Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 77 страниц)

Она тут же отвела глаза, будто устыдилась, сама себя поймав на этом взгляде. И стала смотреть в пол. Но я уже увидел.

Внутри все просело. Нет, никаких решительных планов по‑прежнему не было. Я не собирался идти ни против Железных, ни в спасители рода Громовых. И по‑прежнему понимал, что один вечер Катерину не вытащит.

Но просто стоять и делать вид, что не заметил и не понял, я тоже больше не мог.

Взвыла дурная натура, которая в Мильске каждый раз толкала меня вперед, когда умнее было сидеть тихо. Та же натура, из‑за которой я в столовой ответил Юрию так, как ответил, хотя умнее было промолчать… Та же натура, что сделала меня тем, кто я есть сейчас, и позволила жить, не предавая себя и не идя на сделку с совестью.

Я отставил бокал. Двинулся через зал ровными, спокойными шагами. Расстояние было метров пятнадцать. Георгий уже был на полпути к Катерине, но шел от противоположного конца помещения – не спеша, явно наслаждаясь моментом.

Катерина, видимо, увидела меня сначала боковым зрением, потом поняла направление. Она едва заметно подняла подбородок. Неловко улыбнулась, будто извиняясь за то, что мне приходится делать.

Остановился перед ней, протянул руку.

– Позвольте?

На полсекунды в ее глазах мелькнуло что‑то, чему я не нашел бы названия сходу. Не радость или удивление, а что‑то похожее на короткое, неверящее «правда?». Потом она выровняла лицо и положила свою ладонь поверх моей.

– Конечно.

Повел ее на паркет. Через пару шагов – на пути к кругу танцующих – я слегка повернул голову и увидел Георгия.

На его лице осталась та же любезная полуулыбка, без следа недовольства или злости. Он даже едва заметно склонил голову в мою сторону, как кланяются знакомому, с которым случайно столкнулись на улице.

Я отвел взгляд. Музыка как раз качнула на новый такт.

Катерина вступила первой – мягко, не давая этого почувствовать. Ее левая рука легла мне на плечо, моя правая – ей на талию. Она повела в танце – довольно умело, надо сказать.

В первые секунды я боялся, что споткнусь, но она направляла меня через крошечные, едва заметные подсказки: чуть‑чуть нажим в плечо, чуть‑чуть потянет за пальцы – и я шел туда, куда нужно было идти.

– Спасибо, – сказала тихо, глядя мне через плечо. – Ты не обязан был.

– Обязан, – буркнул я. – Иначе сам с собой не договорился бы потом.

Она едва заметно улыбнулась – впервые за весь этот танец, впервые даже за весь вечер, наверное.

– Странный ты, Александр.

– Бывает.

Я считал в уме шаги, и сосредоточенность на счете мешала смотреть по сторонам. Наверное, это было даже к лучшему, потому что не успевал ловить взгляды. А они на нас сейчас шли со всех сторон – я это чувствовал затылком. Большая часть зала наверняка уже все поняла.

– Что он тебе говорил? – спросил я тихо в узел ее волос.

Она несколько тактов молчала.

– Это к делу не относится.

– Что?

Еще несколько тактов. Я думал, что она не ответит. И уже почти решил не настаивать: если не хочет, то и не надо.

– Во‑первых, – сказала она так же тихо, не меняя выражения лица и не сбиваясь с шага, – если я откажу, по линии Железных – санкции против рода Громовых. Не прямые. Через поставщиков, клиентов, через городские структуры. У него для этого есть все.

– Угу.

– Во‑вторых, – сделала паузу на полтакта, и я почувствовал, как под ладонью на ее плече коротко напряглись мышцы, – он будет добиваться смещения моего отца с позиции главы рода: найдет на него компромат, или создаст сам. Сказал, сам пока не решил.

– Ясно.

