Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 68 (всего у книги 77 страниц)

Глава 9

Захлопали немногие. И было понятно почему. Я отчетливо видел в груди Марка круг из Духа, сформированный вокруг сердца.

В отличие от Георгия, который, по ощущениям, уже был на границе перехода на Второй Круг, Марк свой прорыв явно совершил недавно. Энергия в круге была немного плавающей, будто бы рыхлой.

Но Круг – это Круг. И даже больше Круга меня напрягла его фамилия.

Я не знал, какое положение он занимал в роду, но все равно – Железный. Этого было достаточно, чтобы хмель от вина и хороших драк резко выветрился из головы.

Отказаться я имел полное право. Смотрины – добровольное мероприятие, никто никого не держал на арене. Я мог кивнуть, улыбнуться, отступить и спокойно уйти к фуршету – и никто бы меня не осудил, особенно после стольких побед подряд. Особенно когда бой мне предлагал Маг Круга.

Это было бы даже разумно.

Но.

Где я еще в ближайшее время получу возможность встать против Мага Первого Круга в условиях, когда за это не надо платить жизнью, статусом, людьми Червонной Руки, отношениями с Георгием? Здесь пятнадцать судей, которые в случае чего остановят бой. Здесь старшекурсники, которые не дадут довести до увечья. И я ничего не потеряю, кроме победной серии.

Это была возможность. Не для победы – победа над Кругом для меня сейчас невозможна, я это знал твердо. А для того, чтобы на собственной шкуре понять, насколько велик разрыв.

И еще, как бы правильно и разумно ни было отказаться, если я сейчас отступлю перед фамилией Железный, слух об этом в итоге дойдет до Георгия. И тот сделает выводы. Вряд ли он сразу же захочет аннулировать наше соглашение или что‑то предпринять. Но я в его глазах сразу же просяду на полступени как минимум. А я этого позволить себе не мог.

– Александр Червин, первый курс, – сказал я ровно.

– Готовы? – Судья с интересом смотрел на нас.

– Готов.

– Готов.

Я сделал глубокий вдох, выдох. Еще. Дух Зверя в голове заработал на полную, то же касалось и белого пламени в теле, и силы четырех полных стадий и четырех позиций Тела Духа.

Марк стоял в трех шагах напротив. Поднял руки в ударную стойку – ровную, спокойную, без напряжения, как стоит человек, который не собирается ничего никому доказывать. На лице – та же легкая улыбка, глаза спокойные, изучающие.

Я слегка шире поставил ноги, выровнял плечи, опустил подбородок.

Марк двинулся первым. Шаг вперед – прямой левый в корпус. Я ушел с линии, уклонившись в сторону, провел встречный – короткий боковой кулаком в бедро.

Кулак встретил что‑то плотное, глухо‑металлическое. Что‑то вроде толстого медного котла, обтянутого тонкой кожей. Отдача прошла мне через запястье и локоть прямо в плечо.

Отступил на полшага и только тогда осознал, что кожа Марка изменила цвет. Серо‑стальной отлив, ровный по всей видимой части тела. Он активировал магию с первой же секунды.

Цвет я узнал сразу. Тот же, что у Юрия во время нашего боя в финале экзамена. Стальное тело – магия, при которой организм становится почти неуязвим. Юрий тогда был на пике Сердца Духа, и даже его я одолел с трудом – только через захват и удушение. Здесь напротив меня стоял Круг.

Первые тридцать секунд были пристрелкой. Я атаковал, не собираясь что‑то скрывать или экономить силы. Левый джеб в голову. Низкий боковой правой в ребра. Уклон, шаг вбок, новый угол. Двойка в корпус. Финт коленом, удар сверху.

И ни один мой удар не давал результата. Ощущение было такое, будто я пытался пробить цельный стальной куб. Его даже с места почти не сдвигало.

Он сам при этом особо не давил. Работал спокойно, в лучшем случае на половине своей возможной скорости – я это видел; но даже этой половины хватало, чтобы я едва успевал.

Марк не ставил блоков – ему не нужно было: его тело само по себе было броней. И поэтому каждое движение шло целиком в атаку.

Прямой в корпус. Хук в плечо. Короткий косой в бедро. Я еще успевал блокировать, но уже был уверен, что мои предплечья и голени покрылись множеством гематом.

