Текст книги "Реинкарнация архимага. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Богдашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 62 страниц)

Реинкарнация архимага 4

Глава 1
Как же хочется порой «обычной жизни»…

Отряд двигался к заставе в гнетущем молчании. Степь вокруг снова казалась пустой и безжизненной, но теперь эта пустота была обманчивой. Мы шли, зная, что за ней скрывается нечто бесконечно более сложное и чуждое, чем дикие твари.

Мы столкнулись с чем‑то таким, чему на Земле не место.

Удалов шел впереди, среди офицеров, сжимая в кармане кулак, в котором был зажат тот самый обломок. Обломок отдавал холодком, не физическим, а каким‑то внутренним, пронизывающим душу.

– Итак, жду ваши версии, господа офицеры, – его голос, привыкший командовать, прозвучал, тем не менее, слишком резко, нарушая тишину. – Выкладывайте, что думаете. Карлович, начнём с вас.

Карлович, как обычно погруженный в свои схемы и расчеты, вздрогнул и подстроился под шаг ко всем.

– Техногенная цивилизация, несомненно, – заговорил он, запинаясь. – Уровень развития… Я даже не берусь оценить. Эти глифы… это не магия в нашем понимании. Это высокая инженерия на непонятных и недоступных для нас принципах, воплощенная в материи! Они не призывают энергию, они… формируют реальность. А тот лес… Искусственная зона обитания. Парник, созданный для поддержания жизни их механизмов. Или наоборот – механизмы созданы для поддержания жизни леса и фауны. Возможно, мы встретились с другими формами биологической жизни. Я… я пока ни в чём не уверен.

Карлович просто задыхался и ему явно не хватало слов, чтобы полноценно изложить свои мысли и догадки. Оно и понятно. Полноценных терминов для выражения ещё нет в языке этого мира.

– Лес был побочным продуктом, – мрачно вставил Львов, не отрывая глаз от горизонта. – Отходы производства. Или упаковка. Как стружка в ящике с хрупким грузом. А мы нашли ящик. И тот обломок… – Он хмыкнул. – Значит, были те, кто попытался его вскрыть. И ящик их… утилизировал.

– Слишком просто, – покачал головой я, чувствуя, как отголоски тех глифов все еще звенели в моем сознании. – Это не просто ящик. Это… командный пункт. Панель управления чудовищной сложности. И она не просто работает. Она словно кого‑то ждет.

– Ждет? – Удалов вопросительно повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула тревога.

Я в ответ кивнул.

– Представьте себе место управления паровозом, – попытался я подобрать сравнение. – Рычаги, манометры, клапаны. Все исправно, гудит, готово к работе. Но машиниста нет. Купол без давления, стабилизация фона, исчезновение тварей… Это система перешла в автономный режим. Она поддерживает себя в рабочем состоянии, ожидая, когда вернется хозяин и нажмет на нужную кнопку или повернёт какой‑то рычажок.

– А обломок? – спросил Васильков, понизив голос. – Что он такое?

– Вор, – без обиняков высказался Львов. – Пытался угнать паровоз. Не справился. Или… посыльный. Который принес весть, что машинист больше не придет. И система осталась одна. Может быть, навсегда.

Мы шли еще несколько минут, переваривая эту мысль. Одинокая, исправно работающая машина, ждущая хозяина, который, возможно, погиб пару лет назад. В этом была своя, леденящая душу, тоска.

– Есть и другая версия, – тихо сказал я. – А если это не машинист? Если это… кочегар? Или палач? Мы видели лишь малую, наружную часть этого сооружения. Мы не знаем, для чего оно. А что, если его цель – не созидание, а уничтожение? Стабилизация, о которой я говорил… А что, если она предназначена не для этого мира, а для чего‑то другого? Что, если Купола – это не щит, а фильтр? Или… дуло орудия? Непривычного нам, но от того, не менее опасного.

Васильков сглотнул.

– То есть мы стояли не в топке паровоза, как сказал Львов, а… на прицеле?

– Возможно, – вздохнул я. – Обломок доказывает, что кто‑то пытался вмешаться в работу системы. Возможно, чтобы остановить её, или наоборот, запустить. И он потерпел неудачу. Наша задача теперь – понять, были ли они жертвами… или диверсантами.

