Текст книги "Пламенев. Книга 3-7 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 72 (всего у книги 77 страниц)

* * *

До дома Симонова я добрался уже после полуночи.

По пути дважды проверил, не идет ли кто следом. Останавливался, слушал, скользил духовным зрением по пустым переулкам. Никого. Либо слежки не было, либо она была настолько хороша, что я ее не видел. Если второе – я в любом случае уже проиграл и ничего не смогу изменить. Если первое – все шло по плану.

Двор дома был темным. Ни одного огня в окнах – зимняя ночь, спали все. Я перемахнул через ограду, прошел к центру мощеного дворика и остановился.

Прислушался. Потом духовным зрением медленно осмотрел окна, стены, подступы. Никого. Ни единого наблюдателя, ни единого следа чужого Духа. Обычные спящие люди в обычных квартирах.

Если Симонов следил – а он следил, раз знал о моем первом визите, – то я не мог этого заметить. Ладно, сейчас это не важно.

Я закрыл глаза, сделал вдох и выдох… Решение принято – осталось только сделать.

И я активировал Дух Практика: на полную, все, что было.

Мышцы налились. Не образно – физически. Каждый пучок мышечной ткани набух, уплотнился, расширился, наполняясь Духом до предела. Плечи раздались. Грудь расширилась. Я даже стал выше на пару сантиметров.

Вокруг меня заклубилась аура. Плотная, осязаемая волна Духа, идущая не по Венам, не через Круги, а из самой плоти: из мышц, костей, ткани.

В бою этот прием был бесполезен. Энергозатраты – чудовищные. Мышцы, настолько напитанные Духом, дубели, теряли подвижность. Я не мог нормально двигаться, не мог бить, не мог уклоняться. Эффектно, но совершенно неэффективно.

Но как визитная карточка Практика работало идеально.

Продержал ауру секунд пять. Потом отпустил. Дух схлынул, мышцы осели, тело вернулось к обычным размерам. В голове шумело, перед глазами стояла легкая пелена. За пять секунд я опустошил свои резервы почти на треть.

Перелез через ограду и быстрым шагом пошел прочь. Через три квартала нашел круглосуточную столовую: тусклый свет в окнах, запах щей и хлеба.

Сел за угловой столик: спиной к стене, лицом к двери. Заказал чай, закинул в него пять или шесть ложек сахара, чтобы хоть как‑то восполнить силы. И просто принялся ждать.

В столовой было тепло и тихо. За столом в другом углу извозчик с обветренным лицом клевал носом над тарелкой. У стойки двое рабочих негромко обсуждали что‑то, позвякивая ложками.

Прошло минут двадцать. Чай закончился, и я заказал второй стакан. Вдруг дверь столовой скрипнула – внутрь вошел человек. Очень высокий, худой как жердь, пожилой – лет за шестьдесят, а скорее и за семьдесят. Одежда – поношенная до лохмотьев, слой на слое. Волосы – длинные, грязные, спутанные в колтуны. Борода такая же. Лицо – обветренное, с глубокими морщинами.

Совершенно обычный на вид бездомный. Один из тысяч в Вязьме. Я скользнул по нему духовным зрением и не обнаружил ничего.

Ни капли Духа. Пусто, как у человека, который никогда в жизни не касался энергии. Как у крестьянина из глухой деревни. Как у меня самого до того, как Звездный научил меня первой позиции.

Старик прошел через зал: не торопясь, шаркая подошвами по грязному полу. Извозчик даже не поднял головы. Рабочие у стойки скользнули по нему безразличным взглядом и вернулись к разговору.

Он остановился у моего столика. Посмотрел сверху вниз – глаза серые, тусклые, будто выцветшие, без выражения. И сел напротив.

Работник столовой – молодой, в мятом фартуке – вышел из кухни и широкими шагами двинулся к нам.

– Эй, дед, – сказал он, нависая над стариком, – сюда нельзя. Иди отсюда.