– А в‑третьих… – Ее пальцы на моей ладони сжались так крепко, что, должно быть, ей самой стало больно. – Если я не соглашусь, они «рассмотрят в качестве кандидатуры на роль его невесты» мою младшую сестру.

Я ответил не сразу.

Внутри аж потемнело. Не от того, что захотелось прямо сейчас выйти и проверить на Первом Круге Георгия удар своего топора. Темнота была другая. Я понял, что из этой ловушки Катерину вывести не могу. Ни сегодня, ни завтра, ни в этом году. И я это знал так же ясно, как понимал, что ее нужно отсюда увести.

Единственное, на что я был способен прямо сейчас, – оборвать ей этот конкретный вечер. Дать ей ночь без Георгия над ухом. Один вечер покоя.

Что ж.

– Сейчас, – сказал тихо, не меняя выражения лица, – не сопротивляйся. Доверься мне. И когда случится – играй даму, которой испортили вечер.

Она на полсекунды подняла на меня глаза. Удивленные не столько тем, что именно я предложил, сколько самой инициативой. Потом едва заметный кивок.

Я сместил вес. В следующем такте намеренно повел шире. Носок ушел вбок, корпус качнуло. Добавил неловкости, толкнув ее в плечо, и уже сам, без всякого притворства, потерял равновесие. Она «не успела» меня выправить.

Стол с бокалами оказался ровно там, где должен был, и я почти что толкнул ее на него. Красное вино плеснулось из бокалов Катерине прямо на грудь. Темная клякса расползлась по корсажу, тут же пропитала темно‑зеленую ткань, потекла ниже, по юбке.

Полсекунды в зале стояла тишина.

– Александр!

Голос Катерины прозвучал ровно так, как должен был. Со светской, ясной возмущенностью, какую разыгрывают на сцене. Ни визга, ни слез. Чистое оскорбленное достоинство леди, которой только что испортили платье.

Она повернулась ко мне, отступила на полшага и посмотрела снизу вверх так, будто впервые увидела мое лицо. Брови приподняты, губы сжаты в узкую линию. Идеально.

Я сделал ровно то, что должен был. Ни больше, ни меньше.

– Прошу прощения, – буркнул сухо.

Глаза уткнул в ее юбку, в это пятно. Пьяненький молодой человек, который наступил даме на ногу и теперь не знает, куда себя деть.

Но от меня уже отвернулись, развернувшись к Георгию.

– Прошу меня простить, – голос все так же светский, ровный, – я вынуждена уйти. Я не могу оставаться в таком виде.

Он сделал шаг к ней.

– Конечно, госпожа Громова. Лакей вас проводит. Если позволите, мы отправим вас обратно экипажем.

– Благодарю.

Катерина склонила голову, развернулась и пошла к дверям зала: спина ровная, подбородок чуть выше нужного. Двое лакеев, не сговариваясь, двинулись следом. Через минуту ее не было.

Я постоял у разоренного столика. Один из лакеев уже подбирал упавшие бокалы, другой быстро вытирал со скатерти разлитое вино. Третий без единого слова поставил на освободившееся место два новых бокала и еще один подал мне.

– Господин.

– Спасибо.

Я взял, кивнул ему и пошел обратно к Якову.

По дороге ловил взгляды. Кто‑то смотрел с откровенным любопытством. Кто‑то – с легким, неопасным презрением: ну что с него взять, выпил, толкнул – бывает. Кто‑то отворачивался. Я шел с легким смущением на лице, какое нужно было показать.

Яков молча хмыкнул, коротко хлопнул меня по плечу. Со стороны это смотрелось ровно так, как нужно.

Краем глаза я посмотрел в сторону Георгия. Он стоял с бокалом в руке у одного из дальних столиков. И уже не танцевал. Лакей, стоя у локтя, что‑то ему говорил – он коротко отвечал, не глядя. Глаза его смотрели на меня.

Не злобно или угрожающе. Внимательно.

