Текст книги "Реинкарнация архимага. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 59 (всего у книги 62 страниц)

Глава 18
Началось…

С недавно купленными имениями сплошные хлопоты. Озадачил Полугрюмова, своего управляющего в Петровском, поиском и наймом коллег. Нужны управляющие. А сам с парой купцов договорился о крупных поставках камня, кирпича и леса. Мне потребуется много стройматериалов.

Государственных земель под полигон выделили изрядно. Ещё четыре имения по соседству я сам купил. Теперь всю эту прорву земель, растянувшихся на добрых двадцать вёрст, нужно как‑то защищать.

Собственно, моя зона ответственности растянулась полосой, и в ширину занимает от трёх до восьми вёрст, но важно не это – именно мы станем первым поясом защиты Саратовского направления.

План у меня прост и элегантен.

Как только Аномалия расширится, чему я, со своими силами помешать точно не смогу, а другие или не умеют, или не хотят, так сразу же стоит провести ряд дерзких атак.

Я собираюсь изрядно «обезжирить» свой сектор, пока мутанты не стали совсем уж мутантами и не набрали силу. Сколько успеем перебить их, ещё не привыкших к новому состоянию, настолько легче нам позже будет. А там… Отстроим форты, пару – тройку застав, и конечно же оборудуем Ямы. Благо, опыт в их устройстве получен ещё на Булухтинской Аномалии.

Если теория дядюшки верна, то иномирные «амёбы» притащат с собой свой зоопарк, а заодно попробуют приспособить под свои нужды местную фауну и флору. Вот только я уже убедился, что реально опасных Тварей много не будет. Оно и понятно. Обитают они под внутренним, центральным Куполом, а с площадями там так себе дело обстоит. Места мало, соответственно и кормовая база невелика. Много крупных Тварей там попросту не прокормить. Значит, часть из них, страдая от голода и не желая быть сожранными, выйдет под второй слой Купола, уже к нашим мутантам. Отчего бы для них заранее не проредить и там кормовую базу.

– Самойлов! – крикнул я в открытую форточку, вовремя заметив своего десятника, который переходил двор, – Зайди‑ка ко мне с тем артиллеристом, из новеньких.

Когда фельдфебель в отставке представлял мне новичков, я запомнил одного: «Ефимов, Пётр. Служил наводчиком экспериментального орудия», – Так мне его представил тогда Илья Васильевич.

На тот момент были дела поважней, а вот сейчас мне стало интересно, насколько мои домыслы совпадают с теми, которые я когда‑то, ещё в момент изначального попадания, услышал в госпитале от своего соседа. Тот мне про экспериментальную скорострельную пушку Барановского такие дифирамбы пел, что она чуть ли не является причиной того, что скоро всех магов в русской армии не будет. Нашлась им замена! Пушка Барановского!

Вот с этого я и начал разговор с Иваном Ефимовым, наводчиком той самой легендарной пушки.

Ефимов, оказавшийся молчаливым, коренастым мужиком с умными, внимательными глазами, стоял по стойке «смирно», но без подобострастия.

– Вольно, – кивнул я, приглашая его сесть. – Самойлов говорил, ты на новой пушке служил. На Барановского?

– Так точно, барин, – ответил он, садясь на краешек стула. – На 2,5‑дюймовой скорострельной. В учебной команде при Офицерской артиллерийской школе, в Петербурге.

– И как она? Правда, что скорострельность – восемь выстрелов в минуту?

Ефимов чуть усмехнулся в усы.

– Восемь – это на показах, господам генералам. На учениях, с отлаженным расчётом и готовыми унитарными патронами – шесть‑семь. На войне… по‑разному. Но быстрее нашей прежней четвертьпудовой горной «единорожки» – втрое, а то и вчетверо.

Я заинтересованно наклонился вперёд.

– Рассказывай. Вес? Скорость снаряда? Откат?