Впереди показались огни заставы. Обычный, скучный мир, с нарядами по распорядку, кашей из котла и отчетами. Но теперь он казался хрупким карточным домиком, поставленным на спину спящего дракона.

Удалов остановился, прежде чем мы вышли на освещенный плац и подозвал к себе офицеров. Он вынул руку из кармана, разжал кулак. На его ладони лежал тот самый обломок, холодный и безмолвный.

– Ни слова о нем штабу, – его приказ прозвучал тихо, но с железной убеждённостью. – Отчет – стандартный: аномалия стабилизировалась, угрозы нет. Про лес и сооружение… скажем, что видели странные геологические образования и сильные миражи. Глифы не упоминаем.

– Сокрытие данных? – поднял бровь Карлович.

– Не данных, – поправил Удалов. – Доказательств. Пока мы не поймем, с чем имеем дело, эта штука – наша тайна. И наша ответственность. Потому что если это и вправду прицел… то кто‑то должен решить, стоит ли будить того, кто за ним стоит на другой стороне. Или искать способ его обезвредить. Думаю, что никому из вас не хочется, чтобы мы стали заложниками чужих амбиций. К нам запросто могут прислать какого‑то умника, и тот, чтобы доказать свою значимость, начнёт вытворять лютую дичь.

Он снова спрятал обломок в карман. Его лицо в свете восходящей луны было похоже на маску из твердого, старого камня.

– А пока что, – он посмотрел на каждого из нас, – Мы просто пограничники, которые вернулись с рутинной проверки. Понятно?

Мы молча кивнули в ответ. Понятно. Мы больше не были просто офицерами. Мы стали хранителями ключа от двери, за которой мог скрываться либо рай, либо ад. И первый шаг к ответу был не в том, чтобы ломиться в эту дверь, а в том, чтобы тщательно скрыть все следы ее существования.

Попади часть найденного ключа в руки тех же учёных, и они не удержатся. Начнут, как тот лемминг, тыкать обломком куда попало. Понятно, что из лучших побуждений и «ради науки». А полыхнуть может так, что на тысячу вёрст вокруг мы все станем мутантами.

Вот во что мы вляпались. В тайну, которая могла стоить жизни не только нам, но и всему, что мы знали, и что ценим. Оттого тишина, в которой мы шли к воротам заставы, была теперь не просто отсутствием звуков. Она была заговором. Заговором молчания.

* * *

Погранзастава встретила нас привычным сонным гулом. Запах дегтя, конского пота, дыма из печных труб и вечерней каши. Дежурный у ворот браво вскинулся, докладывая Удалову об отсутствии происшествий. Все было так, как всегда. Но для нас – уже нет.

Разошлись по своим углам, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Удалов ушел в штабную комнату писать тот самый «отчет».

Карлович, бледный и рассеянный, пробормотал что‑то о необходимости проверить приборы и заперся в своей лаборатории – крохотной каморке, заваленной книгами, линзами и прочими непонятными приборами. Львов, не говоря ни слова, направился в оружейную – чистить свой любимый карабин, его плечи были напряжены, как у зверя, готовящегося отразить нападение.

Я же, чувствуя себя так, будто принес с собой чуму, отправился в казарму. Солдаты нашего отряда, уже сдавшие оружие и боеприпасы, сидели на нарах, чистили сапоги, подшивали подворотнички или тихо переговаривались. Увидев меня, они замолчали, в их глазах читался немой вопрос. Не о тварях или аномалиях, а о нас, офицерах. О нашей неестественной, гробовой тишине.

– Все в порядке, ребята, – сказал я, и голос мой прозвучал хрипло и фальшиво. – Аномалия затухает. Угрозы нет. Отдыхайте. И главное – поменьше говорите. Последнее – важно!

Они кивнули, но не успокоились. Они были ветеранами, они чуяли ложь за версту. Но меня поняли. Раз я ничего не смог им сказать – значит нельзя.