Улыбка на его лице осталась – такая же хозяйская, ровная, какую невозможно убрать без специального усилия. Но в глазах было то, что усилием не уберешь. Осознание и недовольство.

Он все понял. Перехват танца, выверенный «неловкий» толчок, безупречный «гнев» Катерины. Все это он прочел. И теперь взвешивал.

Я отвел взгляд и сделал глоток. А минут через пять рядом со мной возник человек. Не лакей, но в ливрее Железных, хотя крой ее был чуть иной – плотнее, без банкетного орнамента; в фуражке, с короткой бородкой. Он подошел сбоку и склонил голову.

– Господин Червин.

– Слушаю.

– Господин Железный просит вас уделить ему пару минут, – ровно продолжил слуга. – Он приглашает вас в частную кабинку на короткий разговор. Сугубо приватно.

Глава 6

По форме – просьба. По сути – нет.

Я поставил бокал на столик, поправил воротник кителя и ответил:

– С удовольствием.

Яков скосил на меня взгляд, но не сказал ни слова.

Сопровождающий пошел первым, я – следом.

Он повел меня по самому краю зала, мимо столиков и оркестра – к стене, в которой была неприметная дверь, обшитая теми же темными панелями. Со стороны зала ее можно было и не заметить – она сливалась. Рядом с ней стоял еще один человек в той же ливрее. При нашем приближении он молча приоткрыл створку.

Стоило войти, и гул зала за спиной отсекся. Я сделал три шага по короткому коридору – узкому, тоже обшитому деревянными панелями, освещенному лампой под потолком. Сопровождающий остановился у одной из пяти дверей и открыл ее.

Кабинка была небольшой – метра три на три. Темное дерево, темная кожа, низкий стол посередине, два глубоких кожаных кресла напротив друг друга и просторный диван.

На столе – графин с чем‑то почти черным, два стакана с тяжелым дном, маленькая тарелка с тонко нарезанным мясом. Даже был небольшой камин, не горевший сейчас. А вот окон не было. Только лампа в углу – такая же теплая, как в зале, но скромнее.

В одном из кресел сидел Георгий с тем же, хозяйским выражением лица и ровной, едва заметной улыбкой. Но в глазах не осталось и следа недавней мягкости и вежливости.

Дверь за моей спиной закрылась, щелкнув замком.

– Александр Иванович, – сказал он негромко, – прошу.

Я постоял секунду на месте, привыкая к свету. После зала с люстрой, оркестром и как минимум сотней людей кабинет был тихим, как звериная яма.

Потом подошел ко второму креслу и сел, слегка провалившись в него. Не самое удобное положение, если придется быстро вставать… Впрочем, если придется быстро вставать, кресло будет последней моей проблемой.

Георгий едва заметно склонил голову в мою сторону, потянулся к графину и налил мне немного и откинулся на спинку. Я не стал брать.

И вот тут с него слезла маска.

– Спасибо, что пришли сами. Это сэкономит нам обоим время.

Я кивнул.

– Я видел, что вы сегодня сделали, – продолжил он ровно. – И пожалуйста, не делайте вид, что не понимаете, о чем я говорю.

– Не делаю.

– Хорошо. – Он сделал небольшой глоток из своего бокала. – Тогда я скажу прямо. У рода Железных с госпожой Громовой свои дела, не вашего ума. Я не знаю, как и почему вы оказались с ней связаны. Видимо, так вышло. Это терпимо. Но я не хочу видеть, как еще раз – по какому бы то ни было поводу – вы оказываетесь между мной и ею. Никаких случайных разговоров в коридоре. Никаких совместных обедов в столовой. Никаких приглашений на танцы, разумеется. Если вы видите ее на горизонте, то поворачиваете в другую сторону. Это понятно?

Я выдержал паузу.

– Я не охотник за госпожой Громовой, – сказал ровно, глядя ему прямо в глаза. – Ее дела мне без нужды. Мы с ней почти не общаемся.