Старик посмотрел на парня снизу вверх с полным безразличием во взгляде.

– Он со мной, – сказал я.

Работник поднял на меня взгляд. Осмотрел – молодой, в приличной одежде. Потом снова посмотрел на старика – лохмотья, грязь, борода до середины груди.

– С вами?

– Со мной.

Работник хотел что‑то сказать, но передумал, пожал плечами и отошел.

Старик все молчал и смотрел на меня.

– Есть хотите? – спросил я.

Он чуть приподнял бровь. Потом сглотнул – сухо, голодно, – и это движение кадыка на тощей шее было красноречивее любого ответа.

– Было бы неплохо. – Голос оказался низким, с хрипотцой, но далеко не слабым. – Если угощаешь.

Я поднял руку, подозвал еще не успевшего уйти работника. Тот подошел, всем видом показывая, что делает это из вежливости, а не из желания.

Старик, даже не глядя в меню, тут же заказал пять порций щей, три горячих – мясо с гарниром, – четыре порции пирогов с капустой, две тарелки каши, три порции компота и кружку пива.

Работник посмотрел на меня. Я кивнул, а когда он ушел, повернулся к старику.

– Вы Симонов?

Он не дрогнул. Даже не моргнул.

– А ты Червин.

– Он самый. А вы?.. – Я не закончил мысль, но смысл был понятен и так.

Пауза. Он смотрел на меня несколько секунд. Потом его правая рука – длинная, жилистая, с узловатыми пальцами – метнулась через стол и схватила мое запястье.

Я не успел среагировать. Не успел даже дернуться. Движение было настолько быстрым, что мой мозг зафиксировал его уже как свершившийся факт: сжавшиеся пальцы.

И через руку – через кожу и кость – хлынул поток Духа.

Плотный, тяжелый, горячий, как расплавленный металл, но не обжигающий, а давящий, заполняющий. Он хлынул в мое запястье и прокатился по предплечью, как волна по речному руслу.

Я узнал его мгновенно. Не магия. Дух Практика. Та же природа, что у меня. Та же структура – энергия, вплетенная в ткань плоти, а не текущая по искусственным каналам.

Но плотность несравнимая. Мой Дух рядом с его был как свечка рядом с костром. Даже не на пике Тела. Намного выше. Это был уровень, которого я не мог оценить, потому что не знал шкалы.

Симонов отпустил мою руку. Все заняло секунды две.

Я сидел, глядя на свое запястье. На коже остались красные следы от пальцев. Рука мелко дрожала.

– Убедился? – спросил он.

Я кивнул.

Принесли первую партию еды. Три миски щей, гора хлеба, мясо с картошкой. Симонов набросился на них с животной жадностью. Щи он даже не ел, а скорее пил, поднимая миску двумя руками и запрокидывая голову. Мясо рвал пальцами, не прикасаясь к вилке. Куски хлеба проглатывал целиком. Крошки сыпались в бороду. Картошку сгребал ложкой и глотал не жуя.

И при этом – ни намека на стыд. Работник, оставшийся за стойкой, косился с отвращением. Мне же было плевать.

Я сидел и ждал. Подозрение никуда не делось – оно сидело в затылке. Но рядом с ним уже поселилось кое‑что еще. Любопытство – острое, жгучее, как когда благодаря Звездному я впервые узнал мне, что такое Дух.

– Расскажи, – сказал Симонов между глотками, прожевывая очередной кусок хлеба и запивая его щами так, что половина жидкости стекала по подбородку в бороду, – откуда ты про меня узнал.

Я рассказал коротко, без лишних деталей. Один старый человек в Мильске посоветовал книгу. Я нашел ее в библиотеке. Прочитал, увидел подтекст: для обычного читателя незаметный, для Практика – очевидный. Нашел типографию, вычислил адрес автора. Пришел – квартира занята другими. Поговорил с управдомом. Вернулся через несколько месяцев.