Я прошел в свой дом, запер дверь и прислонился лбом к прохладной бревенчатой стене. За закрытыми веками у меня стояли те самые пульсирующие глифы. Они жгли изнутри. Это была не магия, которую можно было понять и подчинить. Это был язык, на котором говорили сами законы мироздания. И не мне, со своим знанием таблиц умножения, пытаться прочесть этот трактат по высшей математике.

Видимо, замер я надолго…

Стук в дверь заставил вздрогнуть.

– Войдите.

Вошел Васильков. Он с трудом удерживал в руках два алюминиевых котелка с ещё парящей ухой и две жестяные кружки с чаем.

– Думал, ты не ужинал еще, – коротко бросил он, ставя еду на стол.

Мы ели молча. Уха казалось мне безвкусной, чай – чересчур горьким. Вполне обычная пища. Но сегодня она казалась пеплом.

– Не выходит из головы, – наконец, тихо сказал Васильков, отодвигая котелок. – Этот обломок. Он же… живой почти. Штабс, а что, если Львов прав? Что если мы теперь… на крючке? Как те, первые? Которые туда с этим Ключом шли?

– Не знаю, Иван Васильевич. Не знаю. Система заметила их вмешательство и уничтожила всю ту группу. Нашу – нет. Может, мы слишком мелкие. Или наш способ взаимодействия был иной. Мы же не ломали, мы… просто смотрели, ничего не трогая.

– А до каких пор будем просто смотреть? – в его голосе прозвучала несвойственная ему надтреснутость. – Удалов говорит – скрыть. А если завтра там что‑то щелкнет? Если этот «паровоз» вдруг поедет? Мы одни, Владимир. Совсем одни.

Он был прав. Мы оказались в ловушке собственного открытия. Доложить – значит, запустить непредсказуемую цепь событий. Привести к заставе толпы ученых, военных, авантюристов и просто искателей славы, из сынков – мажоров. Тем на наши жизни плевать. Они ради славы и собственных амбиций любую дичь исполнят.

Молчать – значит, сидеть на бочке с порохом с горящим фитилем, не зная его длины.

– Сначала надо понять, – сказал я, больше для самого себя. – Хотя бы чуть‑чуть. Карлович с его схемами, я с глифами… Может, мы найдем что‑то, что подскажет, как продвигаться дальше.

Васильков тяжело вздохнул.

– Ладно. Я со своими ребятами поговорю. Чтобы языки на замок. Скажу, что видели мы там такое, что с ума свести может, вот начальство и бережет нас от лишних тревог.

Он ушел, оставив меня наедине с гулом в ушах и холодком страха внутри. Я подошел к окну. Застава уже перешла в ночной режим. Тихо перекликались часовые, где‑то ржала лошадь, чуть слышно доносилась гармонь из дальней казармы. Обычная жизнь. Хрупкая, как лед на утренней луже.

И под этим льдом, в темной воде, лежал тот самый обломок. Ключ. Искушение. Или приговор.

Мы стали хранителями тайны. И первым испытанием для нас стала не аномалия, а возвращение к этой «обычной» жизни. К жизни, в которой каждый звук, каждый взгляд сослуживца, каждый вопрос из штаба мог стать проверкой на прочность нашего молчаливого заговора.

Заговор только начинался.

– Ваше благородие, – поймал меня Федот, когда я уже было направился в спальню, – Дуняша ваша интересовалась. Спрашивала, можно ли ей завтра прямо с утра подойти?

– Можно, – кивнул я, и отвернулся, чтобы он не увидел, как я расплываюсь в улыбке, отбрасывая перед сном прочь все тяжёлые думы.

Хорошая девка мне досталась. Простая и в чём‑то наивная. Искренне умеющая радоваться любому подарку, в меру жадная до любви и, спешащая успеть взять от своей молодости всё, чтобы потом ни о чём не сожалеть.

Кстати, чисто для себя на контрасте отметил: грудь у Дуняши пообъёмней и потяжелей будет, чем у дворянок Янковских, а крепкая‑то какая…

* * *

Следующие два дня я занимался обычными рутинными делами и Дуняшей. Выход в рейд, всего лишь вдоль берега реки, у меня состоялся на третий день, и он тоже вышел вполне обыденным.

Признаться, никогда я ещё так не радовался тому, что ничего необычного вокруг меня не происходит.