– Это хорошо.

– Но и подстраивать свое расписание в академии под чужие планы я не намерен. Если пути пересекутся – пересекутся. Я, по крайней мере специально, с ее дороги уходить не буду. Как минимум это будет выглядеть как избегание, а это – само по себе тоже связь.

Георгий чуть‑чуть прищурился. На его лице мелькнуло что‑то живое – короткий профессиональный интерес охотника, которому навстречу вышло нечто крупнее ожидаемого.

– Хорошо, – повторил он в третий раз, и это «хорошо» прозвучало совсем иначе, чем первые два. – Тогда я скажу еще кое‑что. Александр Иванович, посмотрите на меня внимательно.

Я посмотрел.

– Я знаю про вас довольно много, – продолжил он спокойно. – Гораздо больше, чем вам, вероятно, хотелось бы, чтобы знал кто‑то из моего рода. Я знаю, что в Мильске вы значитесь сыном некоего Ивана Петровича Червина. Что Иван Петрович держит небольшой трактир под названием «Косолапый Мишка» в небогатом квартале на восточной окраине города. Что под крышей этого трактира работает банда, известная в городском подполье как Червонная Рука. Я знаю имена ближайших к Червину людей. Я знаю по именам тех, кто поехал с вами в Шуйск и сейчас числится в нашей академии в качестве сопровождающих. Назвать имена? Впрочем, не думаю, что это обязательно.

Внутри противно похолодело.

Люди, которые мне доверяли, которые на меня сейчас рассчитывали. Все это лежало у Георгия на ладони аккуратно перечисленным списком, как товарная накладная.

Один Маг Первого Круга, посланный в Мильск с конкретным поручением, перемелет Червонную Руку за ночь. Ни Червин, ни даже все они вместе Магу Круга не помеха. Топтыгины, формальные хозяева Мильска, и пальцем не пошевелят ради защиты бандитов от уважаемого имперского рода. Игорь был готов помочь нам против Полозовых, но он не станет рисковать, идя против Железных.

Я молчал. Георгий не торопился.

– Я говорю вам это, – продолжил он мягче, – не для того, чтобы пообещать, что кому‑то из этих людей завтра стало плохо. Совсем нет. Меньше всего я хочу шумных историй. У вас есть выбор, Александр. Если вы держитесь подальше от госпожи Громовой и ее дел, Мильск, Червин, Червонная Рука, ваши ребята здесь – все остаются на своих местах, и никто никогда не услышит ни одного лишнего слова. Я, со своей стороны, об этом позабочусь. Если же нет, – он сделал короткую паузу, – то вашим старым знакомым станет очень плохо очень быстро. И никто, поверьте мне, не свяжет это с вязьменской вечеринкой и с тем, что некий первокурсник перешел дорогу некоему уважаемому человеку.

Он не повысил голоса ни на тон. Отпил из бокала.

Я смотрел на него и слышал где‑то в нижней части затылка ровный, тонкий звон. Угрожать мне было можно. Это делали как будто все кому не лень. Можно было даже угрожать чужими жизнями, хотя это низко. И более того, иногда мне приходилось с угрозами мириться, потому что иначе было никак.

Но еще никогда я не оставлял чужие угрозы без ответа, не позволял угрожающему ощутить надо мной полное превосходство. И этот раз не будет иным.

Не из влюбленности в Катерину или расчета. Даже не из неприязни к этому человеку. А просто потому, что иначе нельзя.

Я неторопливо взял со стола стакан, поднес к губам и сделал короткий глоток. Это оказалось не вино, а что‑то куда крепче, но мне доводилось пить и самогон на посиделках банды, так что такое было для меня не страшно.

Все это заняло секунды три. Но за эти три секунды я постарался, чтобы он увидел, что я не дрогнул лицом.