Моя привычная тактика «дави любой ценой, пока не сломается», очевидно, была бессмысленна. Так что я, как минимум чтобы иметь возможность продолжать бой, перестроился.

Поставил все на уходы. Работа ногами, дыханием, чтением течения боя с помощью Духа Зверя. Дистанция, разрыв, еще разрыв. Уклон корпусом, шаг с линии, шаг по диагонали. Иногда – короткий встречный удар: не ради урона, а чтобы он не подходил так свободно, как ему хотелось.

Бой пошел иначе. Он шел вперед – я отступал. Он бил – я уходил с линии. Он сокращал дистанцию – я разрывал. Я не пытался его задеть всерьез – просто держал на полхода от точного попадания, и это уже было много.

Я слышал, как меняется звук толпы. Сначала – ровный, любопытный гул. Потом – короткие ахи, когда у Марка проходил особенно плотный удар по моим блокам. Потом – затухание.

К полутора минутам шум почти прекратился. Я не оглядывался, но понимал: вся площадь сейчас смотрит сюда. Первокурсник уже вторую минуту держится против Круга.

Но я не обманывался ни на секунду. Я держался не потому, что равен Марку, а потому, что он меня щадил.

Это читалось в его движениях совершенно ясно. Зачем – мне сейчас разбираться было некогда. Но это было и неважно.

Важно другое: каждая минута, которую я сейчас стоял против Круга, была бесценным опытом. И я впитывал его без остатка. Однако на четвертой минуте все поменялось.

Я почувствовал это даже раньше, чем увидел. Темп Марка изменился. Шаги стали короче, удары – жестче, переходы – быстрее. Улыбка с лица не сошла, но в глазах появилась серьезность.

Первый удар я опознал, но не успел уйти – только подставить предплечье. Хук в корпус, с вложением массы тела. Рука онемела от плеча до пальцев, дыхание на секунду остановилось.

Второй – короткий прямой в скулу. Ушел от него в последний момент, отклонив голову буквально на ширину пальца. Воздух у щеки стал горячим. Я отступил, разорвал дистанцию.

Дышал ровно… Старался, по крайней мере. Именно теперь все начиналось по‑настоящему. Что бы это ни было – проверка, заказ Георгия, личная инициатива, – с этой минуты послаблений не будет.

Сдаться мне в эту секунду не запрещало ничего.

Я мог поднять руку, и никто бы меня не осудил. Но даже не рассматривал этот вариант. Не из гордости и не из упрямства – из жадности.

Я полностью перестал бить. У меня не было лишнего внимания на удары; потому что тратил его целиком на чтение Марка. На то, какое плечо он сейчас опустит – и значит, оттуда пойдет удар. Какую опорную ногу нагрузит – и значит, в какую сторону уйдет. Куда смещается его взгляд – и значит, куда пойдет следующая комбинация.

Дух Зверя в голове почти что кипел, подпитываемый белым пламенем настолько, насколько это было возможно. Я видел движения противника за мгновение до того, как они начинались. И этого хватало, чтобы я уходил. Не с запасом, конечно, а впритык. Но уходил.

Иногда сознательно подставлял одно из менее опасных мест – предплечье, плечо, бедро, – чтобы за счет пропущенного успеть прочитать еще две его связки наперед. Каждый такой пропуск отдавался тупой болью в костях и обжигающей – в мышцах, после чего я на долю секунды выпадал из реальности. Но эти доли секунды мне покупали следующие несколько ходов.

Граница пришла незаметно. Марк прибавил еще, и я перестал успевать.

Один из его ударов прошел мне в правый бок. Я попытался сместиться, но сместился недостаточно. Его кулак ушел в ребра почти под прямым углом.

Услышал внутри себя нехороший, сухой треск ребра. Не полноценный перелом, но одно или два явно треснули. Толпа издала общий, невольный «ах».

Я чуть согнулся, отступил, продолжая держаться на ногах. Но было ясно как день, что бой подходит к концу. Еще один такой удар, и, даже если я смогу продолжить, судья мне этого просто не позволит и остановит бой.

Значит, надо было закончить, вложив в финал все, чему я только что научился. И если уж сейчас проиграю, то хотя бы после одного настоящего удара.

