Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 97 (всего у книги 105 страниц)

– На полчаса. Мужчины непостоянны и забывчивы. Это мы, женщины, помним даже то, что следует забыть.

– Ну как же ты догадалась, что он заявится к тебе невидимкой? Нет, ты гений, Танька!

– Не надо быть гением. Слушай! Ксения Удалова разгуливает по Гусляру без головы – это раз. Гаврилов еще вчера мне проговорился, что ихний президент, то есть президент самозваной Академии, Минц, уже выделил невидимый концентрат, а наши городские бандиты носятся по городу на джипах и перестреливаются, чтобы заполучить это средство. Это два. Три: даже из Америки приехали шпионы. И четыре: тут звонит Гаврилов и начинает крутить хвостом по телефону. Это при его-то подозрительности, при его ревности! Значит, умной женщине ничего не стоит догадаться, что Гаврилов получит эту невидимость и намерен меня, его любимую, с помощью невидимости проверить на вшивость.

– И ты угадала!

– Не угадала, а вычислила. Это две большие разницы.

– И что?

– А то! Теперь он, страдалец, полюбит меня втрое больше. По крайней мере, сейчас он готов кефир из моих туфлей лакать.

Женщины рассмеялись, и Татьяна поспешила наверх, к жениху.

⠀⠀

12

Можно рассказать еще несколько историй из жизни местных невидимок. Некоторые истории забавны, другие скучны, но они ничего не изменили в жизни гуслярцев. Тем более что невидимость вышла кратковременной – час, не более. Негаданное счастье? Поэтому и поспешные решения вышли непродуманными. В общем, оказалось, что и не нужно было становиться невидимкой: пользы немного.

Помимо случаев, о которых поведано выше, некоторые гуслярские академики вели себя еще банальнее. А почему? Их подвела фантазия.

Супруги Синявские, сразу, не сговариваясь, отправились выслеживать собственную дочку, ушедшую на свидание. Выследили. И стали видимыми как раз в тот момент, когда оказались всего в двух шагах от дочки, жарко целовавшейся с неким Николаем. Представляете состояние дочки-подростка: справа возмущенный папа, а слева возмущенная мама! И вопят они так, будто она, дочка, украла у Николая что-то драгоценное или сама ему нечто драгоценное отдала. Но ведь она ничего не украла и отдавать тоже ничего не собиралась!..

Далее. Погосян-младший увидел американского шпиона и сразу предложил себя для опытов. За наличные. Шпион повел его, держа за невидимый локоть, к оперативному вертолету, и возле него капрал Скудетски стал отсчитывать Погосяну фальшивые доллары, которые изготавливаются специально для африканских операций – в местах, где дикари различают цвета, но не знают цифр… На тридцатой пачке двадцатидоллоровых купюр к Погосяну вернулся видимый облик, и американские шпионы тут же с криками стали отнимать у него доллары. Но наконец-то набежали бандиты из бригады Костолома, доллары забрали себе, шпионам накостыляли, а вертолет конфисковали. Тяжба ЦРУ с Костоломом – особая история.

Тем временем Ксения Удлалова тоже пришла в себя.

Известно, что женщины быстро забывают неприятности, если у них есть другие заботы. Вот Ксения и собралась на пасеку к Трофимычу, пока он лучший мед не распродал местным богачам.

Удалов ее одну ни за что бы не отпустил, но его сморил сон: уж очень он переволновался за последние часы.

Ксения не стала беспокоить мужа. Она вышла на окраину слободы, туда, где совхозный сад и кооперативные пасеки. По осени тут все пустовало. Но Трофимыч оставался на пасеке до первых морозов, потому что ценил свежий воздух…

Когда с трехлитровой банкой в сумке она вышла от Трофимыча, уже стало темнеть. И только закрылась калитка, сзади послышались мягкие шаги и сопение.

Ксения обернулась и увидела: за ней спокойно идет большой бурый медведь. Мед!

Ксения кинулась бежать. Медведь побежал за ней. Он рычал и был явно недоволен.

Ксении кинуть бы этот чертов мед, но она не догадалась. А когда медведь ее настиг – взмыла к низким лиловым облакам. То есть освоила спонтанную левитацию.

Потом она опустилась во дворе своего дома, где из окна второго этажа на нее глядел пораженный муж, а из окна первого этажа – профессор Минц.

– Ах! – воскликнул Удалов.