– Вес в боевом положении – около семнадцати пудов, – оживился Ефимов, видя, что я спрашиваю не из праздного любопытства. – Станок со щитом. Снаряд – граната весом четыре с половиной фунта. Начальная скорость – до тысячи футов в секунду. Откат… а вот с откатом гениально! У неё гидравлический компрессор и пружинный накатник. Ствол после выстрела откатывается по станине, а потом сам возвращается на место. Не надо каждый раз накатывать орудие вручную. Для скорострельности – главное.

Я мысленно сравнивал с тем, что видел раньше. Лёгкость, скорость, автоматизация… Это меняло всё. Против скученных толп мутантов или даже против крупной твари такая пушка могла наделать страшных дел.

– А как с надёжностью? И с боеприпасами? – спросил я.

Тут Ефимов помрачнел.

– Надёжность… Хрупковата, барин. Особенно механизм запирания затвора. Пыль, грязь – и уже заедает. Чистить надо после каждого десятка выстрелов, да тщательно. А боеприпасы… – Он развёл руками. – Унитарный патрон – это хорошо. Но своих арсеналов по ним почти нет. Патроны делают на Петербургском патронном заводе, и то штучно. На учениях нам по три штуки на ствол в день выдавали, не больше. Больше и взять негде.

Значит, чуда не будет. Даже если бы я смог выхлопотать такую пушку – кормить её было бы нечем. Петербург далеко, а бюрократия…

– А если бы тебе пришлось стрелять не ядрами или гранатами, а чем‑то другим? – задал я главный вопрос. – Допустим, мешок с металлической дробью. Или… специальным зарядом, который не столько пробивает, сколько создаёт ударную волну или полевое возмущение.

Ефимов нахмурился, в его глазах зажёгся профессиональный интерес.

– Мешок с дробью… это картечь. Только нестандартная. Снаряд придётся делать кустарно, балансировать. А с отдачей и давлением в стволе… может и разорвать. А вот если полевое возмущение… – Он задумался. – Это ж не по весу, а по эффекту. Нужно знать, как заряд поведёт себя при выстреле. Давление, температура… Пушка‑то рассчитана на стандартный порох и стандартный снаряд. Эксперименты – дело опасное.

– Опасное, – согласился я. – Но, возможно, необходимое. Против того, что будет ползти из Зоны, обычная картечь может и не сработать. Нужно что‑то, что гасит саму аномальную энергию, разрушает связь.

Я встал, подошёл к шкафу и достал один из первых, неудачных прототипов «буферного контура» – оплавленный кусок металла с вкраплениями кристалла.

– Вот. Принцип – поглощение и рассеивание чужеродного поля. Если создать заряд, который при детонации не просто разбрасывает поражающие элементы, а создаёт кратковременную зону такого рассеивания… Представляешь? Не важно, насколько прочна броня твари, если в эпицентре взрыва на долю секунды «выключается» сила, её скрепляющая.

Ефимов осторожно взял в руки оплавленный артефакт, повертел. Лицо его стало сосредоточенным, почти благоговейным.

– Барин… это ж… Это как стрелять не по кораблю, а по воде под ним. Чтобы он сам перевернулся. Но как такой заряд сделать? И как его из пушки безопасно выстрелить?

– Над этим и нужно работать, – сказал я. – У меня есть инженеры. И есть ты. И есть ещё несколько человек, которых полковник Сорокин обещал прислать. Офицеры‑артиллеристы, которые тоже сталкивались с аномалиями. Мы соберём свою, маленькую опытную мастерскую. Будем думать, чертить, пробовать. На полигоне, вдали от людей. Создадим свою, особую артиллерию для особой войны.

В глазах Ефимова вспыхнул тот самый огонь, который я видел у Гришки. Огонь человека, которому дали шанс применить его знания на грани возможного.

– Слушаюсь, барин. Только… – он слегка поник. – Пушки‑то Барановского нам не дадут. Это ещё неопробаванное орудие, на вооружении ещё не стоит, только испытания.

– Знаю, – усмехнулся я. – Мы начнём со старого, доброго «единорога». Переделаем его. Упростим, облегчим, может, поставим на колёса от парного выезда, чтобы мобильнее было. А главное – разработаем под него новые боеприпасы. Если у нас получится, тогда… тогда мы пойдём с нашими наработками к тем, у кого пушки Барановского есть, а то и прямо к нему. И предложим обмен: наши спецснаряды – на их скорострельность.