Выпрямился. Бок ныл, не давая двинуться без боли. Но мне сейчас нужно было всего одно движение.

Я собрал в одну точку все. Кости после пика. Связки после четырех позиций Тела. Дыхание и технику, отстроенные у Котельникова за восемь недель. Дух Зверя в голове, разгоняющий восприятие до предела. Тонкую, ровную школу методики «Открытого огня», которая хоть и не давала мне больше силы, но давала понимание контроля энергии.

Шагнул вперед: впервые за весь бой – в атаку. Один шаг. Прямой, в его центральную линию.

Удар у меня шел с правой. Стандартный прямой кулаком – на полную, с проворотом таза, с возвратом плеча, со всей массой тела. Простейший удар, которому учат ребенка, – и в который сейчас был вложен весь мой накопленный за полтора года путь.

Марк защищаться не собирался, как и всегда. Он пошел во встречный. Короткий, жесткий удар. Точно в голову.

Два удара прошли почти одновременно.

Я успел увидеть, как мой кулак вошел ему в лицо. Как голова его едва‑едва отклонилась. Как губа лопнула, брызнув мне на кулак кровью.

Кровь. На лице Круга.

И тут же мир вокруг погас, отключенный прямым ударом в ухо. Но перед чернотой я все‑таки успел подумать:

«Получилось».

* * *

Я открыл глаза.

Надо мной – небо. Черное, осеннее, с россыпью звезд между ветками деревьев. Левее – край фонаря, теплый и оранжевый. Воздух прохладный. Где‑то недалеко тонко пахло травой и – слабо – кровью.

Я лежал на траве. Под головой – аккуратно подложенный чужой китель. Голова гудела. Во рту – медь.

– Очнулся. – Голос рядом, негромкий, обрадованный. – Тс‑с‑с, потише, не дергайся.

Надо мной нависли три лица. Двое парней в формах старших курсов стояли на корточках у моего изголовья. Третий сидел чуть поодаль на корточках. Ни с кем из троих я сегодня не дрался. Видимо, добровольцы из числа тех, кто оказался ближе.

– Ты меня слышишь? – спросил тот, что был ближе.

– Слышу.

– Как себя чувствуешь?

– Терпимо. – Я попробовал сесть.

– Не‑не, – он коротко мне помог, придерживая под плечо, – спокойно. Воды?

В его руке оказалась фляга. Я сделал глоток.

– Сколько я лежу?

– Минут пять. Может, шесть.

– Угу.

Тот, что сидел чуть поодаль, наклонился, и в его выражении лица появилось что‑то такое восторженное, мальчишеское, какого не бывает у людей с третьего курса просто так.

– Слушай, ты… – Он на секунду осекся, как будто сам себе не верил. – Ты ему губу разбил.

– Кому?

– Марку. – Он глянул через мое плечо в сторону площади. – Кругу. Ты Кругу пустил кровь!

Второй парень негромко присвистнул, как бы подтверждая.

– Угу, – буркнул я.

– Ты понимаешь хоть, что это значит?

– Примерно понимаю.

Они помогли мне подняться.

Ноги стояли. Бок ныл, но было терпимо. Голова еще немного плыла, но, опираясь на плечо одного из парней, я стоял ровно.

– Идем к фуршету, – сказал ближний. – Тебя ждут.

– Угу.

Они повели меня не торопясь. По траве, потом по краю брусчатки, потом – мимо группы старшекурсников, которые при нашем появлении замолчали и проводили меня уважительными взглядами.

У фуршета меня встретили. Плотный, неровный круг старшекурсников – по большей части незнакомых, человек пятнадцать. Кто‑то – из тех, с кем я дрался. Кто‑то – кого сегодня вообще не видел.

Подходили, хлопали по плечу, хвалили. Слова были разные – «молодец», «серьезно», «уважаю», «такое не каждый день», «слушай, парень», – но тон у всех был один: сейчас, в эту минуту, я был свой. И плевать на рода и происхождение.

В руку мне сунули глиняную кружку с чем‑то теплым и сладким. Я отпил. Тепло пошло по горлу и груди – до самого ноющего бока. Стало очень хорошо.

– Спасибо.

