя из своей свиты, и я успел заметить, как у него на секунду дернулась челюсть. Но шага не замедлил, головы не повернул. Прошел мимо, глядя перед собой так, будто коридор был пустой.

Второй раз – следующим вечером у лестницы. Тот же прием: прямая спина, глаза в стену. Его спутники тоже молчали, только один коротко мазнул по мне взглядом.

Остальные обходили меня еще аккуратнее. Один парень, с которым мы пересеклись у умывальника, увидел меня в отражении, вытер руки и ушел, не закрыв за собой крана.

Девушка из моего класса, обсуждавшая что‑то с подругой у окна, оборвала фразу на полуслове, когда я проходил мимо, и потом долго смотрела в пол. Ни «здравствуй», ни кивка.

И так далее.

Меня это устраивало. Я приехал сюда не дружить. По крайней мере, не с этой публикой и не в первую же неделю.

Я занимался.

Тренировочный зал в моих апартаментах оказался настоящей находкой. Манекены держали удар, пол пружинил, зеркало честно показывало, когда стойка ломалась.

По утрам я гонял позы из четвертой главы – четыре часа, без пауз, до соленого вкуса на губах. Днем – книги. «Основы магической теории», «История Империи для первого курса», «Магическое право – вводный том». Шли тяжело с непривычки, половина терминов была незнакома, но я упирался и читал. Вечером – Вирр.

Лесопарк академии оказался даже лучше обещанного. Метров через двести от входа начинался сосняк – настоящий, с буреломом по склонам оврагов и замшелыми валунами, с запахом хвои и прелой земли.

Лесники нас уже знали. Пару раз встречались на тропах – кивали мне коротко. Один, седой, с длинным ножом на бедре, глянул на бегущего по тропе волка и хмыкнул:

– Видного ты Зверя привез, парень.

Я кивнул. Говорить ничего не стал.

В лесу становилось спокойнее. Вирр носился между деревьями, поднимал белок, возвращался с мордой, перемазанной в смоле, терся головой о мою ногу так, что я едва не падал. Я трепал его за ушами, и он жмурился. По крайней мере, один из нас был дома.

Однако натянутое чувство внутри не отпускало. Как тетива: кто‑то натянул и забыл отпустить. Можно было сесть за книгу, гонять позы, трепать Вирра за ухом, а оно все равно где‑то под ребрами саднило, и ты знал: в любой момент щелкнет.

Юрий молчал. Его родня молчала. А тишина у таких людей значит одно: собирают силы.

Готовятся – пусть готовятся. Я к этому привык еще в Мильске.

Будильник прозвенел в шесть. Вирр поднял голову с лежанки, посмотрел на меня одним глазом, снова уронил морду на лапы. Ему было не вставать.

Я встал. Умылся ледяной водой до скрипа кожи. Прошел в гардеробную.

Парадный комплект висел отдельно, в матерчатом чехле. Я снял чехол, повесил на дверь, разложил все на кровати.

Темно‑синий китель с высоким воротом. Штаны с лампасами – золотая нить по шву. Сапоги, начищенные до зеркального блеска: я их вчера отдавал слуге общежития, и он вернул их в таком виде, будто собрался на них молиться. Пояс с пряжкой в виде двуглавого орла. И эполеты. Жесткие, с золотой бахромой – каждый, наверное, четверть кило.

Ткань легла плотно. Воротник уперся в подбородок и заставил держать голову прямо. Эполеты легли на плечи тяжело, будто кто‑то положил мне сверху ладони. Я повел плечами, проверяя, не сползут ли, но те сидели намертво.

Посмотрел в зеркало в полный рост.

Оттуда на меня смотрел кто‑то другой.

Молодое еще лицо. Чуть запавшие скулы – последние полгода сказались. Глаза – взрослые, какие‑то усталые. И седина в волосах. Это все было знакомо.

А вот остальное – нет. Форма действительно украшала мужчину, как однажды где‑то прочитал. Я будто бы сам себя ощутил важнее и представительнее. Настоящий имперский студент, будущий офицер, опора нации.