– Я понял ваш расклад, господин Железный, – сказал ровно. – И благодарю за ясность. Теперь, с вашего позволения, расскажу свой. Это будет коротко.

Он чуть приподнял подбородок – мол, слушаю.

– У меня в академии есть должность, – продолжил я. – Назначен на нее профессором Селезневым в первый учебный день по итогам внутриклассного рейтинга. Должность называется «ответственный за общественный порядок». В частности, в моем ведении все конфликты внутри класса, все случаи, когда кто‑то посторонний без разрешения приближается к студентам класса в учебных помещениях, и все ситуации, когда применяется или угрожает быть примененной сила. Я имею право, в рамках устава, останавливать таких людей. Если потребуется – применять силу. Сдавать в дисциплинарный комитет академии. И ни профессор Селезнев, ни ректорат за это слова мне не скажут. Скорее наоборот – одобрят. Это моя работа.

Я помолчал секунду. Он не перебивал.

– Уверен, вы не ограничитесь сегодняшним вечером в отношении Катерины. Возможно, попытаетесь подослать к ней кого‑нибудь. Попытаться запугать. Таких людей я по уставу буду обязан ловить и сдавать комитету. Я предупреждаю вас об этом сразу, потому что это – не мой выбор. Такова должность, назначенная мне самой академией. Однако мой выбор будет в другом. В рапорте об инциденте, в котором я смогу написать как‑то, что это была просто безобидная стычка, так и то, что схваченный человек домогался девушки. Один‑два таких эпизода – не страшно. Но уже третий‑четвертый станет скандалом.

Посмотрел ему в глаза.

– Академия находится в императорской юрисдикции. Над ней только канцелярия его величества. Железные внутри ее стен могут просить, но не приказывать. И если о том, что в академии поймали и разоружили человека Железных, пристававшего к студентке, – а потом второго и третьего, – узнает декан, ректор и канцелярия, любой имперский чиновник вам объяснит лучше меня, как это будет выглядеть на бумаге. А я в этой ситуации буду просто выполнять свои обязанности, как и всегда. Я прекрасно уяснил, что мне с вами не стоит ссориться. Но и вам со мной лучше не конфликтовать без нужды.

Когда я закончил, Георгий молчал секунд пять. Может, шесть.

Он не сменил выражения лица. Не прищурился. Не подался ни вперед, ни назад. Просто смотрел на меня, и я физически чувствовал, как у него в голове идет расчет.

К его чести, он был умным и хладнокровным человеком, в отличие от того же Юрия. И увидел сразу: я не блефовал.

Мы сейчас сидели не в позиции «взрослый против ребенка», а в позиции «один человек, который может сильно навредить, против другого человека, который может сильно навредить». С разной природой вреда, с разной ценой, но для обоих вред был бы заметен.

Он, наконец, едва заметно склонил голову.

– Я вас услышал, Александр.

– Я рад.

– Вернемся к существу. Мое первоначальное предложение в силе. Вы держитесь подальше от госпожи Громовой и ее дел. В обмен – ваши люди в Мильске и здесь спят спокойно. Эту часть мы оба прекрасно понимаем.

– Понимаем.

– Но, – он чуть приподнял уголок губ, – раз уж вы оказались более интересным собеседником, чем я ожидал, я готов рассмотреть вашу ответную просьбу. Что вы хотите?

Я опять выдержал паузу. Не для пафоса или нагнетания атмосферы – мне действительно нужно было быстро перебрать в голове, что можно просить.

Деньги – глупо. Денег у меня сейчас хватало, да и брать у Железных деньги – значило подвязывать их к своему бюджету тонкой ниткой, которая потом потянется в неудобные стороны. Покровительство – тем более нет. Доступ к закрытым библиотекам – слишком расплывчато, и Селезнев, скорее всего, не позволит. Надо что‑то конкретное, узкое – такое, что мне самому пригодится и что Железные могут добыть «по линии любезности» без лишних объяснений.