– Допивай, и потом – это. – В другую руку мне сунули бокал вина.

Из общей толпы протолкался Яков. Широко улыбаясь, явно гордый и за меня, и за то, что мы с ним близко знакомы и, можно сказать, дружим. Кто‑то подал миску с мясом.

Внутри у меня постепенно поднималось что‑то теплое, глуповатое, непривычное. Я отметил это про себя без сопротивления. Иногда это можно.

На арене смотрины тем временем шли своим чередом.

Я смотрел издалека, сидя на углу фуршетного стола с бокалом и куском пирога. Марк после нашего боя вернулся в свою группу старшекурсников. На меня он посмотрел один раз: через всю площадь, чуть склонив подбородок. Едва заметно, без улыбки или злости, просто ровный жест признания, что мы оба знаем, что только что произошло. Потом отвернулся.

Через минуту его вызвал кто‑то из пиковых Сердец его курса, и Марк вышел, спокойно победил и вернулся.

Дальше пошли вызовы между теми, кто еще не выбыл. Несколько Кругов с других курсов один за другим заявили себя, и к концу первой части на арене естественным путем остались четверо «не проигравших» Все – Маги Первого Круга. Марк был среди них.

Смысла драться между собой им особо уже не было. Опять же, смотрины были не турниром для выявления самого сильного. Так что на этом было решено остановиться.

Один из судей встал, поднял руку. Музыканты заиграли тише. Первая часть смотрин закончилась.

Пока организаторы принимали решение я успел добавить в себя еще одну чашку вина. Уже чувствовал, как тело пьянеет. Медленно, но верно. И бок ныл все мягче. Это была хорошая комбинация.

Один из судей встал, вышел на край помоста и поднял руку. Толпа стала затихать.

– Господа и дамы, – начал он, – первая часть нашего вечера закончилась. Мы составили список. Сразу скажу, как и в любой другой год: это не список побед. У нас другой счет. Мы выбираем тех, на кого было интересно смотреть. Тех, кто запомнился. Тех, кому хотелось сегодня хлопать. Жениха выбирают за яркость, дерзость, душу. Невесту – за умение показать то, что она прячет в обычные дни. Имена говорю по порядку, как мы их выписали. Когда вас называют – выходите в центр.

Толпа коротко одобрительно зашумела.

– Жених первый, – он опустил взгляд на лист, – Марк Железный, третий А.

– Невеста первая. Надежда Зайцева, четвертый А.

– Жених второй. Леонид Назаренко, третий А.

– Невеста вторая…

Имена шли одно за другим. Я слушал, отпивал вино и ждал, когда дойдет до меня. Знал, что меня назовут. По логике – должны.

– Жених восьмой… – Судья на секунду поднял глаза от листа, сделав паузу. – Александр Червин, первый А. – И добавил уже без оглядки на лист: – За бой, который в академии не скоро забудут.

По площади прошел одобрительный гул. Яков молча поднял свою кружку в мою сторону.

Я поставил бокал, поднялся. Прошел к центру площади и встал в шеренгу «женихов».

– Невеста восьмая. Алена Соломатина, второй Б.

Ее я сразу узнал.

Рыженькая, с одной стороны, очень милая с этой россыпью веснушек, а с другой стороны, несколько раз за вечер я ловил на себе ее взгляд. И в этом взгляде было нечто задорное, наглое и даже словно бы дикое.

Она вышла к остальным невестам в ярко‑красном платье до колен, необычно легком для ноябрьского вечера (видимо, ее грела магия пламени), заняла свое место, повернулась лицом к нам, к «женихам», и поймала мой взгляд через площадь.

Улыбка у нее стала чуть шире. Я улыбнулся в ответ. Она игриво мне подмигнула.

– Невеста десятая. Катерина Громова, первый А.

Катерина вышла к остальным невестам, широко улыбаясь. Было видно, что ей вечер тоже пошел на пользу: раскрасневшаяся от веселья и вина, слегка растрепанная, расслабленная и живая. Совершенно не такая, какой я запомнил ее на званом вечере Георгия.

Ее магическое выступление я не видел, но не сомневался, что в число невест она попала заслуженно. Когда последняя «невеста» встала на свое место, обе шеренги – одиннадцать на одиннадцать – развернулись и оказались друг напротив друга в центре площади.