Когда вернулся, просто с удовольствием принялся за «полировку» своих каналов, приводя их нынешнее состояние почти что к идеалу. Никогда раньше я за собой такой перфекционизм не отмечал. Просто не был готов к тому, чтобы тратить сколько угодно времени и сил, но сделать всё идеально. К моему глубочайшему удивлению «полировка» сказалась больше, чем я мог предположить. Навскидку, этак процента три мне добавила к силе заклинаний и скорости восстановления резерва.

Если что – это много. В моём мире маги за один процент усиления готовы кинуться во все тяжкие, а тут… Два вечера – и такой подарок!

Обязательно возьму на вооружение. С каналами мне ещё не раз предстоит работать, по мере совершенствования моего магического конструкта, но чисто «полировкой» я никогда не занимался. Считал, что ширина и эластичность – параметры достаточные, чтобы про остальное не беспокоиться.

* * *

– Ваше благородие, – заявился ко мне утром следующего дня Самойлов, стоило мне вернуться с завтрака в офицерской столовой, и принять из рук Федота кружку свежезаваренного крепчайшего кофе.

Нет, я не маньяк этого напитка. Но утро у меня просто обязано начинаться с кофейного ритуала.

– Чай будешь? – спросил я у своего десятника, кивая на лавку напротив себя, чтобы он сел за стол.

Знаю, что кофе он не жалует. А вот чай, да с сахаром вприкуску…

– Не откажусь, – с достоинством ответил Самойлов, – Но я с разговором, – предупредил он.

– Никуда не спешу. Говори, – подбодрил я его, кивнув Федоту.

– Зима на носу. А с трофеями, как я вижу, всё так себе. Изрядно измельчала Булухта после Гона, не так ли? – хитро прищурился фельдфебель, принимая от Федота кружку с крепким чаем.

– Угадал. И что с того?

– Бойцы у меня спрашивают, чего вы в этот раз придумаете, а я не знаю, что ответить, – со всей посконной прямотой дал мне десятник понять, что авторитет не вечен, и старыми заслугами никто долго не живёт.

– Ты хочешь сказать, что все они к левым заработкам нашего десятка уже привыкли? – попытался я смутить Самойлова.

– Так оно и есть, – подтвердил тот, не моргнув глазом, – И не мне их судить. Ещё ни один десяток так в учениях не выкладывался, как эти. А у меня их за годы службы уже три было, – сделал он глоток, – Опять же, парни лично за вас любого порвут, – добавил он совсем негромко, и чуть подумав, уточнил, – Мы порвём.

Хорошее дополнение. Дорогого стоит.

Причём, в буквальном смысле этих слов.

Бойцы моего десятка привыкли к весьма приличным деньгам, перепадающим им с трофеев, но не только одни деньги рулят. Авторитет мало завоевать, его нужно поддерживать. Как я понимаю, этим и вызван ранний утренний визит десятника ко мне в дом.

– Илья Васильевич, – обратился я к своему собеседнику вполне неофициально, отчего тот вздрогнул и чуть чай не выплеснул, – А отпуск, хотя бы ненадолго, вы всем десятком можете получить?

– Так‑то мы все уже на контракте, а не на обязаловке, – поставил фельдфебель кружку на стол, – Но весь десяток… Тут от ромист… от майора всё будет зависеть. Отпуск у нас оговорён, но сроки на его усмотрение. А зачем он нам?

– Есть у меня имение Петровское, на правом берегу. Недавно появилось. Признаюсь, «на шпагу» его взял, – начал я задумчиво, – Было бы неплохо, чтобы там наш десяток побывал. Мне там верные люди не помешают, опять же, пусть и они посмотрят и присмотрятся. Если выйдет сколотить отряд Охотников, которые по аномалиям специалистами окажутся, то их заработки, сам понимаешь, как высоко взлетят. А домов и баб мы на всех бойцов найдём, не вопрос.

– Хм‑м… Неожиданно. Некоторые из нас к местному селу прикипели, – сказал Самойлов первое, что ему на ум пришло.

Не удивительно. Он тут практически семейный человек. И в селе в авторитете.