Симонов слушал, жуя. Когда я закончил, хмыкнул. Отодвинул пустую миску, взялся за следующую.

– Ту книгу, – сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони, – я написал от безысходности. Рядом не было ни единой живой души, с которой можно было бы поговорить о Пути. Подумал: напишу – может, кто‑то прочитает и поймет.

Он замолчал, отхлебнул пива. Глаза на секунду стали далекими – смотрели не на меня, а куда‑то внутрь.

– Раскидал по библиотекам, по частным лавкам. Думал, если хоть один Практик возьмет в руки – увидит, поймет. А если не Практик – прочитает мораль про честный труд и поставит обратно на полку.

– Так и вышло.

– Да. Я ведь уже решил, что Практиков не осталось вовсе, что я последний. А потом появился ты.

Он посмотрел на меня. В тусклых глазах – первая искра жизни, которую я увидел.

– Расскажите свою историю, – попросил я.

Симонов нахмурился. Принесли вторую партию – пироги, каша, компот. Он потянулся к пирогу, откусил половину и прожевал уже медленнее. Было видно, что ему не хочется рассказывать. Не из секретности, а от усталости, от привычки молчать.

Но мы оба понимали, что, раз уж эта встреча состоялась, то на вопросы должны быть даны ответы. И в итоге он заговорил. Скупо, рублеными фразами, останавливаясь, чтобы откусить пирог или отхлебнуть компот.

Прилетел на Смоленск‑2 с учителем. Давно – больше ста лет назад. Тогда Практики еще не были вне закона, жили тихо, не лезли в дела Империи, а Империя не лезла в их.

Учитель умер от старости. Симонову тогда было около тридцати. Остался один. Жил в глуши, в лесах на северо‑востоке, почти не выходя к людям. Охотился, практиковал, жил как отшельник.

Потом, лет через семьдесят, начались преследования. Он не знал подробностей: узнал постфактум, когда однажды спустился в ближайший город за припасами и обнаружил, что Практиков объявили угрозой. Его не тронули, потому что просто не знали о его существовании.

Я считал в уме даты. Симонов сказал, что официальные гонения начались в тысячном году, то есть сорок семь лет назад. Получается, либо клан Ясеневых так долго сопротивлялся силам Империи, либо родители скрывались годами, прежде чем я родился и им пришлось меня прятать.

– Я скрывался, – продолжал Симонов. – Долго. Когда гонения прекратились, потому что искать стало некого – все были мертвы или исчезли, – я решил выйти. Мой Дар по достижении Столпа Духа позволял.

– Дар? – перебил я.

– Потом, – отмахнулся он. – Дар позволил мне скрыть Дух полностью. Ни одна проверка, ни одно духовное зрение не видит во мне ничего. Для любого наблюдателя я обычный человек. Старик без капли энергии.

Он допил пиво, поставил кружку.

– Добрался до Вязьмы, снял квартиру, написал книгу. И принялся ждать, надеясь, что кто‑нибудь отзовется и вместе мы сможем начать восстанавливать Путь. А несколько лет назад кто‑то обратил внимание на книгу. Не на содержание – на автора. У меня были документы, вот только в них была указана дата рождения 896 год. Не знаю, чего они там подумали, но вариантов, почему так сложилось, на самом деле было немного: либо поддельные документы, либо я – Практик. Начали копать. Я почуял и ушел. С тех пор живу… так.

Он обвел рукой свои лохмотья.

– И все‑таки? – спросил я, уже вполуха слушая завершение истории. – Вы упомянули, что ваш Дар дозрел на уровне Столпа Духа. Что это за стадия?

Симонов смотрел на меня долго. Потом оглянулся – работник за стойкой протирал стаканы, посетители не обращали на нас внимания.

– Расплатись, – сказал он. – Здесь не место.

Глава 15

Мы шли по ночной Вязьме. Симонов двигался быстро: длинные ноги мерили мостовую широкими шагами, лохмотья развевались. Я молча шел рядом.