Освещение поменяли.

Кто‑то из служащих незаметно прошелся по столбам, и часть фонарей пригасили. Остался мягкий желтый свет, как в комнате с одной лампой. Площадь погрузилась в полутьму, в которой каждое лицо в строю было хорошо видно, но все вокруг терялось и размывалось.

По периметру стояла толпа – все остальные участники, болельщики, любопытствующие, подпитые. Музыканты в углу негромко вели какую‑то старую, чуть лиричную мелодию.

– Правила обряда – для тех, кто впервые. Каждый «жених» по очереди выбирает «невесту». Подходит к ней, по традиции становится на одно колено и произносит предложение руки и сердца. Текст произвольный, главное – от души. «Невеста» отвечает согласием или отказом. На отказ, ребята, не обижаемся. Это часть игры, так же как и согласие. Те пары, где невеста сказала «Да», мы потом будем весело женить. По старой традиции – первым выбирает самый младший. Сегодня это – Александр Червин, первый А. Прошу.

Я сделал шаг вперед из строя и медленно обвел взглядом ряд «невест». Голова от вина чуть кружилась.

Одиннадцать девушек стояли в одну линию. Выражения лиц у всех были разные. У кого‑то открытое любопытство. У кого‑то – легкое, приготовленное смущение. У кого‑то – деловитая собранность, как у людей, которые знали обряд наперед.

Ближе к краю стояла Катерина. И смотрела прямо на меня. Таким взглядом, что я понял за секунду: если сейчас выберу ее – она согласится. Более того, она явно хотела, чтобы предложение ей сделал именно я.

Потому что, как и я, сегодня она забыла про все плохое и искренне наслаждалась вечером. Потому что, несмотря на некоторые неприятные моменты нашего общения, я уже дважды ее «спасал»: в лесах под Шуйском и на званом вечере. Плюс за эти почти два месяца со званого вечера я успел отвадить от нее пятерых явно посланных Георгием персонажей, что тоже не прошло для нее бесследно.

Я понял это, но сразу же понял и другое. Если сейчас выберу ее, я дам Георгию повод не только разорвать наше соглашение по поводу занятий с Котельниковым, но и спровоцирую его на меры против Мильска.

Мне нравилась Катерина. Я сочувствовал ее ситуации, которую в каком‑то смысле даже мог понять на своем опыте. Уважал ее за то, что она, несмотря на постоянный прессинг со стороны Георгия, продолжала старательно учиться, намереваясь в итоге уничтожить все его старания и стать наследницей рода.

Но рисковать столь необходимыми мне тренировками, а также ставить под угрозу Червина и ребят ради того, чтобы на шуточных смотринах удовлетворить ее мимолетное желание я точно не собирался.

Я отвел взгляд от Катерины. Скользнул дальше по ряду и буквально через девушку остановился на той самой рыженькой.

Алена стояла, чуть склонив голову набок, и тоже пристально смотрела на меня. Улыбка у нее на лице была живая и ничуть не натянутая. Глаза – серо‑зеленые, с темными ресницами, светящиеся изнутри ожиданием. Тут даже не нужно было угадывать – она ясно говорила, что не против.

Я улыбнулся в ответ и пошел к ней.

Колено уперлось в теплую плитку в паре шагов от мысков ее туфелек. Толпа за моей спиной затихла – все хотели видеть и слышать первое признание этих смотрин.

Я поднял голову, посмотрел девушке в глаза.

– Алена, – сказал, не стесняясь придумывать, – я увидел тебя сегодня впервые и сразу понял, что если мы встретимся вот так, в рядах «женихов» и «невест», то подойду к тебе и ни к кому больше. Окажи мне честь, согласись стать моей. Обещаю каждый день любоваться твоей красотой, носить на руках и, если тебе вдруг станет холодно, согревать всеми возможными способами. Ты выйдешь за меня?

Глава 10

В толпе раздались одобрительные выкрики, смех и улюлюканье. Кто‑то крикнул:

– Отлично сказано!

Алена изобразила короткое раздумье. Подняла подбородок, сделала задумчивое лицо, потом с той же широкой, искренней улыбкой ответила:

– Александр, я согласна.