– Ничего особенного! – сказал Минц, глядя, как Ксения неловко опустилась на землю, стараясь не разбить банку с медом. – Лишь только в твоей жене пробудились атавистические способности – например, обретать невидимость при встрече со смертельной опасностью, ее организм стал и дальше вспоминать, какими же еще способностями обладали его далекие предки. Если первое – невидимость, то второе – левитация.

– Это пройдет? – спросил Корнелий Иванович.

– И довольно быстро. Но мы с тобой не знаем, какие еще способности запрятаны в этой скромной оболочке.

Так сказал Минц. А Ксения покуда пребывала в трансе. Вместо того чтобы войти в дверь, она медленно взлетела ко второму этажу и решительным жестом отодвинула от открытого окна своего супруга. Потом ступила на подоконник.

И двор опустел…

⠀⠀

⠀⠀
Послесловие редактора

Наш Кир, наш Игорь

У «Химии и жизни» всегда было много друзей, людей добрых и талантливых, и это, конечно, большая удача для журнала, да что там удача – счастье. А если с другом «Химии и жизни» еще и живешь в одном доме, тем более в одном подъезде, то это, согласитесь, счастье вдвойне. Вот так повезло редактору «Химии и жизни».

Они, Кир Булычев (Игорь Можейко) и редактор, не были близкими друзьями, скорее теплыми приятелями, и по-доброму соседствовали. Дарили друг другу вышедшие книги, а еще Кир Булычев, когда дети редактора входили в прыщавый возраст, специально для них делал дарственные надписи, чем особо умилял отца детей, а не их самих, ибо в юном возрасте до конца не понимаешь, кто бытует несколькими этажами выше (в прямом и переносном смысле).

Признаемся: памятуя о любви Булычева к «Химии и жизни», редактор позволял себя иногда (право слово – иногда) это чувство эксплуатировать, сугубо по-соседки, скажем, столкнувшись с ним во дворе или в лифте. «Игорь, не худо бы что-то дать для «Химии и жизни». Он давал, хотя и изредка, поскольку действительно был очень занят и литературой, и научной работой в своем институте. Так вышло и с этой повестью, с «Ксенией без головы».

Дело было весной, и Игорь, в ответ на традиционную просьбу редактора, сказал, сначала помолчав и закатив к хмурым небесам голубые глаза: «Ладно, есть у меня одна задумка, позвони мне через месяц, думаю – напишу…» И уже летом появилась у нас в редакции рукопись этой повести. Оказалось, его последней.

Он был совершенно современным человеком, притом всегда оставаясь, как он сам определил свою суть, семидесятником. С компьютерами не знался, по старинке привычно долбая на пишущей машинке с западающими буквами, а затем тщательно забеливая опечатки «мазилкой». В таком виде он и вручил редактору свою «Ксению». И на вопрос, есть ли файл этой повести, округлил глаза, хохотнув озорно: «Что есть файл, сударь? Ты за кого меня держишь?»

Вот такая маленькая история. История о «Ксении без головы» – грустной повести, кстати.

А закончить этот сюжет редактор хочет словами Кира Булычева, а точнее – Игоря Можейко, поскольку тут он говорит именно от себя (из «Записок семидесятника»):

«Мне примерно лет тридцать шесть.

Утром я знаю о том, что встречусь с зеркалом, и лицо готовится к этой встрече. Получается вполне приличный пожилой джентльмен.

Но не дай бог случайно пройти мимо зеркала и увидеть в нем малознакомого толстого старика.

Проходит секунда неприятного узнавания.

Я не люблю эту морщинистую оболочку, в которую меня заткнуло время.

Если этот мир придуман для меня и вне меня не существует, ибо, как мы убедились, слишком фантастичен, чтобы существовать, значит, я просто обязан досмотреть до конца представление, данное в мою честь».

Он печатался во многих изданиях, десятки журналов считали для себя большой удачей опубликовать новый рассказ Кира Булычева. Но мы считали его своим автором, пусть и эксклюзивных, как сейчас говорят, прав на него у нас никогда не было. Он был все равно наш.

Он появлялся в знаменитом в шестидесятые – восьмидесятые годы прошедшего столетия подвале «ХиЖ», что напротив универмага «Москва», и в подвале сразу становилось светлее. И в прямом светотехническом смысле тоже. Потому что он был велик, рыжебород и отчаянно синеглаз. И еще светился добротой, доброжелательностью, юмором, талантом, удивительной способностью быть ровней всякому хорошему человеку, с кем сводила его жизнь, – будь то академик, машинистка, главный или что ни на есть младший редактор.