Подозрение все еще не отпускало. Дух Практика в его руке был настоящим – это я знал точно. Но настоящий Дух не исключает ловушки. Человек может быть тем, за кого себя выдает, и при этом вести тебя в засаду.

Я следил за каждым поворотом, запоминая дорогу. Если придется бежать – побегу.

Из центра мы вышли к окраинам. Улицы мельчали, фонари попадались все реже, потом и вовсе перестали. Дома становились ниже, темнее, кривее. Тротуары исчезли, под ногами – грязь и лед.

Запах изменился: вместо дыма и хлеба – сырость, гниль, мокрая древесина. Трущобы. Та часть Вязьмы, о которой не пишут в путеводителях и о которой стыдливо молчат городские чиновники.

Симонов шел уверенно, не оглядываясь, будто проходил этим маршрутом сотню раз. Собственно, скорее всего, так и было.

В одном из дворов – темном, заваленном мусором, с покосившимся забором и мертвыми окнами – он остановился. Привычно огляделся, подошел к чугунной крышке в углу двора, полускрытой грудой старых досок. Нагнулся и ухватился за край.

Крышка была тяжелой даже на вид. Но он поднял ее одним движением, как фанерку.

– За мной. – И он полез вниз.

Я помедлил секунду. Темная дыра, ведущая в канализацию, незнакомый старик, который может быть кем угодно. Все мои инстинкты из Мильска кричали: не лезь. Но Дух Практика, который прошел через мою руку двадцать минут назад, был настоящим.

Я решился.

Лестница – ржавые скобы в кирпичной стене – уходила метра на четыре вниз. Дальше узкий тоннель резко расширился, превратившись в довольно обширный каменный мешок, раньше, видимо, выполнявший роль сборника нечистот. Тут Симонов, судя по всему, и жил.

У одной стены стояла раскладушка, у другой – шкаф, у третьей – стол со стулом. Все кривое, явно найденное на помойках, разобранное, запихнутое в тот люк, а потом собранное заново. Но при этом все чистое, что было показательно.

Симонов сел на раскладушку, достал из‑за нее небольшую коробочку, потом встал и поставил ее на стол. Вытащил оттуда огарок свечи и зажег. Тусклый желтый свет выхватил из темноты его лицо – впалые щеки, глубокие морщины, серые глаза, которые в этом свете казались почти белыми.

– Ну, – сказал он, – спрашивай.

– Расскажите мне про путь Практика.

– У тебя какая стадия? – спросил он вместо ответа.

– Начальная Тела Духа.

Он моргнул. На его лице проступило искреннее удивление – особенно заметное на фоне недавнего выражения ровной усталости.

– Начальное? Уверен?

– Конечно.

– Странно. – Он покачал головой. – По ауре, что ты показал во дворе, ты выглядишь как позднее. Может, даже пиковое.

Замолчал, о чем‑то раздумывая. Потом отложил мысль – видимо, на потом – и заговорил.

– Ладно. Слушай.

Его голос изменился: стал ровнее, глубже.

– После пика Тела идет Ядро Духа. Всю энергию, что сейчас похожа на облако у тебя в животе, нужно будет сжать в максимально плотную сферу. Процесс долгий. Болезненный. Как если бы ты взял все тепло тела и загнал его в одну точку. Обычный Практик на стадии Ядра примерно равен Магу Первого Круга.

Я слушал не перебивая.

– Дальше – Столп Духа. Из Ядра нужно прорастить по всему телу жесткие структуры. В каком‑то смысле это похоже на Вены Магов, но смысл ровно противоположный: максимальная стабильность и прочность, никакой разветвленности. Можно сказать, каркас из Духа, который повторяет по форме кости, но проще – как нарисованный ребенком человечек. Примерный эквивалент: сильный Второй Круг или слабый Третий.

– А дальше?

Симонов посмотрел на меня с чем‑то, похожим на одобрение.