Да, я знал, чего хочу.

Эту информацию уже выудил за прошедшую неделю. В академии был факультет боевых искусств, и его глава, профессор Котельников, был Магом очень высокого уровня. Кажется, даже аж Пятого, как ректор.

Он, по словам Якова, который где‑то это слышал, обычно с первокурсниками не работал. Брал в личную работу только старшие курсы, и то по большому отбору. Попасть к нему первокурснику было почти невозможно. Почти.

– Я хочу частные уроки, – сказал ровно. – У главы факультета боевых искусств, профессора Котельникова.

Георгий чуть приподнял брови. Это было, кажется, искренне.

– Любопытный выбор.

– Спасибо.

– И вы хотите, чтобы Железные «попросили» академию о такой… любезности.

– Именно.

Он некоторое время смотрел на меня молча. Потом усмехнулся – без веселья, но с признанием хода.

– Один час раз в большую неделю, – сказал он.

– Два часа в неделю.

– Один час, Александр Иванович. Котельников – человек загруженный, у него по факультету собственный график. Просить у академии больше – значит, привлекать к этому больше внимания, чем хотелось бы любой из сторон.

– Два часа, – спокойно повторил я. – Загруженность Котельникова – задача академии и ваша. У меня, как у студента с конкретной должностью, на которой я обязан физически вмешиваться в чужие конфликты, есть прямой и интересный для академии повод просить дополнительную боевую подготовку. Никто не удивится. И, если уж говорить о внимании, чем чаще, тем менее это будет выглядеть как разовая «любезность» от рода. Скорее, как академический режим.

Он слегка наклонил голову.

– Хорошо. Два часа. С оговоркой.

– Какой?

– Пока все остальные условия соблюдаются.

– Принимается.

Он кивнул.

Слов «договор», «сделка», «обязательство» никто из нас не произнес. Не потому, что забыли, а потому, что в таких разговорах эти слова уже излишни.

Я поставил почти полный бокал на стол и встал. Георгий остался сидеть, просто посмотрел на меня снизу и сказал ровно:

– Хорошего вечера, Александр. Постарайтесь, чтобы поводов задерживать вас у меня больше не было.

– Постараюсь, – коротко ответил, развернулся и пошел к двери.

Пару раз постучал, и сопровождающий за дверью открыл мне, по короткому коридору проводил обратно в зал, где гул мероприятия снова обрушился на меня в полную силу: оркестр, голоса, звон посуды.

Я шел по краю зала к своему столику, размышляя о разговоре. Обещание Георгию я действительно собирался выполнять, но лишь постольку‑поскольку. Вообще, все, что сказал Георгию, нужно было для того, чтобы не усложнять жизнь ни себе, ни Катерине.

Мы с ней ведь и так почти не общались. Оба были погружены в учебу с головой. Сегодняшний эпизод был случайностью. Большую часть остального времени мое «невмешательство» получалось само собой: не делать ничего и было ровно тем, чего он хотел.

А вот чего я ему не сказал в кабинке вслух, это – если ситуация однажды обернется так, что мое молчание и бездействие будут означать, что ей будет грозить реальная опасность, я помогу. Без всяких сомнений. Просто постараюсь сделать так, чтобы никто не связал это со мной.

Опять же, не потому, что мое мнение насчет Катерины или мои эмоции в ее отношении как‑то изменились. А потому, что, поступив иначе, я навсегда бы утратил личное спокойствие и согласованность с совестью.

Вечер докатился до своих последних минут.

Часть гостей перетекла к курительной галерее у боковой стены и на балкон – в зале остались более тихие группы. Кто‑то разговаривал у небольших столиков, кто‑то ел десерты, которые начали выносить, когда темп танцев поутих, кто‑то просто сидел, устав от вина. Оркестр на подиуме перешел на тихую, расслабленную музыку.