Толпа взорвалась свистом, выкриками, хлопками. Кто‑то заорал «ура!» с дальнего края. Кто‑то – «горько!» Я поднялся, слегка придерживая бок ладонью. Алена сама протянула мне руку, и я взял ее ладонь в свою. Кожа у нее была теплая и сухая.

Мы отошли в сторону от строя, как полагалось, – ждать остальных.

Уходя, я прошел мимо Катерины и на секунду встретился с ней взглядами. В ее глазах читалась неприкрытая обида. Как и думал, она явно надеялась на другой исход.

Но я не собирался ни в чем перед ней оправдываться, ведь ничего ей не обещал.

Дальше «женихи» выходили по очереди. Образовалась пара. Вторая. Третья. Двое подходили к Катерине, и обоих она отшила. На втором отказе толпа прямо охнула.

Два отказа подряд от одной «невесты», конечно, не было нонсенсом: никто этого не запрещал и обиду держать не собирался. Но это все‑таки был фестиваль, предполагающий веселье, неформальную обстановку и легкость, которые Катерина своими отказами очень успешно давила.

К тому же таким образом она лишила возможности стать главными героями вечера обоих «женихов», в каком‑то смысле обесценив все их предыдущие старания. Так что в моменте реакция толпы на ее решение была довольно прохладной.

Более того, атмосфера вечера в целом как‑то просела и даже музыка словно бы стала играть менее радостно. Тому «жениху», кто получил согласие от своей «невесты» после очередного отказа Катерины, почти не хлопали.

Но когда для каждого из семи сложившихся пар вынесли по большому плетеному стулу с резной спинкой, на которые нас усадили, подняли над землей и принялись качать, выкрикивая поздравления молодым, атмосфера без особых потерь вернулась на прежний уровень.

Народ свистел, хлопал, все что‑то кричали – пожелания, комплименты, шутки. Кто‑то откуда‑то выпустил в воздух пригоршню цветных лент, и они закружили над нашими головами, медленно оседая на плечи, колени и головы. Музыка сменилась – ансамбль перестал сдерживаться, ударил быструю танцевальную мелодию, под которую сами собой просились в пляс ноги.

Причем в танец пустились и те, кто держал на плечах наши кресла, так что нас начало активно трясти и мотать, что не могло не вызывать неконтролируемого смеха. Одного из «женихов» слишком пьяные носильщики уронили прямо в толпу танцующих. Благо все присутствующие обладали такой силой, что даже падение с высоты пятого этажа не особо навредило бы.

Наконец кресла поставили на землю. У меня ноги первые секунды нетвердо стояли – то ли от вина, то ли от качки, то ли от удара по голове два часа назад, – но Алена тут же подставила локоть, и я устоял.

Музыка только разгонялась.

– Идем, – она потянула меня за руку.

– Я не…

– Идем!

Я не сопротивлялся.

Классические танцы, вроде тех, что мне довелось танцевать с Катериной на званом вечере, я знал отвратительно. Но как двигаться в таких танцах, как сейчас, без правил и цели, понимал уже вполне неплохо.

Кто‑то снова сунул мне в руку кружку. Я выпил залпом, после чего в приступе какой‑то залихватской удали просто разбил ее о землю.

Мы с Аленой танцевали еще еще. Ко мне постоянно подходили незнакомые ребята – пожать руку, хлопнуть по плечу, сказать «уважаю». Потом, утомившись, мы отошли и сели за стол. К нам просто подсела девушка с третьего курса, и мы почти без предисловий начали спорить о чем‑то про преподавателей. Потом девушка куда‑то делась. Мимо прошел Яков, еще раз поздравив и сказав, что пойдет спать.

А мы остались и еще танцевали, пили, веселились…

Уже глубокой ночью, когда в целом фестиваль подошел к концу и все начали расходиться, Алена поймала меня за рукав.

– Саш, ты как? Сам дойдешь?

– Дойду, – уверенно кивнул.

– Давай провожу.

Я сделал над собой усилие, чтобы сфокусировать на ней взгляд. На ее губах играла озорная улыбка.

– Нет, – решительно ответил, приняв правила игры. – Это я тебя провожу. К себе!

– Ну провожай, – хихикнула она, прижимаясь плотнее.