– Дом и землю я им дам, не хуже, чем здесь. Но… там же безопасней. По крайней мере, для семьи, – очень жирно намекнул я на то, что жить рядом с погранзаставой, или в селе на другом берегу Волги, где Тварей ни разу не видели – это вовсе не равные вещи.

– Допустим. И что дальше? – ничуть не повёлся на жирную подачку въедливый десятник.

– Ну, не знаю, как ты, а я бы по стране поездил, – состроил я скучающую морду лица, – У нас в училище говорили, что Булухтинская аномалия одна из самых мелких и незначительных во всей Империи, – чуть принизил я её значение, – Оттого и ожидать с неё дорогих трофеев вряд ли стоит.

– В одного мага куда‑то сложней соваться опасно! – выдал мне десятник ответ, думая долго и выпивая почти весь налитый ему чай.

– Я уже с Васильковым переговоры начал, – признался я Самойлову, в ответ на что он лишь довольно хрюкнул, сделав вид, что подавился, – Хочу его в командирах будущего отряда видеть. Ты уж присмотри, кто из его десятка нормальный, а кто нет. Он же их наверняка за собой потащит.

– Хороший у него десяток, – буркнул Самойлов, скребя себя пальцами по щеке, – Уже год, как хотят лучшими стать, но я этот момент на своих использую. Мы уже проигрывать им было начали, а тут вы появились, ваше благородие. Тут‑то мы от них и оторвались!

Ой, ё‑ё‑ё… Оказывается, сколько таинственных течений во внутренней жизни заставы прошли мимо меня незамеченными…

– Вот только запрос на отпуск сразу всего десятка я сам к Удалову не понесу, – «обрадовал» меня десятник, – Он, сгоряча, дюже резкий случается.

– Мне неси, передам, – принял я его ответ.

Оно и понятно – моё решение, моя и ответственность.

Глава 2
Конный рейд

– Кстати, ваше благородие, а траву куда нести? – остановился Самойлов уже в дверях.

– Какую траву? – не понял я его.

– Ну, обычную, то есть нет, необычную, – запутался он, – Пока вы там, вокруг этой страхолюды, что внутре располо́жилась, с господами офицерами хороводы водили, парни целый вещмешок Гринёву натрамбовали. Говорят, много растений на те похожи, что вы их по лету заставляли собирать.

Вот это новость – так новость! Всем новостям новость!

– Представляю, какая там мешанина… – вздохнул я, не представляя, как можно будет это всё рассортировать.

– Нешто мы без понятия, – похоже, даже обиделся десятник, – Я перед выходом всем по два комплекта сукна для портянок выдал. В него и заворачивали.

Услышав такое, я лишь глаза закатил и пошёл к себе в комнату:

– Дождись меня, – бросил я Самойлову через плечо.

К счастью, в портмоне нашлось нужное количество подходящих купюр.

– Всем по десять рублей выдашь, себе двадцать заберёшь, – всунул я ассигнации Самойлову в руку.

– Вы же эти лютики – цветочки ещё даже не видели, – удивился он.

– Это премия не за травы, а за инициативу и отношение. Скажи, чтоб мешок сюда быстрей несли. Не все цветы любят долго без воды находиться, – решительно выпроводил я десятника за двери, чтобы он не вздумал от денег отказываться.

Хотя, вроде он таких попыток и не делал.

– Федот, освобождай стол! Точи ножи, готовь посуду и Дуняшу зови. Нам предстоит изрядно потрудиться! – потирая руки, отправился я переодеваться, соображая на ходу, сколько бутылок коньяка мне предстоит у нашего алхимика обменять на спирт.

А там и Гринёв с вещмешком примчался. Я прикинул его вес на руку – больше полпуда точно, но на пуд вроде не тянет.

Да даже если и полпуда… Это же растения из самого сердца аномалии!

На обед я в тот день не пошёл… Не до него было.

* * *

После похода к центру аномалии прошла неделя.

Рапорт Удалова никакого отклика из штаба не получил, и мы, слегка успокоившись, начали планировать тот конный рейд, про который много говорили, но отложили идею до лучших времён.

Сейчас самое время. Если затянем, то может выпасть снег, и тогда про дальние переходы можно будет забыть на весь зимний период.