– Поразительно, – сказал я зеркалу.

Зеркало промолчало.

Поправил пряжку пояса и отошел. Вирр уже стоял у двери – он понимал без команды, когда пора. Я присел на корточки, взял его морду в ладони.

– Сегодня со мной нельзя, – сказал ему. – В зал Зверей не пускают, даже таких воспитанных, как ты. В лес, гуляй. К вечеру найдешь меня сам.

Он смотрел мне в глаза серьезно, потом ткнулся носом в ладонь.

Потрепал его за ушами, открыл дверь. Вирр выскользнул наружу. Сам, к выходу и дальше – в свой лес. Лесники его уже ждали, небось, с куском мяса.

Я закрыл дверь и неторопливо пошел по своим делам.

В главном корпусе еще не бывал, и внутри он показался мне даже больше, чем снаружи.

Поток студентов затекал в него с трех сторон – из общежитий разных классов. Я шел в общем строю, но чуть в стороне, и наблюдал. Одинаковая темно‑синяя форма, одинаковые стоячие воротники. Разница – в знаках на плечах. «1|А», «2|А», «3|Б», «4|В» и так далее.

Потолок в главном лектории забрался куда‑то под самый купол. Я задрал голову и сбился с шага. Над залом висел витраж: двуглавый орел во всю ширину купола, в лапах – меч и скипетр, в клювах – лавровые ветви.

Утреннее солнце било сквозь стекла, и по мраморному полу внизу плыли цветные пятна – алые, синие, золотые, зеленые. Они ползли по рядам, по спинам впереди идущих. Кто‑то провел по алому пятну носком сапога, будто пробуя воду.

– Красиво, – буркнул кто‑то рядом полушепотом.

Я оглянулся. Парень с «1|А» на плече, худощавый и высокий. Нос, судя по форме, ломали не один раз. Держался спокойно.

– Угу, – сказал я.

Он больше ничего не добавил. Просто шел в ногу, и я заметил – он тоже, как я, скашивает взгляд на окружающих. Привычка.

Амфитеатр уходил вверх рядами, сколько хватало глаз. Тысячи мест. Над трибуной внизу – герб империи, по стенам – портреты в тяжелых золотых рамах. Лица, которые мне предстояло выучить. Военные мундиры прошлого века, мантии Магов.

Я нашел свой сектор и сел. Ряды для первого курса шли внизу, ближе к трибуне. Китель не дал ссутулиться, и это, пожалуй, было хорошо – сейчас не время показывать свою бескультурность.

Слева кресло занял белобрысый парень, нервно теребящий веревочку эполета. Справа опустился тот, со сломанным носом. Посмотрел на меня коротко.

– Яков, – сказал он.

– Александр.

Больше ничего.

Я скользнул взглядом по своему ряду. Юрий сидел через три места от меня, у прохода. Прямой, будто ему забыли вынуть штырь из спины. Глаза – в трибуну, ни на мизинец в сторону. Меня для него не существовало, и он старался изо всех сил демонстрировать это.

Ну и пусть.

Снова подняв голову, я обвел взглядом амфитеатр. Привычка – считать всех, кто в комнате. В Мильске она выручала не раз. Здесь было просто больше народу.

Второй курс сидел выше, справа. Третий – еще выше, слева. Дальше – те, кого я уже не мог различить, только ряды синих плеч и золотых эполет.

Примерно в четвертом ряду от прохода, сидела девушка. Я задержал взгляд на секунду. Потом на вторую.

Темные волосы, собранные в тугой низкий пучок, а раньше ходила с косой. Форма с золотым кантом на воротнике. Профиль знакомый до мелочей. Она повернула голову к соседке, что‑то сказала, и я увидел уголок рта, привычно иронично изогнутый.

Фая.

Внутри толкнулось теплом под ребра.

Я чуть не рассмеялся – беззвучно, в кулак. Только крепче сжал пальцы на колене. Вот уж где никак не ждал ее встретить.