* * *

Я открыл глаза.

Солнце било в окно ровным светом. Не утренним, а позднеутренним, ближе к полудню. На стекле плясали мелкие тени листьев – ветер за окном шевелил кленовую ветку.

Голова была тяжелая, но без особых страданий. Тело Практика все ночью переработало, отжало лишнее. Только во рту было сухо и кисло, а в висках тонко гудело. Бок справа отозвался тупой болью, но вполне терпимой. Трещины в костях моя регенерация могла безо всяких дополнительных усилий затягивать за два‑три дня.

Я несколько минут лежал на спине не двигаясь. Потом услышал слева тихое шуршание и медленно повернул голову.

Рядом лежала Алена. Раскинулась поверх одеяла звездой, благо кровать была достаточно большая, чтобы мне тоже хватало места. Я секунду смотрел на нее, наслаждаясь видом и пытаясь собрать в голове цельную картину вчерашней ночи.

Всего вспомнить не получалось, но особых сомнений в произошедшем и так не было. Мягкость ее тела, сладость губ, запах огненных волос, сила, с которой я сжимал пальцы на ее изгибах.

Вчера с утра мне бы наверняка показалось, что такой исход нельзя назвать правильным. Но сейчас я понимал, что подобные мысли были бы скорее самообманом и попыткой выжать из себя несуществующие уже эмоции.

Прошло больше пяти месяцев с того дня, как я последний раз видел Аню. Больше, чем время, что мы встречались. Первая влюбленность, наверное, должна быть чем‑то особенным, и она была таковой.

Но влюбленность не любовь. Не было смысла заставлять себя страдать, когда подсознание уже давно решило, что страдать не о чем. Пришла пора двигаться дальше.

С Аленой? Не знаю. На самом деле вряд ли. Но дальше.

Медленно, чтобы не качнуть кровать, я приподнялся, спустил ноги на пол. Подобрал тренировочные штаны, валявшиеся у тумбочки, натянул. Босиком прошел в гостиную, оттуда – в тренировочную зону.

Заниматься прорывом или чем‑то иным серьезным я не собирался. Просто хотел привести в порядок мысли. Разогнать кровь по телу, убрать туман и гул из головы.

Несколько кругов плавных вращений в суставах – кисти, локти, плечи, шея, поясница, колени, голени. Несколько подходов упражнений с тяжелым деревянным муляжом меча со стойки. Двадцать минут дыхательных упражнений.

К концу часа в теле и мыслях прояснилось, пусть и не до конца. Я сходил в душ, потом, немного подумав, решил, что раз уж я начал нарушать собственный режим учебы, то можно и не останавливаться на полумерах. Так что вернулся в спальню, лег, подтянул к себе обнаженную девушку, что‑то пробормотавшую во сне и изящным движением закинувшую ногу мне на живот, и закрыл глаза, погрузившись в полудрему.

Алена проснулась через полтора часа. Открыла глаза, потянулась плавно, всем телом – как кошка.

– Доброе утро, – сказала.

– Доброе.

– Который час?

– Около двенадцати.

– Боже. – Она глухо засмеялась в подушку. – Я не помню, когда в последний раз спала так.

– Я тоже.

Она села, провела ладонью по волосам, отбросила их назад. Вчера она пила куда меньше меня, так что даже с поправкой на тело Практика ей сейчас не должно быть прямо плохо. Но я все‑таки спросил:

– Как себя чувствуешь?

– Очень хорошо, – улыбнулась открыто. – Ты постарался вчера.

– Даже жаль, что я не все помню в подробностях.

Она усмехнулась. Мы посидели какое‑то время молча. Удобно молча, не неловко.

– Слушай… – сказала Алена наконец.

– Слушаю.

– Все было прекрасно, и сразу скажу: я не из тех, кто потом приходит и предъявляет претензии. – Она проговорила это ровно, с той же простой улыбкой. – У тебя как мне кажется, сейчас своя жизнь, в которую особо никого впускать не получится. Я понимаю. У самой учеба на первом месте. Просто, чтобы между нами не было недосказанностей, я ни на чем не настаиваю.

Я кивнул.

– Спасибо.