Пойдём на северо‑запад, почти к самому озеру Боткуль. Это уже земли дружественного Младшего Жуза, но даже там есть наши пограничные заставы, пусть и небольшие. Но одной из них мы и остановимся.

Изначально Удалов собирался отправить со мной Василькова, но тот со дня на день ожидает вызова в Царицын. Он представлен на ротмистра, и судя по письмам, полученным майором, вопрос будет решён в самое ближайшее время.

Кому как, а мне будет крайне обидно, если вместе со званием Васильков и новую должность получит. Я уже начал свыкаться с мыслью, что он, и пяток бойцов из его десятка со временем войдут в мой будущий наёмный отряд, с которым мы посетим не одну аномалию. Кто знает, не передумает ли Василий Иванович, если присядет в кресло начальника какой‑нибудь не слишком напряжённой заставы.

В итоге, со мной поедет Карлович. А так, как он поручик, то и вопрос, кто же будет командовать отрядом, снимается сам по себе. Иначе мне бы чисто любопытно было – какую причину Васильков выдумает, чтобы на меня командование скинуть. В званиях‑то мы с ним равны.

В рейд выехали, едва начало светать. Четыре подводы и шестеро конных, включая нас с поручиком. Из них две подводы, запряжённые сразу парой коней – это работа над ошибками. В подводах дюжина бойцов и четверо ветеранов – хозяйственников. Из тех, что и пострелять горазды, и с лошадьми управятся.

Цель этой вылазки проста и понятна – зайти пару – тройку раз под Купол, чтобы попытаться отыскать там следы постороннего вмешательства.

– Владимир Васильевич, как вы считаете – зря едем? – не стал рассусоливать поручик с долгими прелюдиями.

Всё дело в том, что раньше те же приборы у поручика могли показать, откуда и куда идёт поток магического фона. Пусть они у него и примитивны, но если с близкого расстояния, вполне могли сработать.

Я понимал его сомнения. Его приборы, эти хитроумные компасы и резонаторы, во время остановок показывали ровный, почти мертвый фон. Аномалия затаилась, как хищник перед прыжком. Или как исправный механизм, перешедший в режим энергосбережения.

Я же, ощущал движение магического потока примерно так же хорошо, как мы чувствуем по утрам дуновения лёгкого ветерка. Без всяких приборов. Но, похоже, кроме Удалова об этом никто не догадывался, а тот никогда не спрашивал у меня об этом напрямую. У него самого есть тайны – то же ощущение напряжённости Купола. Спроси он у меня про мои таланты, так я и отвечу вопросом на вопрос. Как я понимаю, ни ему, ни мне свои тайны раскрывать не захочется.

Вот только сейчас никаких движений‑то и не было. Абсолютный штиль, в его магическом плане.

– Сказать честно, я не представляю, как в нынешних условиях мы что‑то сможем найти. Одна надежда на традиционные методы.

– Что именно вы имеете в виду? – озадачился поручик.

– Будем активно общаться с местным населением. Для кочевников степь – как открытая книга. Иной раз полмесяца пройдёт, а степняк по оставшимся следам очень многое узнает.

– Пф‑ф‑ф, вы хотите посещать их становища? – поморщился Карлович, и на его лице отразилось все легкомысленное пренебрежение столичного интеллигента к «дикому» народу.

– Я хочу добросовестно выполнить поставленную передо мной задачу, – довольно жёстко сформулировал я свой ответ, – И мне плевать, какими средствами и методами это будет достигнуто, если они не касаются потерь личного состава. Говорю сразу – кумыс я не люблю, как и их кухню, если вы вдруг подозреваете меня в каких‑то пристрастиях к местной гастрономии. Так что удовольствия от таких визитов я не получу, а вот информацию – вполне возможно.

Карлович промолчал, но по его сжатым губам я понял, что аргумент он если и не принял, то хотя бы учел.

Мы двигались на северо‑запад, к озеру Боткуль. Степь постепенно меняла свой характер, появлялось больше холмов, редких перелесков. Потеплело. Воздух стал влажнее. На второй день пути мы наткнулись на первое кочевье. Небольшой аул, человек на пятьдесят, раскинул свои юрты у подножия невысокого кряжа.