Вопросов было много. Как она сюда попала из провинциальной школы? В какой момент Топтыгины решили подать ее в Вязьму? И главное: знает ли она, что я тоже здесь? Меня, по крайней мере, она не замечала и, похоже, не пыталась найти.

Я коротко улыбнулся уголком рта. Отвернулся. Поговорим позже.

Гонг ударил глухо, но гул мгновенно опал. Несколько тысяч синих спин выпрямились одним движением: студенты вставали, и я подтянулся следом, даже не сразу это осознав.

На трибуну поднялся старик. Длинное высушенное лицо, короткостриженая седая борода. Мундир без излишеств – темный, с одной орденской колодкой на груди, без эполет. Шел неторопливо. Я активировал духовное зрение на полсекунды и тут же погасил.

Кругов было много. Сколько именно – я даже не брался сказать. Это был ректор Академии. Встав перед толпой студентов, он завел речь, но говорил коротко, без растекания мыслью по древу.

Сказал о важности Академии, о ее целях, о будущем, что ждет выпускников. Все это я уже знал, но слышать из‑под витража с двуглавым орлом, от человека, силу которого даже примерно не мог оценить, было не то же самое, что прочитать.

– Господа студенты, – закончил ректор, – Империя ожидает от вас многого. И академия – тоже. Прошу садиться.

Сели. Шелест ткани прокатился по амфитеатру одной волной.

– А теперь, – продолжил ректор, и в его голосе прорезалась улыбка, – по доброй традиции огласим результаты вступительных испытаний этого набора. Десятка лучших.

Зал замер. Стало слышно, как где‑то под куполом бьется залетная птица.

– Позвольте начать снизу, – сказал ректор. – Чтобы напряжение сохранялось до конца.

По рядам прошла волна: кто‑то сглотнул, кто‑то переступил ногой. У сидевшего слева белобрысого задрожали пальцы. Яков справа не двинулся, только дыхание у него выровнялось – я услышал.

– Десятое место, – ректор глянул в бумагу. – Нефедов Илья, вступительные испытания в Жуковске. Семнадцать тысяч шестьсот семьдесят два балла.

Где‑то в дальнем ряду встал парень. Низкий поклон, ровные аплодисменты. Сел.

– Девятое. Соколова Анастасия, испытания в Семлевске. Восемнадцать тысяч восемьсот пятнадцать.

Тонкая девушка, высокие скулы. Встала, села.

Восьмое. Седьмое. Шестое. Имена ложились на свои места, как пластинки в кассе. Я считал. К пятому начал считать и себя.

– Пятое место. Полозова Мария, испытания в Морозовске. Двадцать тысяч сто четыре балла.

Пятое – не я.

– Четвертое. Кузьмин Артем, испытания в Вязьме. Двадцать тысяч семьсот сорок два балла.

Встал нервный парень слева.

И снова не я. Значит – первая тройка.

Внутри не екнуло. Только собралось в одну точку под ключицей. Оказалось, мои баллы были серьезным результатом даже в рамках всего уезда.

– Третье место, – голос ректора прозвучал ровно. – Червин Александр. Испытания в Шуйске. Двадцать две тысячи пятьсот баллов.

Я поднялся.

Воротник уперся в подбородок, эполеты потянули плечи назад. Я смотрел в точку между двумя дальними портретами на стене – не в зал, не на трибуну. Поклонился коротко. Сел.

Пока садился, на меня смотрели несколько тысяч глаз. Я чувствовал их спиной – тяжело, неровно. Тихого студента из меня не выйдет. Ни за первый семестр, ни, пожалуй, вообще.

Ну и ладно. У меня была цель приехать сюда учиться. Учиться я буду. Смотрят – пусть смотрят.

– Второе место. – Ректор сделал паузу, проверяя лист. – Вершинин Яков Петрович. Испытания в Соловецке. Двадцать три тысячи восемьсот шесть баллов.

Справа от меня Яков встал. Один короткий кивок, почти военный, и тут же обратно. Движения у него было экономные, как удар.