Я не примкнул ни к одной из групп. Подошел к одному из дальних столиков у стены, попросил у проходящего лакея чая. Чай принесли в тонкой фарфоровой чашке, с ломтиком лимона на блюдце, и я сел с ним один.

Минут через десять подошел Яков, сел рядом без слов – тоже с чаем. Не спросил ничего. Сидели молча какое‑то время. Потом он буркнул:

– Голова трещит?

– Нет.

– Везет. У меня – да.

И снова замолчал. Через несколько минут поднялся, кивнул мне и ушел.

Распорядитель в конце концов поднялся на небольшой помост у оркестра и негромко объявил о завершении приема. Георгий вышел туда же, поблагодарил гостей с той же безупречной вежливостью, с какой несколько часов назад поднимал первый тост. Никаких следов того, что было в кабинете. Та же ровная улыбка, тот же спокойный голос.

Потом он стоял у выхода и каждому пожимал руку. Я снова не протянул свою.

– Хорошего вам года, Александр Иванович, – ровно сказал он.

– Благодарю, – так же ровно ответил я.

Знакомый экипаж ждал у тротуара. Лакеи у двери считали выходящих и отмечали в маленькой книжечке. Я привычно сел у окна, Яков опустился рядом.

Большая часть студентов была в легком подпитии. Кто‑то тихо смеялся. Кто‑то уже клевал носом, привалившись к спинке. Кто‑то обсуждал, какой у Георгия был оркестр и чье платье было лучше.

Двери закрылись, экипаж мягко тронулся.

Ночная Вязьма проплывала за окном – фонари, мосты через темные воды реки, статуи на постаментах, освещенные снизу холодным синим светом.

Город не спал, несмотря на поздний час. В витринах ресторанов горели лампы. По мостовым катились экипажи. У одного из перекрестков мы остановились – пропускали длинную колонну грузовых экипажей, едущих, видимо, к складам.

Я сидел у окна и не думал ни о чем конкретном. Экипаж привез нас прямо к крыльцу общежития первого А. Студенты выходили вяло, сонно. Я попрощался с Яковом коротким кивком и прошел по коридору к своей двери.

В тренировочный зал не пошел. Первая позиция главы Тела Духа требовала тишины и стабильности. После напряжения и алкоголя заниматься практикой было такой себе идеей. Не сейчас.

Я снял парадную форму, развесил аккуратно, достал письмо и кулон и положил их в сейф. Прошел в ванную.

Душ оказался роскошнее, чем мне нужно было, как и всегда в этих апартаментах. Теплый пол, мягкая вода, травяной запах от мыла. Я простоял под струей минут пятнадцать. Потом вытерся, надел чистое, прошел в спальню и лег.

Сегодня Вирру предстояло ночевать под открытым небом.

Тело провалилось в кровать, как камень. Сон пришел тяжелый, без сновидений.

* * *

Третий выходной начался без будильника.

Я открыл глаза – за окном уже разливался ровный, серый утренний свет, сад под окном был тих, фонтан выключен. С Фаей мы договорились встретиться у северных ворот. Когда я подошел, она уже была там.

В простом платье – темно‑синем, без украшений, с белым воротничком. Волосы собраны иначе, чем на лекциях: не в тугой узел, а в свободную косу, спущенную через плечо. На ногах не форменные сапожки, а обычные туфли. Без формы она выглядела младше даже младше меня. Совсем девчонкой.

Увидев меня, подняла руку – короткий взмах, по‑деревенски простой. Я подошел.

– Привет, – сказала она, широко улыбнувшись.

– Привет.

Мы постояли секунду неловко, оба не особо понимая, с чего начинать разговор.

– В центр хочешь поехать? – спросила она.

– Хочу. Я уже выходил дважды в город, но все по делам. А хотелось бы просто погулять.

– Идет.