Кто не видел Булычева в те годы, а запомнил седовласым и мудрым, может представить его, поглядев мультфильм о космических странствиях счастливо придуманной им девочки Алисы, ну там, где птица Говорун. Отец девочки прямо срисован с живого Кира Булычева, или, в миру, Игоря Можейко. Такой же большой, такой же рыжий, такой же синеглазый. Только настоящий, не мультяшный, он был во сто крат остроумней и обаятельней. Да что там во сто крат – не встречался нам больше человек такого остроумия и обаяния. Ни тогда, ни сегодня.

Он приходил в подвал и приносил с собой легкость и шутку. «Я пришел к тебе с приветом рассказать, что Солнце село, а Луна и все планеты взяты по тому же делу». Это его строчки. А сколько подобного осталось незаписанным, забытым.

Собранные вместе его рассказы и повести, которые впервые увидели свет в «ХиЖ», составят увесистый том. Это и трагически мудрое «Похищение чародея», и сверкающие остроумием байки из жизни российского города «Великий Гусляр». Нет сомнений – он был наш автор. И был он нашим еще потому, что без колебаний принимал любые приглашения поехать с редакцией на устные выпуски «ХиЖ» хоть к черту на рога. И ехал с нами, и грел кипятильником воду для чая в гостиничном номере, и был первым в командировочных застольях с их немудреной выпивкой и закуской, и собирал сотни людей в Домах ученых и клубах больших городов и райцентров, вроде его Гусляра. А мы порой обольщались, что это пришли послушать нас.

Когда прощались с Игорем, кто-то из выступавших у гроба заметил: он был фантастом потому, что не принимал действительности и уходил от нее в прошлое или будущее. Да, ему были отвратительны и советское лицемерие, и все пакости нынешних дней. Но от действительности он не бежал, а страстно, радостно и бескорыстно жил в ней, поражая друзей своей сумасшедшей скорописью. Никто не видел его за машинкой, а ведь из видавшей виды «Эрики» вышли тысячи страниц озорной фантастики Кира Булычева и научных трудов доктора исторических наук Игоря Всеволодовича Можейко.

Спасибо ему за это. И вечная память.

⠀⠀

⠀⠀
№ 11 ⠀⠀
Андрей Николаев, Сергей Чекмаев

Реликт

1

Полосатый зверь подыхал. Брюхо его было распорото от грудины до низа живота. Исходящие паром внутренности… Неподалеку стая таких же остромордых и полосатых рвала на куски гигантскую птицу. Та еще пыталась отбиваться, достать хищников огромным изогнутым клювом, но уже в агонии.

– По-моему, этот подойдет.

– Мелковат.

– Он и должен выглядеть игрушкой – вызывать умиление, а не инфаркт!.. Но какие повадки, а? Охрана – это та же охота, только со знаком плюс. Все должно быть на уровне инстинкта, подсознательно. Через миллионы лет ему равных не будет. В некотором смысле эволюция – это вырождение, и какой-нибудь мастино или ротвейлер для него просто боксерская груша! Заменим…

– Эволюция не может быть вырождением по определению.

– …Заменим когти, зубы, поставим на крайний случай плазменный заряд.

– Да он ходить не сможет!

– Усилим скелет, мышцы, потренируется полгода, побегает… Нет, я уверен: это то, что надо.

– Какой-то он неуклюжий.

– Неуклюжий? Да он лидер! Он же первым бросился на эту жирафу в перьях!

– Ну, как знаешь. А если не согласится?

– Выбора у него нет. Иначе свои же и сожрут, как только доедят птицу. Всё, начинаем, а то поздно будет.

Возле бьющегося в конвульсиях полосатого тела возникли два человека – внезапно, в полупрозрачном столбе света.

Несколько зверюг, опоздавших к пиршеству, направились к своему неудачливому собрату, но, тут же ткнувшись острыми мордами в невидимую преграду, остановились в недоумении.

Глаза зверя, уже подернутые предсмертной пеленой, прояснились. Он увидел свое распоротое брюхо. Потом взглянул на приближающихся к нему сородичей и попытался завыть. Но сил уже не было.

– Фу, какая вонь!

– Да, ему досталось. Кишки наружу, но это не проблема… Так, ты с его мозгом поработал? Тогда отойди в сторону, теоретик!

Человек присел на корточки, приподнял мокрую от слюны и пены морду зверя и посмотрел в его тоскливые, слезящиеся глаза:

– Ну, здравствуй, приятель, здравствуй. Вот этот теоретик считает, что ты неуклюжий неудачник, а я совсем иного мнения…

⠀⠀

2

Сегодня меня опять ловили…

Сижу себе в песочнице, ребятню развлекаю. И вдруг слышу: едут. Эту противную машину я уже давно знаю… Ну, точно – заруливает. Давай-давай!