– И первое место. – Ректор отложил лист и посмотрел в зал, на одну из первых скамей – туда, куда я пока не смотрел. – Железная Наталья. Испытания в Вязьме. – Он сделал паузу, настолько короткую, чтобы она не казалась нарочитой, но настолько заметную, чтобы ее все поняли. – Тридцать одна тысяча четыреста два балла.

По залу прошел гул. Тяжелый, выдыхаемый разом. Тридцать одна тысяча. Почти десять тысяч разницы с Яковом и мной.

Она встала.

Высокая, прямая, с русыми, почти в рыжину волосами, собранными жестким узлом на затылке. Тонкое лицо без косметики.

Никаких взглядов – ни в зал, ни вверх. Только отмеренный поклон – точно такой, какой полагался по традиции, ни градусом больше. И она не села.

Я коротко выдохнул. Было о чем подумать.

– Поздравляю первую десятку, – сказал ректор. – Прошу победительницу экзаменов этого года подняться на сцену.

– По традиции, – сказал ректор, когда Наталья встала рядом с ним, – вам предоставляется слово. Прошу.

Он уступил ей место, она сделала шаг вперед. Подбородок чуть вверх, плечи ровно, руки у пояса.

– Господин ректор. Профессора. Господа студенты, – голос был низкий и собранный. – Мы принимаем знание и оружие, которые дает нам Империя. Мы возвращаем их службой. На Стене. В приграничье. В городах, где требуется сила. Мы не ждем легкости и не ищем ее. – Короткая пауза – перевести дыхание, не больше. – Спасибо.

Все. Ни «это честь», ни «приложим все силы». Четыре фразы, как будто бы даже не имевшие отношения непосредственно к учебе. Я хмыкнул.

Зал ответил уважительными аплодисментами. Именно уважительными. Одобрять там было особо нечего.

Она шагнула назад, спустилась с трибуны, села на место.

– Гимн Империи, – объявил ректор.

Встали все. Слова я выучил на той же неделе, что приехал, – на всякий случай. Пел вполголоса, как и все вокруг, стараясь не фальшивить и не вылезать.

Гимн шел минуты три. Под него я снова поднял глаза на витраж. Орел смотрел двумя головами в разные стороны, и сейчас это почему‑то показалось мне правильным.

Потом нас отпустили. Потоки первого курса потянулись по разным коридорам – по классам.

В переходе между главным залом и корпусом первого курса я шел в плотной человеческой реке. Синие плечи, золотые эполеты, гул голосов под низкими сводами, запах свежего лака с панелей.

Кто‑то смеялся впереди – тонко, на нервах. Кто‑то негромко ругался, что ему наступили на сапог. Неожиданно в толпе мелькнула Фая в компании подруг: одна короткостриженая, другая с длинной черной косой. Все трое что‑то быстро обсуждали.

Я привычным трюком с активацией духовного зрения послал ей сигнал. Она подняла глаза. Мы встретились взглядами – через поток, через плечи десятков чужих людей.

Ее брови слегка приподнялись. В глазах мелькнула теплая вспышка. Я коротко улыбнулся ей уголком рта.

Подруга, та, что с косой, дернула Фаю за рукав – мол, идем, нам в другой коридор. Фая повернула голову, что‑то ей сказала и, уже уплывая в свой поток, бросила в мою сторону едва заметный кивок. Найдемся.

Кивнул в ответ – так же коротко. Где‑то в груди встало на место что‑то, о чем я до этой минуты и не догадывался, что оно не на месте. Одним знакомым в чужом городе стало больше. И знакомым хорошим.

Я пошел дальше уже в другом настроении.

Глава 22

Лекторий класса А был меньше главного зала раз в пятьдесят, но я сомневался, что он ему в чем‑то уступал.

Стены, пол, парты, кафедра отделаны темным деревом. На стенах – тяжелые шкафы со стеклянными дверцами, за стеклами которых стояли справочники с золотыми корешками и какие‑то магические приборы, назначения которых я бы никогда не угадал. Высокие окна с витражными вставками, мягкие подушки на сиденьях.