Мы вышли через ворота, предъявив жетоны. На рейсовом экипаже, показавшимся маленьким и невзрачным по сравнению с тем монстром, на котором нас вчера везли на званый вечер, добрались до Площади Преображения.

Огромное пространство с собором посередине и широким веером улиц, расходящимся в стороны. Идеально для того, чтобы начать прогулку.

– Куда? – спросила Фая, оглядываясь.

– Не знаю. Найдем что‑нибудь по дороге.

– Давай.

Фая то и дело останавливалась – то у витрины со шляпками, то у небольшой лавки с ленточками, – но не покупала ничего, просто смотрела. Я не торопил.

Через полчаса мы свернули с широкой улицы в небольшой переулок и нашли то, что нужно.

Кафе называлось «У Егоровых». Витражное окно с теплым желтым светом изнутри, с латунной табличкой у двери.

Внутри было тихо. За столиком у окна сидела пара пожилых дам: они пили чай и беседовали. У стены – мужчина с раскрытой газетой. Девушка‑официантка в белом фартуке проводила нас к свободному столику у дальнего окна, выходившего в небольшой сад.

– Меню?

– Да, спасибо.

Она положила нам две тонкие папки с рукописными страницами и отошла.

Я раскрыл свою и едва не присвистнул от цен. Вчера нас, понятно, кормили бесплатно, а позавчера я, занятый делами, даже не подумал, что в городе можно где‑то остановиться и поесть. И вот, реальность стукнула по голове.

Цены, конечно, были не какими‑то заоблачными. Но по сравнению с Мильском отличались иногда раз в десять, а то и больше. Я поднял глаза от меню. Фая, кажется, тоже считала в голове – я видел, как она начала быстро‑быстро моргать, будто не понимая, реально ли то, что она видит.

Впрочем, даже если не считать Камни Духа, у меня еще были «карманные», которые я отложил с награды за экзамен. Часть отдал Грише на раскрутку его деятельности, но и себе оставил прилично. Так что на то, чтобы выпить чаю даже с такими ценами, мне более чем хватало.

Я закрыл меню.

– Я буду чай и пирожное.

– Я – только чай, – сказала Фая ровно.

Не стал спорить. Подозвал официантку, заказал два чая и две «картошки». Она кивнула, ушла к стойке.

Принесли быстро. Чай – в тонких фарфоровых чашках, действительно хороший. Пирожные, по крайней мере, были увесистыми и сочными, иначе было бы совсем обидно. Официантка поняла меня правильно и поставила одно пирожное Фае. Та было попыталась отказаться, но сопротивлялась недолго.

Мы сначала пили молча, смакуя. Фая отломила кусочек пирожного вилочкой, попробовала, и на ее лице на секунду появилось то же выражение, какое бывает у человека, который впервые в жизни ест что‑то намного вкуснее, чем рассчитывал.

– Вкусно, – сказала она тихо.

– Да.

Постепенно разговор завязался и уже не затихал. Поначалу мы говорили о пустяках: о лекциях, формах, преподавателях. Я рассказал коротко про Селезнева. Фая в ответ – про свою кураторшу, Анну Васильевну. Та пугала их в первый день жуткими историями про отчисления, а потом оказалась добрейшим человеком. Я слушал и впервые за долгое время просто отдыхал.

Но потом, дождавшись паузы, спросил то, что хотел спросить с самой вступительной церемонии.

– Как ты сюда попала?

Фая не дернулась. Она знала, что этот вопрос будет, и, кажется, продумала ответ еще накануне. Помолчала секунду – не из осторожности, как мне показалось, а скорее из уважения к тому, что собиралась рассказать. Потом отпила из чашки, поставила ее и посмотрела мне в глаза.

– Меня в Вязьму привел мой молодой человек.

Она это сказала ровно, с легким, едва заметным румянцем на скулах.

Я моргнул.

– Молодой человек?

– Да.

– Это…

– Ярослав, – сказала она. – Ярослав Топтыгин.