Я решил не прятаться – хватит. С начала весны тут живу, а эти, которые в машине, все норовят меня изловить. Один из них, мордатый с петлей, в прошлый раз все приговаривал:

– Ничего! Мы тебя, буль проклятый, еще поймаем, зуб даю!

«Буль» – это он так меня зовет. Я и вправду на бультерьера похож. Морда клином, а сам побольше да помохнатей, серый в темную полоску.

Мамаши детей похватали – и подальше. Я тоже из песочницы вышел (там города всякие построены, пирамиды – зачем разрушать?). Отошел в сторонку, сел на хвост, жду. Хвост у меня толстый, удобный.

Долго они за мной по двору бегали. Сначала пытались лаской, уговорами. Потом, когда сетка запуталась окончательно, стали всякие слова выкрикивать. Бабки у подъезда уж на что привычные, и те покраснели.

– Зараза! – гневно заключил мордатый, окончательно упарившись, – Все, поехали!

И поехали, то есть уехали. Правда, Жучку приблудную прихватили, не успел я помешать. Хорошо дети не видели, уж очень ласковая была Жучка. Она не за колбасой к ним, которые из машины, пошла – за лаской. Ее кто погладил, тот и друг. Ведь и у людей тоже так бывает.

Тут и Наташка моя из подъезда выскочила. Я сразу к ней, понятное дело. Баба Катя кричит:

– Сегодня опять Амура твоего поймать хотели.

Наташка в слезы:

– А вы б им сказали, баб Кать, что собака не бродячая. – Присела и гладит меня – Амурчик!

– Эх, девонька, кто ж старуху послушает? У них – план, а собака без ошейника. Но я, правда, им кой-чего сказала.

– Я представляю, – смеется Наташка. – Амур, пойдешь со мной в магазин?

Конечно, пойду. Куда ты, туда и я. Один раз две остановки бежал. Ей в книжный надо было, через три квартала, вот и бежал. Кто меня в автобус пустит?

– Наташ, а ты мать уговорила бы: возьмите собачку-то. Небольшая, но смотри, какая серьезная. Как он того кобеля погнал! Боец!

Действительно, с неделю назад забежал в наш двор одичавший доберман. Кидаться на всех начал, ну я его и придавил малость. Мигом все понял.

– Да все никак! – пригорюнилась Наташка. – Ты, говорит мама, поиграешься, и все, а мне за ним ходить… А он, баб Кать, меня и в школу провожает, и из школы ждет!..

У магазина я присел в сторонке, чтоб собаки не косились. Они хоть и чувствуют, что родня, но уж больно дальняя. Это точно. Там, откуда меня взяли, собак не было. И все-таки другие тамошние зверюги на мою сегодняшнюю роль еще меньше подходили. Ведь двухметрового волкодава мама Таня в дом ни за что не пустит. Ну а человека к девчонке не приставишь – заметно слишком.

Наташка вышла из магазина, сумку тащит. Я подошел, зубами за ручки хвать – давай, мол!

– Куда тебе, Амурчик, она ж большая!

А ты дай, и все!

– Ну, держи.

Я в холке и вправду невысок, не выше бульдога. Сумку за ручки взял, на спину забросил и потрусил домой; самое главное – ручки от усердия не перекусить.

К подъезду подходим, а там как раз мама Таня с работы идет. Удачно! Сейчас и проведем атаку по всем правилам.

Баба Катя тоже на нашей стороне:

– Ты смотри, Танюш, золотая зверюга! Сумки на спине носит, скоро у меня папироски стрелять начнет. Взяла бы его к себе – не место ему на улице. Ученый пес!

Я сумку поставил, а сам головой в руку мамы Тани уткнулся: посмотри, какой я!

– У-у, зверище! – И по холке меня треплет. – А кормить тебя чем, а? Вон какой толстый.

Это я-то толстый? Просто конституция такая. Да и ем все, чего ни дай. А не хватит – и что ж: крысы пока не перевелись.

– Мам, ну давай возьмем! – Наташка чуть не плачет. – Пожа-а-а-луйста! Я все делать буду: и убирать, и гулять, и мыть, и прививки.

А я все носом в руки тычусь. Кто тут устоит?

– Ладно, бери своего Амурчика, но смотри у меня!