План был авантюрным, почти безумным. Но в этой авантюре была железная логика. Государственная машина неповоротлива. Она не успеет создать специальное оружие против аномалий, пока те не съедят пол‑губернии. А частная инициатива, подстёгнутая страхом и жадностью, может сработать быстрее. Особенно если её возглавит тот, кто уже знает вкус этой войны.

– Иди, Ефимов, – сказал я. – Подумай, с чего начать. Какие инструменты нужны, какие материалы. Завтра составь список и принеси Самойлову. И скажи ему – ты теперь у меня начальник артиллерийской мастерской. Пока что в составе одного человека.

Ефимов встал, вытянулся, и в его «Слушаюсь, барин!» прозвучала такая твердыня, будто он получил под командование целую батарею.

После его ухода я снова уставился на карту. Теперь на ней, помимо цепи постов, я мысленно ставил крестики – возможные позиции для лёгких орудий. Они должны были стать узлами обороны, тяжёлыми кулаками, которые будут бить по сгусткам мутантов, пока моя пехота и конница (о которой ещё только предстояло договориться с Сорокиным) будут рубить и колоть на ближней дистанции.

Война с Аномалией не будет похожа ни на одну предыдущую. Это будет война на истощение, на выучку, на технологию. И я намерен был выиграть её, создав свою маленькую, но смертоносную армию нового типа. Армию, где пуля и порох будут работать в унисон с кристаллом и заклятьем.

А про роль артиллерии на Ямах… Это отдельный вопрос. И очень, скажу вам, не простой.

К вопросу про артиллерию я подошёл, как дилетант. А почему бы нет?

Поучать и давать советы в России любят, как нигде. Грех этим не воспользоваться. Изображу из себя лёгкого идиота и послушаю тех, кто станет меня поучать.

В итоге и суток не прошло, как я знал про Барановского всё, или почти всё.

Талантливый изобретатель, пушки которого на летних испытаниях, которые проводились под наблюдением военного министерства, легко переплюнули трёхдюймовки от Круппа – немецкого законодателя мод в артиллерии.

Барановский на свои средства заказал и изготовил по нескольку орудий трёх типов: горное, конное и морское, но пока ни один из них к покупкам армией не одобрен.

Нужно помочь отечественному производителю! Тем более, что он свои пушки оценил всего‑то в тысячу двести рублей на ассигнации. Другой вопрос, что там у него унитарные снаряды неприлично дорого стоят, но с этим я разберусь.

Осознав перспективы, я немедленно отправил Файнштейна в Петербург с двумя целями: выйти на самого Владимира Степановича Барановского и… заглянуть на Петербургский патронный завод. Задача у стряпчего была деликатная: предложить финансирование и заказ от «частного лица, заинтересованного в развитии отечественной оборонной промышленности», а заодно выяснить, нельзя ли наладить кустарное производство унитарных патронов на месте, в Саратове, пусть и в небольших количествах.

Пока Файнштейн колесил по столичным приёмным, работа у нас кипела. Под артиллерийскую мастерскую я выделил отдельный, самый дальний и прочный сарай на новом полигоне. Ефимов, получив в подчинение двух слесарей и Гришку (к огромной радости последнего), с головой погрузился в работу. Первой задачей стал «единорог» – старая, списанная армейская ¼‑пудовая горная пушка образца 1838 года, которую мне с огромным трудом, но всё же удалось выцарапать через связи полковника Сорокина. Она была тяжела, неповоротлива и стреляла раз в две минуты. Её‑то и предстояло превратить в нечто более грозное.

Ефимов и Гришка, словно одержимые, днями пропадали в сарае. Звуки пилы, удары молота и запах раскалённого металла стали там обычным делом. Они облегчили станину, сняли часть декоративных, но бесполезных литых украшений, заменили тяжёлые литые колёса на более лёгкие и широкие, от самой могучей повозки для ломовиков. Получилось уродливо, но практично. Пушку теперь могла быстро перемещать упряжка из двух лошадей, а расчёт из четырёх человек – разворачивать её к бою за считанные минуты.