Восемьдесят мест. Пять рядов по шестнадцать парт. Каждая парта с латунной табличкой – номер, выбитый имперским шрифтом. Я прошел к своему – первый ряд, третье место.

На моей табличке было «3».

Справа, на «2», уже сидел Яков. Слева, на «4», – белобрысый Артем Кузьмин. Парта номер «1» была вынесена чуть в сторону и вперед – отдельная парта со столешницей шире обычной и низкой подставкой для книг.

Наталья вошла одной из последних. Прошла прямо к своей парте, не глядя по сторонам, и села. Одернула воротник. Положила перед собой маленькую тетрадь, обернутую темной кожей, и карандаш. Все.

Остальные рассаживались, перешептываясь. Я слышал обрывки.

– … а третий, говорят…

– … тот самый, да…

– … тише ты…

– … и Железный тоже здесь…

Юрий сел на одиннадцатое место. Чтобы быть объявленным, ему не хватило пары сотен баллов.

Дверь открылась, вошел профессор. Лет сорока пяти, сухой, подтянутый, с черными коротко стриженными волосами, в которых проскакивала первая седина. Лицо было гладко выбрито.

Китель сидел идеально – видимо, шился по фигуре, а не просто подгонялся по меркам, как формы студентов. Взгляд быстрый, но наверняка замечающий детали. Профессор за одну секунду оглядел класс и, готов поспорить, запомнил, кто где сидит.

Я привычно включил духовное зрение. На полсекунды.

Четвертый Круг. Плотность без единого мерцания. Ректор был куда сильнее, но, кроме него, это был сильнейший человек из всех, что я видел. Ну, еще кроме Звездного, разумеется. Я погасил зрение раньше, чем он успел моргнуть.

Он прошел к кафедре, положил на нее тонкую папку.

– Доброе утро. – Голос его звучал негромко, но доходил до последнего ряда без усилий. – Меня зовут Михаил Аркадьевич Селезнев. Я ваш куратор на ближайший год. Преподавать буду основы прикладной магии и основы магической дуэли. В дополнение вам будут читать шесть других профессоров – расписание получите сегодня вечером через жетоны.

Он сделал короткую паузу, оглядел зал.

– Коротко несколько слов о себе, чтобы больше к этому не возвращаться. Четвертый Круг. Специализация – прикладная магия и дуэльное дело.

Я напряг память. Селезневы были родом того же уровня, что Железные, контролировавшим Ельницкий уезд. Железным здесь преподавать запрещено законом, чтобы не устраивать скрытых протекций. Значит, меня в этом классе в обиду по одному только «Железный был недоволен» не дадут. Уже неплохо.

– Теперь о практических делах, – сказал профессор. – Студсовет класса. По традиции академии должности распределяются по рейтингу. Если никто не возражает – а никто, как мы увидим, не возразит, – я оглашаю.

Он открыл папку.

– Староста класса – Железная Наталья Сергеевна. Заместитель старосты – Вершинин Яков Петрович.

Наталья только коротко кивнула, не поворачиваясь. Яков – так же коротко, по‑военному.

– Ответственный за общественный порядок внутри класса – Червин Александр Иванович.

Я успел сделать равнодушное лицо до того, как прозвучала моя фамилия.

Должность не слишком расшифровывали вслух, но я и так знал из устава академии. Поддерживать «общественный порядок» – это значит разбирать стычки между однокурсниками, гасить драки, вести протокол нарушений, подавать куратору рапорты и при необходимости применять силу в рамках устава академии.

Короче – городовой внутри класса. Мороки на две головы. Восемьдесят человек, половина – дворянские дети с обостренным чувством собственной важности, и мне теперь пасти их конфликты.

Сначала пошло острое раздражение. Как же мне все это…

Но потом поднялось другое, куда более приятное понимание. Если кто‑то из этих благородных детей полезет в драку, я не только буду иметь право вмешаться, но и обязан. С применением силы, разумеется. По уставу. И мне за это ничего не будет. Наоборот – исполнение обязанностей.

Весы качнулись и сошлись в точке «принимаю».