Что тут началось! Визг, писк, чмоканье. Суровая баба Катя и та разулыбалась. А мы домой пошли. Пятый этаж без лифта, хрущоба двухкомнатная, но все ж не под лавкой во дворе!

И стали меня мыть в четыре руки детским шампунем, сушить полотенцем и феном, кормить гречневой кашей и играть со мной в мяч. Кого не любили, тот не поймет. Для меня охранять эту девчонку – удовольствие! А спать я лег в прихожей. Хотели у двери положить, но тут уж я не уступил: коврик перенес, куда хотел. Отсюда у меня и дверь, и балкон под контролем.

Наутро мы поехали покупать ошейник, поводок и намордник. Наташка просила самый красивый, но на мою морду не всякий налезет. Что подошло, то и купили. А на ошейнике тут же сделали бляшку с гравировкой: «АМУР».

Через неделю случился у Наташки праздник, день рождения. Заявился народ, и меня, чтоб никого не пугал, на кухне закрыли. Я было попытался в щель проскользнуть, но мама Таня строго сказала:

– Сиди тут!

Вечером, когда все разошлись, Наташка меня выпустила и вдруг говорит:

– Мам, а Алик знает, каку нашего Амурчика порода называется!

Про Алика я уже наслышан: это Наташкин одноклассник, и, судя по ее рассказам, хвастун и всезнайка.

– И как?

– Томарктус. Алик говорит: было такое реликтовое млекопитающее, предок современных киноидных!

Мама Таня рассмеялась:

– Откуда твой Алик слова-то такие знает?

– Киноидные, мам, – это собакообразные, – насупилась Наташка. – Кинос – собака по-древнегречески.

Я сидел у стола и провожал жалобным взглядом каждый кусок вкусной еды, проходящий мимо моей морды, и притом старательно изображал, что разговор не про меня. Разве я реликт? Простая дворняжка.

Вдруг мама Таня сказала:

– А он ведь действительно необычный, а, Наташ? Ты посмотри, ему ведь не хочется есть. Он как будто изображает голод.

Привет! Что делать: я привстал и заскулил. Наташка засмеялась.

– Он просто кушать хочет. На, Амурчик!

Я осторожно слизнул с ладони кусок котлеты и, жадно чавкая, проглотил.

– Хорошая собака! Реликт ты наш полосатый!

Фу-у, пронесло.

⠀⠀

3

Наташка взялась водить меня на собачью площадку. По мне, там тесно и шумно, но с хозяйкой разве поспоришь! Пришлось изображать неумеху. Вначале все шло, как задумано: бревно узкое и скользкое, лестница слишком крутая, а в трубу я вообще не полезу – страшно. Но постепенно, к великой Наташкиной гордости, упорные тренировки пошли мне на пользу.

Пузатый дядька в джинсах с подтяжками приводил на площадку бельгийскую овчарку. Для себя он нес упаковку баночного пива, а для псины – мешочек костей из магазина «Собачий пир», Красивый пес, черный как смоль, звеня медалями, устраивал показательные выступления. И тут уж мешать не моги! Наташка обычно отводила меня в сторонку:

– Вот, смотри и учись.

Я сидел и смотрел, как элегантно Экселенц (какое скромное, со вкусом подобранное имя!) берет барьеры и бегает по бревну. Бревно я давно освоил, а если вдруг перепрыгну забор, который Наташке по макушку, то народ сильно заинтересуется скромной полосатой дворняжкой.

В другой раз я не спеша шел по бревну, как сзади вдруг требовательно гавкнули. Черный Экселенц картинно взбегал на бревно и требовал уступить ему дорогу. Ага, уступил, сейчас!

Наташка подбежала к пузатому хозяину:

– Ой, отзовите, пожалуйста, вашу собачку. Сейчас мы быстренько пройдем и не будем вам мешать.

Тот спокойно отхлебнул «Хейнекена»:

– Ты лучше своего кабыздоха убери, а то как бы чего не вышло. Экс, вперед!

– Ну что же вы делаете! – в отчаянии закричала Наташка и бросилась обратно к бревну. – Амур, ко мне!

Экс догнал меня в три прыжка. Развернувшись, я негромко зарычал. У бельгийца от неожиданности разъехались лапы, он шмякнулся грудью о бревно – только зубы клацнули – и позорно свалился на землю. Все замерли. И Наташка, и пузатый дядька, и прочие собаководы, с почтением наблюдавшие за тренировкой Экселенца.