Но главное было в снарядах. Идея с «особым магическим зарядом» оказалась слишком сложной для быстрой реализации. Вместо этого мы сосредоточились на другом – на картечи. Но не простой.

– Барин, смотрите, – Ефимов, закопчённый и усталый, но с горящими глазами, подал мне странный на вид цилиндр. – Гильза из тонкой жести. Внутри – стандартный заряд дымного пороха, а сверху – не просто дробь. Слоями.

Я взял снаряд в руки. Он был тяжёлым, с аккуратно запаянным верхом.

– Какие слои?

– Первый слой – обычная рубленая стальная проволока, для поражения мягких целей, – объяснил Гришка, вытирая руки о фартук. – Второй – смесь свинцовой дроби с… вот этим. – Он ткнул пальцем в кучку тусклых, крошечных осколков. – Это отходы от обработки аномального кварца. Мелкая крошка. Она не держит заряд, как цельный кристалл, но при взрыве должна создавать кратковременный, слабый фон, этакий… э‑э‑э, нарушающий. Так ваш Григорий сказал.

– Нарушающий полевое единство мутанта, – закончил я, понимая, о чём речь. – Даже если кристальная пыль не убьёт, она может его «ошеломить», дезориентировать. Сделать уязвимым для обычной картечи или штыка.

– Именно! – воскликнул Ефимов. – И третий слой, сверху – капсюль с вашей же «буферной» магической печатью, только очень упрощённой. При выстреле она активируется и создаёт вокруг разлёта дроби слабый стабилизирующий пузырь. Чтобы дробь летела кучнее и дальше.

Это была гениальная, пусть и грубая, компиляция технологий. Алхимия войны: порох, сталь, магия и аномальные артефакты в одном флаконе. Вернее, в одной гильзе.

– Испытывали? – спросил я.

– Три выстрела на заброшенном карьере, – кивнул Ефимов. – Ствол выдержал. Кучность на пятьдесят саженей – в полтора раза лучше обычной картечи. А на стволе… – он немного смутился, – остались следы, похожие на лёгкое магическое окаливание. Но сам ствол цел.

Это был риск. Неизвестно, как скажется на металле постоянная стрельба такими «улучшенными» боеприпасами. Но время было дороже стволов. Я одобрил. На свой страх и риск.

Параллельно шла работа над «маячками» и «сигнальными ракетницами». Последние, к моему удивлению, Гришка с Федотовым сделали быстрее всего. За основу взяли обычную осветительную ракету, но вместо состава, дающего свет, начинили её смесью, при горении издававшей пронзительный, многотонный звуковой визг, который не спутать ни с чем. А для передачи цвета сигнала – добавили в заряд разные соли: зелёный – медь, красный – кальций, синий – медь с хлором. Получилась простая, но эффективная система оповещения: зелёный – «всё спокойно, проверка связи», красный – «тревога, мутанты», синий – «требуется помощь, прорыв». Количество запусков указывало на серьёзность тревоги.

Тем временем из Петербурга пришло письмо от Файнштейна. Тон его был восторженно‑осторожным.

«Владимир Васильевич! В. С. Барановский принял меня крайне благосклонно. Он человек дела, увлечённый своим изобретением и, увы, стеснённый в средствах и поддержке. Ваше предложение о частном заказе на две конные пушки со снарядами (500 унитарных гранат на каждую) он рассматривает как манну небесную. Цена, однако, выросла – 1500 рублей за ствол, плюс 5 рублей за снаряд. Он ссылается на дороговизну специальной стали и работы. Кроме того, для гарантии надёжности орудий он настаивает на отправке к вам одного из своих мастеров‑сборщиков, дабы правильно собрать и обучить расчёт. Расходы по его содержанию – также на нас. Что касается патронного завода – там глухая стена. Все мощности расписаны на годы вперёд под казённые заказы. Однако…»

Далее следовало самое интересное. Файнштейн, используя старые связи, вышел на одного из подрядчиков завода, мелкого цехового арендатора. Тот, за солидный откат, был готов «в личное время» и «из своих материалов» изготовить партию в две тысячи унитарных гильз и снарядить их стандартным порохом и капсюлями. Гранаты же – литые чугунные «стаканы» – можно было отлить у нас, по предоставленным чертежам. Это решало главную проблему – снабжение. Дорого, криво, но решало.