Я коротко кивнул профессору. Он кивнул в ответ – так же деловито, безо всякой реакции на то, что я согласен, будто иного и быть не могло.

– Ответственный за посещаемость – Кузьмин Артем Ильич, – продолжил он. – Секретарь – Полозова Мария Николаевна.

Белобрысый слева от меня тихо выдохнул. Ему досталась посещаемость – наверное, самая безопасная из должностей.

– На этом, – Селезнев закрыл папку, – с формальностями закончили. Перейдем к делу.

Первая лекция была вводной: история Академии, известные выпускники, еще раз, для самых тупых, внутреннее устройство, преподавательский состав, специфика подчинения администрации, чтобы мы знали, куда можно влезать, а куда не стоит. Я слушал с блокнотом и карандашом, помечая важные моменты.

Селезнев говорил сухо, без риторических украшений. Факты, даты, цифры. Ни одной попытки давить на «долг» или «гордость». Это он, видимо, оставлял на совести ректора, а себе – то, что реально пригодится.

Два часа пролетели совершенно незаметно. Он закрыл папку.

– Перерыв полчаса. За это время прошу переодеться в боевую форму и выйти на третий северный плац.

Класс зашевелился. Я поднялся со всеми и пошел переодеваться.

Плац оказался таким, каким я его себе представлял. Открытое квадратное пространство, огороженное стенами, каменный пол. По углам квадрата – метровой высоты стеллы с рунами, видимо, формирующими что‑то типа барьера.

На других аренах, за стенами, уже работали другие группы – это было отчетливо слышно.

Мы выстроились примерно в центре. Селезнев, уже без парадного кителя, в легкой преподавательской форме с узкой черной отделкой, подошел к нам.

– Внимание. Сегодняшнее занятие – практическое знакомство. Мне нужно понимать, на что вы способны, а не только какие у вас баллы. Поэтому для начала – небольшой внутриклассовый турнир для всех желающих.

Класс оживился. По строю прошла волна движения – кто‑то расправил плечи, кто‑то, наоборот, отступил на полшага.

– Правила. Бой до сдачи или до явной неспособности продолжать. Я наблюдаю и останавливаю, если что. Кто продолжит после моей команды – сразу кандидат на вылет из Академии. Запрещенных техник нет, магия разрешена любая, но без оружия. Приз победителю – одна магическая техника из арсенала академии, на выбор.

По строю прошел шумный выдох. Техника из арсенала академии – это серьезно даже для дворян. Но меня помимо награды интересовала еще и возможность сразиться с лучшими Магами поколения и понять, насколько велик разброс.

– Желающие – шаг вперед, – сказал Селезнев.

Шагнуло примерно сорок человек – половина класса.

Наталья не двинулась. Селезнев коротко посмотрел на нее, как бы спрашивая. Она качнула головой, отказываясь.

Он кивнул так же коротко и больше к ней не обернулся. Я хмыкнул про себя. Техника из арсенала академии ей, видимо, была мелочью. И участвовать в «турнире», чтобы произвести впечатление, она, похоже, также не считала нужным.

Яков шагнул. Я тоже. Белобрысый Артем, ответственный за посещаемость, и девушка‑секретарь из Полозовых остались в строю.

Юрий не двинулся. Стоял в третьем ряду, все такой же прямой, и смотрел сквозь арену, будто там никого не было. Я мысленно пожал плечами. Его дело. Мне ни жарко, ни холодно.

Селезнев активировал барьер. Стеллы по углам квадрата заструились золотистым светом. Над камнем поднялся полупрозрачный купол. Воздух под ним дрогнул, как над костром.

Селезнев взял список.

– Первая пара, – он пробежал по строчкам глазами, – Червин Александр, третье место, и Олсуфьев Борис, сорок второе.

Я услышал, как где‑то в рядах сзади кто‑то присвистнул.

Олсуфьев – фамилия была знакомой даже мне, а я в имперской генеалогии почти не разбирался. Род одного из городов Вяземской волости, не имеющего статус волостного центра, как Шуйск или Морозовск, но при этом вполне сравнимого с ними по размерам и силе. А Олсуфьевы были одними из ближайших подчиненных родов Железных.