Нас встретили настороженно, но без вражды. Старый аксакал, лицо которого было похоже на высохшую кору дерева, вышел вперед. Я, зная немного их язык, объяснил, что мы – пограничники, проверяем степь на предмет «дурных мест» и «злых духов» – так здесь называли аномалии и тварей.

Аксакал, которого звали Ербол, пригласил нас в свою юрту. Он говорил на русском почти свободно. Карлович с нескрываемым отвращением смотрел на грубый войлок, на дымящийся котел с бараниной, но молчал, следуя моему примеру. Мы сидели на кошмах, пили солоноватый чай с молоком, и я вел неторопливую беседу.

– Да, ветер в степи стал другим, – кивнул старик на мой осторожный вопрос. – Раньше он пел одну песню, теперь – другую. Тише. Будто притаился.

– А звери? Птицы?

– Ушли. Или спрятались. Даже волки обходят эти места стороной. Говорят, ближе к Горящим Горам, видели огни в небе. Не как молнии, а ровные, как свечи. И земля иногда гудит, будто под ней просыпается великан.

«Горящие Горы» – так степняки называли район, где располагалась наша аномалия. «Огни в небе» и «гул земли» – это было уже что‑то новое. Я обратил на это внимание поручика. Тот нахмурился, достал свой блокнот и начал что‑то быстро записывать, забыв о своей брезгливости.

– Спрашивай про металл, – тихо сказал он мне. – Про странный металл.

Я кивнул и, выбрав момент, описал Ерболу наш обломок – тяжелый, нецарапающийся, с ровными отверстиями.

Лицо старика стало непроницаемым. Он долго молчал, попивая чай.

– Такие вещи… не для людей, – наконец сказал он. – Их иногда находят в старых курганах. Говорят, это знаки тех, кто был здесь до нас. До людей. Трогать их – накликать беду. Выбрось свою находку, русский офицер. Она принесет тебе только смерть.

В его голосе не было угрозы, лишь холодная, вековая уверенность. Мы поблагодарили за угощение и гостеприимство, оставили в подарок пару пачек хорошего чая, брикет прессованного табака, и двинулись дальше.

– Суеверия дикарей, – отмахнулся Карлович, когда мы отъехали на безопасное расстояние. – «Знаки тех, кто был до нас». Мифология.

– А что такое глифы на той стене, как не знак? – резко парировал я. – Он не сказал, что это боги или духи. Он сказал – «те, кто был до нас». И он прав. Эта цивилизация старше человеческой. И их артефакты опасны. Он это знает инстинктивно. А мы – лишь начинаем догадываться.

Карлович замолчал, вновь уткнувшись в свои приборы, два из которых он нацепил на руку, как часы. Но теперь его скепсис был поколеблен. Слова старого кочевника, этого «дикаря», легли на ту же почву тревоги, что зрела в нас с момента этой вылазки.

Мы ехали дальше, и теперь цель нашего рейда обрела новый, зловещий смысл. Мы искали не просто следы. Мы искали подтверждение тому, что находимся на земле, которая нам не принадлежит. И что хозяева, пусть и отсутствующие, уже однажды предупредили: не трогайте наше имущество. Следующее предупреждение может стать последним.

* * *

В этот раз ночевали мы на погранзаставе. Совсем небольшой.

Обитало здесь два с половиной десятка пограничников, во главе с довольно пожилым штабс‑ротмистром. Звали его незатейливо – Иванов Иван Иванович. Вот жеж подкузьмили ему родители. Но самое смешное он нам позже раскрыл, угощая мутноватым самогоном собственного изготовления, которым он очень сильно гордился. Он ещё и своего сына Иваном назвал… Типа – традиция у них, Ивановых, такая – первого сына Иваном называть.

Я лишь руки развёл. Кто я такой, чтобы идти против традиций.

Ничего полезного для нас Иванов не рассказал, а когда узнал, что мы, не так далеко от его заставы собираемся организовать Пробой и под Купол зайти, даже руками замахал, и лишь потом начал нас отговаривать.

Угомонился лишь тогда, когда я сослался на приказ командования по этому поводу. Субординация ему была не чужда и оказалась превыше всего.