– Дальше – Чары. Семь точек по всему телу: основание позвоночника, пах, живот, грудь, горло, голова, макушка. Каждая Чара – как отдельный орган со своим свойством и своей силой. Открываются по одной, в любой последовательности. Каждая имеет свое особое свойство. Например, Чара в макушке дает возможность намного полнее и точнее ощущать Дух, а Чара в груди повышает общую силу.

Он замолчал, почесал бороду. Свеча мигнула, тени на стенах дернулись.

– А после всех семи Чар, – продолжил он тише, – Практик получает возможность концентрировать энергию Духа в Ядре и обратить ее в нечто более высокого плана – энергию Падмы. Это называется стадией Зерна Падмы. Мой учитель был на ней. Он говорил, что Падма – это не просто более сильный Дух. Это качественно иная субстанция.

– И что это дает?

– По силе примерный эквивалент Эфирной Сферы у магов. Но это даже для меня слишком далеко. Я открыл только три Чары из семи. Что находится еще дальше, уже не ведаю.

Голова работала быстро, раскладывая по полкам.

У магов были Круги, за которыми шла Эфирная Сфера. Сейчас я знал, что Эфир – это иная форма Духа более высокого уровня, как и Падма у Практиков.

Ядро, столп, семь Чар, Зерно Падмы. Целая лестница дальше в небеса. Причем, скорее всего, буквально. Звездный находился на стадии Эфирной Сферы и рухнул в лес у деревни с неба. И если Зерно Падмы равнялось Эфирной Сфере, значило ли это, что на стадии Зерна тоже будет возможно летать по небу?

– Вы упомянули Дар, – сказал я. – Что это?

Симонов вытянул ноги, поморщившись – видимо, суставы затекли от сидения на раскладушке.

– У некоторых Практиков по мере роста проявляются уникальные способности, – ответил он. – Не у всех – у меньшинства. Мой Дар, как я и говорил, – сокрытие. Полное сокрытие Духа. Это то, что позволило мне выжить, когда начались гонения, и жить среди людей, не вызывая подозрений.

– Какие еще Дары бывают?

– Разные. Исключительная физическая мощь – даже по меркам Практиков. Или, скажем, способность видеть Дух. Регенерация выше нормы. Сопротивление ядам. Мой учитель рассказывал о Практике, который мог на время останавливать собственное сердце и входить в состояние, неотличимое от смерти. Дары непредсказуемы. Это сравнимо с особыми телосложениями у магов, только у нас проявляется не сразу, а по мере роста.

– Видеть Дух? – переспросил я. – Разве не все Практики это могут?

Симонов замер. Свеча мигнула, тень на стене дернулась.

– Нет, – сказал он медленно, – далеко не все. Собственно, почти никто.

Пауза. Он смотрел на меня, и в тусклых глазах впервые за весь разговор появилось что‑то живое.

– Ты видишь Дух?

– Да.

– Как давно?

– С самого начала, – ответил я. – С первых дней практики. Я думал, это нормально. Еще в темноте почти идеально вижу, лишь бы хоть что‑то светилось.

– Это Дар. – Его голос стал тихим. – Точно Дар.

Симонов откинулся назад и долго молчал. Свеча горела ровно.

– Как твоя настоящая фамилия? – спросил он наконец. – Ты знаешь?

Я напрягся.

– Почему спрашиваете?

– Потому что Дар на такой низкой стадии – это аномалия и признак крайне чистой и мощной линии крови, – он помолчал. – Ты – Ясенев?

Я молчал: секунду, две, три. Фамилия родителей, произнесенная вслух, ударила как пощечина. Я так привык прятать ее, что любое упоминание вызывало физическую реакцию.

Но он не угрожал, а спрашивал. И в его глазах не было ни охотничьего блеска, ни холодного расчета – только напряженное, почти болезненное ожидание.

Я коротко кивнул.

Симонов закрыл глаза. Его руки – длинные, жилистые, грязные – легли на колени и сжались в кулаки. Кадык дернулся. Тишина в тоннеле стала плотной, осязаемой.