Я немедленно отправил телеграмму: «Согласен на все условия. Заключайте договор. Мастера ждём. Деньги переведены».

Пока в столице решалась судьба скорострельных пушек, на наших новых землях началось строительство. Первый форт, скромно названный «Застава №1», заложили на самом высоком холме, с которого открывался вид на добрых десять вёрст в сторону зоны Котово. Это была не крепость, а скорее укреплённая казарма: бревенчатый частокол, земляной вал, две башни‑вышки для наблюдателей и просторный барак для гарнизона в двадцать человек. На внешней стене специально оставили площадку для орудия.

Через неделю прибыли и первые «офицеры по списку Сорокина». Их было трое. Отставной поручик конной артиллерии Лыков, сухой, педантичный мужчина с бегающими глазами. Штабс‑капитан пехоты Карташёв, потерявший руку под Булухтой и с тех пор пребывавший в мрачной меланхолии. И – самый неожиданный – корнет Кирасирского полка Марков, молодой, щеголеватый повеса, отправленный в отставку «за дуэль и неуставные отношения с сослуживцами». Сорокин, видимо, решил испытать меня на прочность, прислав такой вот «винегрет».

Я принял их в том же кабинете, где беседовал с Ефимовым.

– Господа, – начал я без предисловий. – Вы здесь потому, что полковник Сорокин считает, что ваши знания могут быть мне полезны. Я командую частной охранной структурой. Наша задача – защищать эту полосу земли от того, что выйдет из Аномалии под Котово. Здесь нет уставов, парадов и казённых квартир. Здесь есть работа, опасность и хорошие деньги. Те, кто не готов, могут уйти прямо сейчас.

Лыков нервно поправил воротник. Карташёв мрачно уставился в пол. Марков же, щурясь, оглядел кабинет и меня с ног до головы.

– А дуэли разрешены? – спросил он с лёгкой усмешкой.

– Разрешены, – холодно ответил я. – Но только с Тварями. И ставка в них – всегда жизнь. Ваша. Если готовы – оставайтесь. Поручику Лыкову – заведовать обучением расчётов и тактикой применения артиллерии. Штабс‑капитану Карташёву – организация обороны фортов и обучение пехоты ближнему бою с использованием артефактов. Корнету Маркову… – я посмотрел на его холёные руки. – Вам – формирование и обучение конного резерва. Лошадей купим. Людей найдём. Научите их не только уверенно сидеть в седле, но и драться верхами против нестандартного противника.

Марков потерял свою насмешливую улыбку. В его глазах мелькнуло удивление, а затем – азарт. Видимо, он ожидал, что его отправят в канцелярию или на скучные караулы.

Так началось формирование моего маленького, но разностороннего штаба. Со своими тараканами, амбициями и болячками, но – штаба. Моя маленькая армия обретала не только мускулы, но и нервную систему.

И как раз вовремя. Через две недели, ранним утром, с «Заставы №1» прискакал гонец. Его лицо было белым от напряжения.

– Барин! С Котово! Купол… он дрожит! И по краям – дымка какая‑то фиолетовая пошла!

Я посмотрел на календарь. Ранняя весна. Снег только сошёл. Значит, скоро.

Война с тикающими часами подходила к концу. Теперь начиналась настоящая война. И моя артиллерия, от переделанного «единорога» до будущих пушек Барановского, должна была сказать в ней своё веское слово.

Глава 19
Опс‑с‑с…

Иногда почувствовать себя матёрым интриганом бывает приятно, как бы неожиданно такое не звучало. Это я за дядюшку радуюсь.