– Но, – она пожала плечом, а потом кокетливо улыбнулась, – если когда‑нибудь ты будешь не против повторить – я тоже буду не против. Без обязательств.

Я секунду помолчал.

Внутри у меня и правда мелькнуло, «а ведь почему бы и нет». Но сейчас это решать не хотелось.

– Я подумаю. Серьезно подумаю.

– Думай. – Она улыбнулась шире. – Не торопись.

– Ага.

Она оделась минут за десять. Поправила волосы перед зеркалом в прихожей, провела ладонями по платью, чтобы расправить складки.

– Хорошего тебе дня, Саша.

– И тебе, Алена.

Я открыл дверь. Она вышла. Я прислонился плечом к косяку, оставшись на пороге.

Алена пошла по коридору в сторону выхода. И уже подходила к широкому вестибюлю, в котором я бы потерял ее из виду, когда одна из дверей открылась. Из своих комнат вышла Катерина.

Я не помнил, в какой момент вчера она пропала с фестиваля, но вряд ли оставалась там долго. Одежда на ней была домашняя – простое темное платье, мягкие тапочки. Судя по книге в руках, она шла в буфет, которым заменялась безлимитная раздача в столовой вне часов завтрака, обеда и ужина, чтобы посидеть и почитать.

Катерина повернула голову и наши взгляды пересеклись.

Я стоял на пороге своих комнат. В одних тренировочных штанах, босиком. Словно о чем‑то догадавшись, она резко повернула голову в другую сторону и явно успела заметить скрывшийся за углом всполох рыжих волос.

На секунду она замерла, потом снова посмотрела на меня, но уже с выражением искренней злости. Брови нахмурились, губы поджались, в глазах загорелся яростный огонь.

Она ничего не сказала, но развернулась и широким, быстрым шагом пошла по коридору прочь. Я постоял секунду, глядя ей в спину. Потом тяжело вздохнул и вернулся в комнату.

– Женщины.

* * *

Первого декабря у стенда было не протолкнуться.

Я подошел, когда волна уже схлынула. Листы по общему рейтингу висели в центре, как всегда. Ноябрьский срез – за подписью канцелярии и с печатью Совета академии. Каллиграфия была та же – ровные столбцы фамилий, баллов, мест.

Повел пальцем сверху вниз, найдя свое имя на сто двадцать девятом месте. Постоял секунду.

Это, конечно, куда лучше, чем четыреста сорок второе или двести четырнадцатое. Но при этом было очевидно, что темп моего взбирания по рейтингу замедлился. И это логично, ведь чем выше – тем выше конкуренция.

Но чтобы остаться в классе А, мне нужно получить хотя бы шестьдесят пятое место. То есть позицию нужно было поднять снова почти в два раза.

Я отступил от листа и перевел взгляд на соседнюю доску. На ней висел декабрьский календарь. Большой, во всю ширину рамы, с печатью канцелярии в углу. Красным были помечены праздники, синим – зачеты, фиолетовым – экзамены.

Пробежал по нему взглядом.

Учеба в последнюю большую неделю шла до двадцатого декабря включительно, без выходных. С двадцать первого по двадцать седьмое декабря – неделя самостоятельной подготовки. Никаких лекций. Никаких практик. Никаких занятий вообще. Каждый готовится к экзаменам, как сам считает нужным.

С двадцать восьмого по тридцатое декабря – экзамены. По расписанию: двадцать восьмого – две трети теории общих предметов, двадцать девятого – оставшаяся треть плюс теория магии, тридцатого – практика.

Затем – полторы недели каникул с тридцать первого по десятое. Возобновление занятий – одиннадцатого января. И в этот же день первое перераспределение по классам, на которое, впрочем, после завершения экзаменов уже было никак не повлиять.

Я повернулся и пошел по коридору. До первой лекции оставалось двенадцать минут.

Следующие три недели до двадцатого числа я помнил очень условно. Они слились в один длинный, плотный коридор из зубрежки. Я ни с кем не виделся, ни с кем не общался, ни на что не отвлекался, включая тренировки (кроме занятий с Котельниковым). Единственное, что себе позволял, – отводить с утра Вирра в лес и забирать его вечером. Полчаса в день прогулки на свежем воздухе и четыре часа сна – это было все время, что я позволял себе не учиться.