– Ясеневы, – произнес он тихо, почти шепотом, – надо же…

Открыл глаза, посмотрел на меня, и во взгляде было что‑то, чего я не ожидал увидеть в глазах старика‑бродяги, живущего в канализации. Не жалость или любопытство, алагоговение.

Стало неуютно от этого взгляда. Похоже, я сильно недооценивал статус моего рода. Что я наследник, точно не стоило говорить.

У меня хотели еще что‑то спросить – я видел, как шевельнулись губы, напряглось лицо, а сам он подался вперед, – но он не успел.

Над нашими головами лязгнуло. Чугунная крышка начала сдвигаться – тяжело, со скрежетом. В проем просунулась голова немолодого мужика: небритого, в засаленной шапке и с бегающими, испуганными глазами.

– Петр Иваныч! Вы здесь⁈ – крикнул он вниз дрожащим голосом. – Шухер! Облава!

Голова в проеме исчезла. Крышка коллектора с лязгом встала на место.

Симонов вскочил – быстро, рывком. Схватил с пола рюкзак, стоявший в углу у раскладушки, закинул на плечо.

– За мной, – бросил он. – Быстро.

Наверх лезть не стал. Вместо этого шагнул к той стене своего жилища, где стоял шкаф – старый, перекошенный, с оторванной дверцей. Схватил его за край и отодвинул в сторону. За шкафом открылся тоннель. Низкий, кирпичный, уходящий в темноту. Судя по всему, через него из этого мешка уходили нечистоты.

Я нырнул следом.

Тоннель был узким – меньше метра в ширину, потолок нависал так низко, что приходилось идти согнувшись почти пополам. Под ногами – сухая земля, но запах уже менялся: к кирпичной пыли и сырости примешивалось нечто тяжелое, кислое, застревавшее в горле комом.

Симонов двигался быстро, уверенно, не задевая стен. Для его роста это казалось невозможным, но он складывался, как перочинный нож. Рюкзак держал в руках, прижимая к груди.

– Не отставай, – бросил он через плечо, – и не шуми. Звук здесь разносится далеко.

Я не шумел. Шел след в след, пригнувшись, касаясь плечом то одной, то другой стены. Кирпич был мокрым, скользким, местами покрытым чем‑то слизистым. Я старался не думать, чем именно.

Через пару минут тоннель вылился в другой. Кирпичные стены сменились бетонными, потолок поднялся – можно было стоять почти в полный рост. Но вместо сухого пола здесь чавкала густая, черная жижа с маслянистыми разводами.

– Канализация, – сказал Симонов, уже выйдя в тоннель. – И дыши ртом.

Запах действительно ударил так, что у меня скрутило живот. Не просто вонь, а почти физическое давление, от которого слезились глаза и горло перехватывало спазмом.

– Да что за… – начал я.

– Привыкнешь, – отрезал Симонов. – Через десять минут перестанешь замечать.

Он врал. Через десять минут я по‑прежнему замечал – каждым вдохом, каждой порой кожи. Но идти продолжал, потому что выбора не было.

– Зачем такая спешка? – спросил, когда дыхание позволило.

– По закону жить даже в заброшенных и больше не действующих частях канализации запрещено, – ответил Симонов, перешагивая через что‑то, на что я предпочел не смотреть. – Если поймают – дом трудолюбия. Слышал о таком?

– Приют для бездомных?

– Приют. – Он хмыкнул горько. – Тюрьма. С той разницей, что вместо решеток – рабочая смена по двенадцать часов. Чистка отстойников, разгрузка барж, мойка улиц – все, что не по чину Магам и на что не найдешь добровольцев. Попасть туда легко, выйти – куда сложнее. А если окажем сопротивление, на нас объявят настоящую охоту. К тому же у меня нет документов – я от всего избавился, когда бежал пять лет назад. А человек без документов в доме трудолюбия – не человек. Инвентарь.

Я промолчал. Мы шли дальше.