За его работу по будущему изучению Аномалии ему авансом стали начислять ставку консультанта, с окладом в половину от его прежнего, профессорского, и сняли ограничения в переездах и проживании. Взамен Александру Николаевичу пришлось поделиться своим видением объяснений – что есть Аномалии и откуда они берутся. Его научная гипотеза, когда была опубликована в ряде изданий, вызвала огромную волну споров, которые до сих пор не затихают, каждый день добавляя всё новых сторонников или оппонентов. Если так дальше пойдёт, почтальон скоро к нам письма на отдельной тележке станет доставлять, ибо к нему в сумку они уже не всегда помещаются.

Но одной гипотезой дело не ограничилось. Мы с ним, под вино у камина, такой прожект сочинили, что если он хотя бы частично сбудется, то наши имена и фамилии впишут золотыми буквами в историю освоения Аномалий.

Насколько высоко воспарили наши фантазии, понятно даже из названия будущего проекта – «Ферма под внешним куполом Аномалии».

И нет, это вовсе не забористо, и мы не под влиянием алкогольных паров разбушевались. Нелегко – это да! Но и выполнимо!

Чисто теоретически, пройтись огнём и мечом по только что созданной Аномалии, которая вот‑вот воздвигнет Внешний Купол – пустяковое дело. Под таким новообразованием ещё нет ни фонового магического давления, ни опасных мутантов. Ну, мне так кажется.

Несколько рейдов, и мы там выбьем всю крупную живность, ещё до того, как она начнёт перерождаться. Вряд ли такое происходит в один миг. Опять же магический фон. Даже если он будет больше, чем я рассчитываю, то уже имеется опыт, как спускать давление в этом пузыре.

К вопросу «фермы» я подошёл и с практической точки зрения. Многое сделать уже не успеваем, а вот завезти два десятка подвод стройматериалов, сделали. Лично сопровождал каждый десяток телег на тот случай, если нас Выброс прямо там накроет и придётся вскрывать Купол изнутри, чтобы пробиться наружу. Но обошлось.

Как меня заверили хозяйственники, завезённого материала вполне достаточно, чтобы быстро возвести стены в две с лишним сажени в высоту, выгородив себе правильный треугольник со стороной в семь – восемь саженей. Жаль, поздно мы спохватились. Но хотя бы так. На первоначальный форт хватит, а там посмотрим. Слишком уж амбициозен и дерзок этот проект!

* * *

С наступлением весны Саратов оживает прямо на глазах.

Во второй половине марта Волга начинает освобождаться ото льда. Уже заметен ажиотаж на берегах, где рыбацкие артели готовятся к началу нереста осетровых. Рыба пойдёт с Каспия, и срок её нереста затянется аж до ноября, но свой максимум нерест покажет в июле. Пусть я не рыбак, но как искренний ценитель осетрины и икры, за подготовкой рыбаков наблюдаю с интересом. Пусть и гастрономическим.

Кстати, у меня в Петровском тоже рыболовецкая артель есть. Три мужика и пятеро сыновей. Раньше они мне, как помещику, за свой рыбный промысел деньгами платили, но дядюшка, оказавшийся гурманом ещё большим, чем я, настоял на переходе на натурпродукт.

Эх, кто бы знал, в какие деньги мне его коптильни встанут! Но когда я попробовал… Ни об одной потраченной копейке не пожалел. Профессор, с его перфекционизмом и научным подходом, довёл процесс копчения до совершенства. Боюсь, что скоро в Саратове «копчёную стерлядку и осетрину из Петровского» начнут рассматривать, как некий идеал того стандарта, к которому нужно стремиться.

Сейчас Полугрюмов, под руководством профессора, занят постройкой «гросс‑коптильни». Так будет тройная фильтрация дыма, и рыбу придётся закупать в почти промышленном масштабе, но с меня – ни рубля. Те две коптильни изрядно денег принесли и у на их продукт уже есть около пяти десятков постоянных заказчиков. И это радует.

Волнует лишь одно – мозг профессора и сам дядюшка. Э‑э‑э… как бы помягче сказать… Мой родственник – человек очень деятельный. Иногда не все за ним успевают, включая меня.