Ну что ж.

Шагнул из строя. Проходя первый ряд, мельком поймал на себе взгляд Натальи.

Она смотрела без вражды или симпатии, без любопытства даже. Но это было много лучше, чем‑то, как на меня смотрел Юрий, пока ему, видимо, не дали хорошую взбучку и не приказали перестать ко мне лезть.

Я коротко кивнул ей. Она ответила так же коротко – одним движением головы, как ректору. Прошел мимо, подошел к краю круга. Воздух под куполом был заметно теплее, чем снаружи, и какой‑то более сухой.

Борис Олсуфьев уже стоял в центре круга. Высокий, плечистый, с коротко остриженными темными волосами. Подбородок держал так высоко, как держали его только люди, которых с детства никто, никогда и ни к чему не принуждал.

– Начинайте, – сказал Селезнев. Голос прошел через купол, не теряя четкости.

Олсуфьев двинулся первым.

Аккуратно, без броска: пара шагов на сближение, правая рука в корпус, левая – хук в голову. Сразу было видно, что техника боя поставлена хорошо. Удары шли грамотно – с переводом веса, с посылом от бедра.

Техника усиления тела – на самом деле, не прямо распространенный стиль у дворян. Насколько мне было известно, большинство родов, если и делали упор на ближний бой, все равно имели одно‑два второстепенных, но не менее качественных направления стихийной магии. Как минимум для девушек‑Магов.

Я пропустил первый, в предплечье, и второй, скользнувший по скуле. Скула полыхнула тупой болью, зубы щелкнули. Не сильно. По факту – даже не особо чувствительно. На пике Костей удар среднего Сердца мало что значил.

Олсуфьев этого еще не знал. На его лице мелькнуло легкое удивление – мол, не отпрянул, стоит, – и он добавил. Третий удар я принял на предплечье уже плотнее, четвертый – в ребра.

Сами по себе удары были крайне тяжелыми. От точек попаданий в стороны расходились небольшие ударные волны: попади он так по стене какого‑нибудь здания, не защищенного Духом, – наверняка проделал бы в той стене дыру.

Но я уже понял, что ничего впечатляющего не увижу. Можно было заканчивать.

Один шаг внутрь, плечо ему в грудь, подсечка под опорную ногу, из‑за чего его едва не перекрутило в воздухе, но я успел упереть руку Борису в грудь и толкнуть со всей силы его прямо в камень арены, при этом второй рукой придержав голову, чтобы столкновение не получилось слишком уж жестким.

По полу арены разошлась вибрация.

– Думаю, этого достаточно, – сказал я.

Он закашлялся, пытаясь восстановить дыхание, потом, когда удалось нормально вдохнуть, издал тяжелый стон боли.

– Да… – прохрипел он. – Думаю, достаточно.

Я подал ему руку. Он принял, поднялся, отряхнул штаны. Лицо было сосредоточенным, не злым. Кивнул мне, и потом еще раз – похоже, самому себе, уже мысленно с чем‑то разбираясь. Правильный парень.

Выйдя из‑под купола, я вернулся на свое место в строю. По рядам наблюдавших студентов пробегали шепотки. Сбоку Яков коротко глянул, но ничего не сказал. Селезнев, не поднимая головы, сделал пометку в списке.

Я мазнул взглядом по строю и остановился.

Катерина. Она смотрела на меня не прямо враждебно, но в ее взгляде, в отличие от взгляда Натальи, был очевидный вызов. Она смотрела так, будто выбирала, как именно провести со мной следующий бой.

После где‑то десятка боев меня свели с девушкой под двадцать седьмым номером. У Селезнева, похоже, были свои правила составления пар. Быстрая, худощавая противница, с темными волосами, зачесанными назад. Магия – лед.

Под куполом она не стала сближаться. Сразу развела ладони, и из воздуха между ними, как из формы, вылепилось четыре ледяных копья. Девушка коротким жестом пустила их в меня веером.