Жижа поднималась: по щиколотку, по колено. Тоннель сужался, повороты шли один за другим, и в какой‑то момент я потерял чувство направления.

В одном месте тоннель стал настолько узким и полным, что на воздухе оставались только голова и плечи. Нечистоты обнимали тело, как болотная трясина.

Я шел, сцепив зубы, думая о том, что после этого мне придется сжечь форму, потому что стирка ее уже не спасет. Симонов впереди держал на вытянутых руках рюкзак.

– Что в рюкзаке? – спросил я, чтобы хоть как‑то отвлечься и сдержать рвотные позывы.

– Книги, – ответил он коротко.

Книги. Человек, который пять лет жил в канализации, одевался в лохмотья и ел, что найдет, спасал в первую очередь книги. Если бы не вонь, я бы точно улыбнулся.

Наконец впереди забрезжил свет. Тоннель расширился, потолок ушел вверх, и я увидел решетку. Толстые чугунные прутья – каждый толщиной в руку – перегораживали выход, за которым канализация сливалась в реку. Через прутья тянуло холодным свежим воздухом, и после получаса в удушающей вони этот воздух казался лучшим, что я вдыхал в жизни.

Я оценил прутья: толстые, массивные. Даже с Телом Духа я вряд ли смог бы их выломать. Во всяком случае не быстро.

Симонов передал мне рюкзак.

– Подержи.

Подошел к решетке, обхватил два соседних прута руками. Напрягся. И прутья, каждый из которых весил, наверное, под сотню килограммов, начали раздвигаться с тихим, протяжным скрежетом. Металл поддавался его рукам, как глина.

Третья Чара. Если я правильно понял, то каждая Чара примерно равнялась новому Кругу. То есть Симонов был не слабее ректора с его пятым.

Щель стала достаточно широкой, чтобы протиснуться. Симонов кивнул. Я прошел первым. Он боком протиснулся следом, а потом, стоя уже с другой стороны, сжал прутья обратно. Они встали на место с глухим лязгом. Следов не осталось.

Река, куда сливалась дрянь, была неширокой – метров двадцать, – с пологими берегами, поросшими голым зимним кустарником. Мы шли по мелководью, по колено в ледяной воде, и отмывались.

Холод кусал, но с Телом Духа было вполне терпимо.

Пройдя пару километров вдоль реки, выбрались на старый, каменный мост в две полосы. Перешли на другую сторону, к лесу. Углубились по тропинке, потом свернули в чащу.

Поляна нашлась минут через пятнадцать – небольшая, окруженная елями, с толстым слоем хвои на земле. Тихо. Ни следов, ни голосов, ни даже далекого стука экипажей. Зимний лес стоял молча, как стена.

Симонов опустил рюкзак на землю, сел рядом, привалившись к стволу, и длинно, устало выдохнул.

– Костер бы, – сказал он мечтательно, глядя на темное небо между кронами. – Погреться. Подсушиться. Но я, дурак, положил в рюкзак только книги. Ни спичек, ни огнива…

– Не проблема, – сказал я.

Я прошелся по опушке, собрал веток – влажных от снега, но это было неважно, – сложил шалашиком посреди поляны. Встал перед ними. Протянул правую руку ладонью вниз.

Алое пламя скользнуло с пальцев – мягкое, ровное, контролируемое. Ветки сначала задымили, а через минуту, просохнув, занялись. Еще через полминуты на поляне горел хороший, жаркий костер.

Я обернулся к Симонову.

Тот сидел у дерева и смотрел на огонь с выражением, которое я уже видел, когда он узнал, что вижу Дух. Только сейчас – сильнее.

– Пламя, – сказал он тихо. – Практик с пламенем.

– Это долгая история.

– У нас есть время, – почти с нажимом сказал он.

Я стянул с себя мокрый китель, развесил на ветках у костра. Потом взял лохмотья Симонова – он отдал без возражений – и просушил их, окружив пламенем. Себя самого высушил так же. Ткань дымилась, шипела, но не тлела и тем более не горела – я контролировал расстояние и силу огня точно.