А в Саратове невесты ожили, равно, как и их мамашки. Мой социальный Щит, в лице Ларисы Адольфовны, уже устал чаи с кофеями распивать. И казалось бы – причём тут соседка, а вот так вышло. После того, как мы побывали с визитами у двух самых значимых саратовских свах, где я им сильно помог своими артефактами, за Адольфовной установилась определённая репутация. Особенно, когда она начала банчить моими артефактами молодости и эликсирами, продажу которых я отдал ей на откуп за весьма скромные комиссионные.

С тех пор спорить с ней отчего‑то перестали, даже самые сварливые дамы Саратова.

С Янковской у нас полное взаимопонимание. Я знаю, что она всё знает, но так карта легла, а я на это дело подписался. Сестрёнки у меня уже поднялись на пять и семь десятых. Обе. Осталось совсем чуть‑чуть, но и у меня впереди Аномалия. Как и что там выйдет – предсказать сложно. Возможно, ещё уровень возьму, а может и два.

Пока меня особо добиваются две купеческие дочки, от купцов первой гильдии, кстати, обе вполне себе, разве что одна мелкая, ростиком мне по плечо, за которыми дают солидное приданое, ну, и всякие непонятные мадемуазели, за которыми дают мало что, «но связи предлагаются».

Кстати, интересный вопрос – а Кутасова на меня серьёзно виды имеет, или играет роль? Нет, я конечно же ей благодарен за то, что она своими появлениями ограждает меня от большинства претенденток, но и особой тяги в её действиях я не наблюдаю. С моей точки зрения всё выглядит так, словно мы играем роли, чтобы взаимно избежать брачных оков. И оба прекрасно знаем, что где‑то ещё есть графиня Бальмен, Настасья Александровна, которой тоже от меня чего‑то нужно.

– Сёстры Янковские, – как‑то раз спросила меня Кутасова, – Расскажите мне про них.

– Никак нет. Ни вам про них, ни им про вас, – отрицательно тогда помотал я головой.

– Я так и думала, – кивнула тогда девушка своим мыслям, – Спасибо за откровенность.

* * *

С артиллерией у меня пока не всё складывается так, как мне бы хотелось. Собственно, как и со штурмовым кавалерийским отрядом.

Обе задумки хороши, но их воплощение…

Пока мы занимались теорией, реальность вносила свои коррективы.

Пушки Барановского существовали, но оказались в Петербурге, и их доставка обещала затянуться на неопределённый срок из‑за весенней распутицы и бюрократических проволочек. Мастер‑сборщик, которого Барановский обещал прислать, также запаздывал, ссылаясь на «неоконченные дела». Мои переделанные «единороги» были грозны на бумаге, но в реальности их было всего два, а снаряды к ним, особенно «усовершенствованные», исчислялись десятками, а не сотнями.

Конный отряд и вовсе существовал лишь в виде четырёх лошадей, купленных у цыган, и трёх бывших улан, которых прислал Сорокин вместе с корнетом Марковым. Марков, несмотря на свой легкомысленный вид, оказался дельным офицером, но даже он не мог сделать из этого материала боеспособную единицу за неделю. Лошади пугались резких звуков и странных запахов (а их у нас хватало), а уланы, привыкшие к сабельным атакам в сомкнутом строю, с недоумением воспринимали идеи о борьбе с Тварями, которые могли не иметь ни флангов, ни тыла.

А Купол над Котово тем временем менялся. Сообщения с наблюдательных вышек становились всё тревожнее. Дымка по краям сгущалась, приобретая мутно‑лиловый оттенок. Иногда в ней, как в грязном стекле, мелькали тени – огромные, искажённые. По ночам оттуда доносился странный гул, похожий на отдалённый рёв стада, смешанный со скрежетом камней.

Дядя, получив доступ к отчётам, только хмурился.

– Фон нарастает быстрее, чем в Булухте. Там была плавная кривая. Здесь… словно что‑то подпитывает процесс изнутри. Или снаружи.

«Ферма под внешним куполом» из смелой авантюры начала превращаться в вопрос выживания. Если мы не успеем зачистить периметр до того, как Внешний Купол сформируется окончательно, нам придётся иметь дело не с полупревращённым скотом, а с чем‑то гораздо более страшным и организованным.