– А как у вас обстоят дела со степняками? Есть ли стойбища вблизи? – положил я на кусок хлеба ломтик сала, чтобы закусывать.

– Есть одно стойбище, но ходить к нему я вам не советую, – занюхал Иванов ломтём хлеба очередную стопочку своего самогона.

– А что так? – повторил я его приём и жестикуляцию, замахнув свою стопку мутноватого пойла.

– Гон почти всех их мужиков в степи застал, – хохотнул Иван, – Так что нынче в становище бабье царство. И до свежей крови их девки край, как охочи, а уж если узнают, что вы ещё и маги… – лишь покрутил штабс‑ротмистр давно нестриженной головой, показывая, как же он нам не позавидует.

– Какие‑то бабы русского офицера не испугают! – гордо выпятил охмелевший Карлович свою впалую грудь.

– Ну‑ну, – лишь хмыкнул Иванов в ответ на его браваду, но отчего‑то вдруг загрустил и личным опытом делиться не стал.

Странно.

– Начнём мы всё равно с Купола, – прочувствовал я, что самогон и меня догнал, – Ну, а девушки, а девушки потом, – лихо махнул я рукой, отчего меня слегка повело в сторону.

Зато пришла ясность – пить хватит, пора на боковую.

На следующее утро мы с Карловичем, страдая от жестокого похмелья, чувствовали себя последними идиотами. Голова раскалывалась, во рту словно кошки ночевали, а нам предстояло идти под Купол. Бравурного настроения прошлого вечера как не бывало.

Где же мой Опохмелятор, который сейчас нужен, как никогда!

Иванов, свежий и бодрый, проводил нас до околицы, с едва скрываемой усмешкой.

– С Богом, господа офицеры. Если что, сигнальную ракету кинете, вышлю подмогу. Или… врача.

Мы молча побрели в сторону аномалии. Солдаты, благоразумно ограничившиеся накануне чаем, смотрели на нас с немым сочувствием.

Внешний Купол встретил нас все той же зловещей тишиной. Пробой дался тяжелее обычного – магия требовала ясности ума, а у нас в головах был туман и тяжесть. Подождали немного, а когда из‑под Купола никто не появился, мы, проклиная себя, Иванова и его самогон, шагнули внутрь.

И снова – ничего.

Тот же самый, вымерший до стерильности ландшафт. Ни шелеста, ни ветерка. Только потрескавшаяся земля да обгоревшие корни деревьев, торчащие костями неведомого чудовища. Даже магический фон, который я с таким трудом ощущал сквозь похмелье, был плоским и безжизненным, как поверхность стоячей воды. Болото.

Карлович, бледный и осунувшийся, тыкал своими приборами в воздух.

– Ничего, – хрипел он. – Абсолютный ноль. Никаких следов, никаких выбросов. Как будто все здесь… выключили.

Мы прошли несколько верст, методично осматривая местность. Ни следа костров, ни обрывков ткани, ни осколков, похожих на наш обломок. Ничего, что указывало бы на присутствие других людей. Лишь однажды мы наткнулись на глубокую трещину в земле, но и она оказалась старой, ее края уже успели оплыть и осыпаться.

– Бесполезно, – мрачно констатировал я, останавливаясь и опираясь руками о колени. Голова гудела. – Здесь пусто. Как в погребе, из которого все вынесли.

– Может, поискать ближе к внутреннему Куполу? – без особой надежды предложил Карлович.

– Нет смысла. Там фон другой, структурированный. Он как раз все и маскирует. Если кто и был, следы давно уже стерты этой… системой.

Мы простояли еще с полчаса, чувствуя себя абсолютно подавленными. Весь этот путь, все приготовления – и вот он, результат. Пустота. Осознание полной бесполезности этой вылазки било по самолюбию больнее, чем любая Тварь.

– Ладно, – вздохнул я, выпрямляясь. – Констатируем факт. На данном участке следов постороннего проникновения не обнаружено. Аномалия стабильна и… неактивна. Возвращаемся.

Обратный путь к заставе Иванова показался втрое длиннее. Мы шли, уткнувшись взглядом в землю, и молчали. Бравурные планы насчет «бабьего царства» испарились без следа. Единственным желанием было добраться до кровати и умереть там на несколько часов.