Мы сели у костра. Тепло, сухо, тихо.

И я рассказал. Не все, но больше, чем кому‑либо. Про Звездного, про его смерть. И про то, что перед смертью он передал мне искру своей Эфирной Сферы – исток собственной энергии, которая прижилась в моем теле и с тех пор маскировала мою истинную природу, создавая иллюзию магических структур для любого наблюдателя.

Симонов слушал, не перебивая. Когда я закончил, долго молчал, глядя на огонь.

– Искра Эфирной Сферы, – произнес он. – Вот откуда пламя. И вот почему твоя аура плотнее, чем должна быть на начальном Теле. Искра подпитывает тебя, дает дополнительную базу. Твой учитель… – он покачал головой, – он сделал нечто поразительное. Передать искру Практику – это чудо. Я о таком никогда не слышал и вряд ли еще услышу.

Я кивнул.

– Петр Иванович, мне нужна помощь.

– Говори.

– Книжка Звездного обрывается на двадцатой позиции пятой главы. Мне нужно продолжение – последовательность частей тела и органов, в которой их надо пропитывать Духом. Двадцать первая по сороковую. Хотя бы общая схема.

Симонов нахмурился. Почесал подбородок.

– Все не так просто, к сожалению, – сказал он. – Как и у Магов, путей развития Практиков существует не один. Разные традиции, разные школы, разные подходы. Отличаться могут не только позиции, но и само их наличие. В одних линиях закалка костей идет через позы, как у тебя. В других – через ударную тренировку. В третьих – через дыхательные техники. Уже по тому, что ты рассказал, я делаю вывод, что мы практиковались по‑разному. Так что я не смогу тебе помочь: просто не знаю того метода, что ты практикуешь. И переключиться на мой тоже уже не сможешь. Начав один путь, перейти на другой нельзя: фундамент заложен, тело его запомнило, и ломать – значит, ломать себя.

У меня внутри что‑то упало.

– То есть вы не можете помочь.

– Погоди. – Он поднял руку. – Я сказал: не просто. Но не сказал: невозможно. Линий много, но принципы у всех общие. С моим опытом я, скорее всего, смогу изучить текущую структуру твоего Духа – как он лежит в мышцах, костях и органах – и по этой картине примерно определить, какая часть тела должна быть следующей в твоей конкретной линии. Так что тебе надо будет просто приходить ко мне после каждой освоенной позиции и мы будем вместе вычислять, что дальше.

Облегчение ударило так, что перехватило горло. Остро этот вопрос встал относительно недавно, но, вообще, я жил с пониманием, что рано или поздно упрусь в тупик, с того самого дня, как получил от Звездного ту книжечку. И вот в стене, которую я не знал, как преодолеть, появилась дверь.

– Я сниму вам квартиру, – сказал, подумав. – Недалеко от академии. На свое имя – никто не спросит, кто там живет. А если приоденетесь и подстрижетесь, вас и не подумают останавливать на улицах. Обычный пожилой человек. С документами позже разберемся.

Он поднял голову.

– Квартиру, – повторил он.

– Жилье, – кивнул я. – Нормальное: с кроватью, столом и крышей, которая не течет.

Симонов молчал долго, смотря на огонь. Что‑то в нем явно боролось – возможно, привычка к одиночеству и выживанию против возможности жить иначе. Пламя отражалось в его глазах.

– Я существую так уже пять лет, – сказал он медленно. – Привык, не жалуюсь, ведь выбрал это сам. Ради выживания и безопасности. Но… – он запнулся, и голос стал тоньше, хрупче, – если это поможет… Если так путь Практики будет жить – в тебе. Чтобы она не умерла со мной, как думал все эти годы, я готов на все.

– Договорились.

– Договорились, – повторил он тихо.

И в этом слове было больше, чем в любом рукопожатии.