Я собрал совет в своём кабинете: Самойлов, Ефимов, поручик Лыков, штабс‑капитан Карташёв, корнет Марков.

– Ждать больше нельзя, – начал я без предисловий. – Купол вот‑вот замкнётся. Наш «единорог» и два десятка «улучшенных» снарядов – это всё, что есть по артиллерии. Конный резерв – четыре всадника. Пехота – сорок человек, включая новобранцев. Мы ждём Купола и идём в разведку боем. К самому краю Зоны.

В комнате повисло тяжёлое молчание.

– Это самоубийство, барин, – хрипло сказал Карташёв, потирая культю левой руки. – Сорок человек против неизвестно чего… На Булухте целый батальон…

– На Булухте не знали, что делать, – перебил я. – Мы знаем. У нас есть артефакты. Щиты, фильтры, «маячки». И есть план. Мы не полезем в сам нарыв. Мы будем резать по краю. Как хирург – снимаем некротизированную ткань, пока гангрена не пошла дальше.

– Вашбродь, гонец! Гонец прибыл! Купол встал! – прервал меня крик от дверей.

– Всем отдыхать. Выходим завтра утром.

Перед выходом я развернул на столе карту, сделанную на основе данных Тихомирова и наших разведок.

– Вот предполагаемая линия формирования Внешнего Купола. Точно про неё пока ничего не выяснено. Здесь, у холма Чёрный Яр, она ближе всего к нашему «Форту №1». Дистанция – три версты. Мы выдвигаемся на рассвете. Ефимов с орудием и расчётом из шести человек занимает позицию здесь, на обратном скате холма. Лыков – командует артиллерией. Задача – прикрывать отход и бить по крупным скоплениям. Основная группа под моим командованием и Карташёвым продвигается цепью к самой границе мутной зоны. Марков с конными – наш резерв и глаза. Будет курсировать на флангах, предупреждать об угрозах сбоку. Каждый пехотинец – с щитом‑накладкой и запасным фильтром. Взять «сигнальные ракетницы». Красная ракета – немедленный отход на артиллерийские позиции. Зелёная, раз в пятнадцать минут – всё спокойно, продвигаемся.

План был дерзок и опасен. Но сидеть и ждать, пока беда сама придёт на порог, было ещё опаснее.

В ночь перед выступлением я не спал. Проверил личное снаряжение: штуцер с нарезным стволом, заряженный специальными пулями с сердечником из аномального кварца, два револьвера, набор гранат‑«оглушителей» (прототип, созданный Гришкой – при взрыве они создавали не ударную волну, а звуковой и световой шок, бесполезный против людей, но, как мы надеялись, эффективный против иномирных существ). На груди под мундиром – усиленный вариант «щитовой» пластины, соединённый с браслетом‑индикатором на запястье. Он должен был вибрировать при сильном магическом воздействии и защищать.

На рассвете колонна тронулась в путь. Моросило. Сорок человек в серых брезентовых плащах поверх амуниции, два десятка подвод с припасами и орудием. Тишину нарушал лишь скрип колёс, топот копыт и сдержанные команды. На лицах людей – сосредоточенность, но не паника. Они шли на работу. Страшную, но работу.

К полудню мы достигли холма Чёрный Яр. Отсюда открывался жутковатый вид. Примерно в версте начиналась та самая «мутная зона» – полоса земли, покрытая странным, будто маслянистым туманом лилового оттенка. Сквозь него угадывались контуры брошенных домов Котово, но они казались расплывчатыми, нереальными. Воздух здесь был тих и тяжёл, пахнул озоном и чем‑то кислым, как испортившееся молоко.

Ефимов и его расчёт быстро развернули орудие, укрыв его брезентом.

Лыков, нервно теребя планшет, уставился на зону, используя подзорную трубу.

– Вижу неясное движение, – пробормотал он. – Крупные силуэты… Коровы, что ли? Но… деформированные.

Я использовал заклинание, чтобы видеть дальше. Да, это были коровы. Но их контуры плыли, будто сквозь жару. Рога казались неестественно длинными и искривлёнными, а от некоторых исходил слабый, зеленоватый свет.