– Ну, сейчас что-то будет, – сказала рыжая тетка, беря на поводок эрделя.

Экс бросился на меня прямо с земли, я шагнул в сторону, и он, не удержавшись на бревне, пролетел вперед несколько метров.

– Взять его, Экс! Фас!

– Ой, не надо, дяденька!..

Бельгиец уже разворачивался для атаки. Я знал, что будет дальше. Эх, потомки, у вас здесь кто больше, тот и молодец! Эволюция.

Экс летел на меня, большой, черный, взбесившийся. Тоненько вскрикнула Наташка. Было инстинктивное желание уступить дорогу и сбоку рвануть клыками шею. Я подавил это желание, но с трудом. И прыгнул с места, когда Экс был уже в паре метров. Мы сшиблись в воздухе, я ударил плечом и грудью. Под звон медалей бельгиец закувыркался по траве. Не давая опомниться, я ударил его еще раз, потом еще. Я катил его, как мяч, катил в сторону пузатого хозяина. Тот выронил пиво, мешок с костями, взмахнул цепью и бросился спасать своего чемпиона.

Тогда я оставил Экса и, припав к земле, пошел на его хозяина. Собаки так не нападают. Видно, я здорово разозлился, если подсознание взяло верх. Цепь, свистнув, пролетела над моей головой. Я метнулся вперед и перекусил ее прямо возле пальцев пузатого. Дядька от неожиданности попятился, споткнулся и рухнул прямо на свою упаковку с пивом.

– Амур, нельзя! Фу! Ты что, Амур?!

Я поджал хвост и на полусогнутых пошел к Наташке. Больше не буду, Наташ, не ругай меня!

– Пойдем-ка домой, реликт.

Дворняжка я, никакой не реликт, ну, посмотри же!

– Пойдем, пойдем.

Она взяла меня на поводок и потащила с площадки…

И потом, уже дома, вечером:

– Мам, я сама видела! Вот такую цепь перекусил! – Наташка показала на пальцах, какой толщины была цепь.

Не слушай ее, мама Таня! Такой цепью слона удавить можно, а та была тоненькая и ржавая.

– Ты не придумываешь?

– Да нет, точно. Все так и обалдели!

Мама Таня покачала головой:

– Да-а… Может, все-таки Алик прав, а?

Они сидели на кухне. Наташка, нахмурясь, разглядывала меня, будто в первый раз увидела. Я распластался на полу, положив голову на лапы, и пытался выглядеть несчастным и обиженным.

– Ну-ка, Амур, чем ты там цепь перекусил? – Мама Таня присела рядом со мной и пальцами приподняла мне губу. – Зубы как зубы. Белые, красивые. Вполне собачьи зубы.

Правильно, ничего необычного.

– Ладно, Наташ, Зато защитник какой у тебя! Только держи его на поводке, раз он такой буйный.

⠀⠀

4

Ночью была гроза. Не люблю грозу. Видимо, где-то в подсознании остался островок первобытного страха. То есть я ее уже не боюсь, но опасаюсь.

Все уже спали. Я побродил по комнатам, попил водички, выглянул на балкон. Дождь полупрозрачной завесой отгородил нашу квартирку от остального мира. И тут неприятный зуд возник где-то в затылке. Я насторожился. Зуд перешел в прерывистый гул, будто удары далекого колокола слились в один долгий звук.

Пришло мое время. Наташку, конечно, будить не стоит, а то она еще со мной пойдет. Мама Таня? Она спала, свесив руку из-под одеяла. Я лизнул ее пальцы. Безрезультатно. Осторожно ухватил зубами одеяло и потянул. Заворочалась!

– Наташ… Амур, ты что?

Я совсем стянул с нее одеяло и оттащил его на середину комнаты.

– Ты что, сдурел, что ли?

Я жалобно заскулил и оглянулся на дверь.

– Ну что еще? Газ не выключили?

Она прошлепала босыми ногами на кухню, проверила плиту, потом заглянула в ванную.

– Не поняла! Чего тебе надо?

Я подбежал к входной двери и опять заскулил.

– Да? А еще чего изволите? Три часа ночи, а ему приспичило! Ты видел, что на улице делается? Потерпишь!

Я заскулил еще жалобней.

– Тихо ты, Наташку разбудишь!.. Ладно. Сделаешь свои дела, придешь – дверь будет открыта. Понял? И чтобы это в последний раз!

У подъезда, под козырьком, на старом венском стуле сидела баба Катя и смолила папироску.

– Ну что, Амур, не спится? И я в грозу спать не могу. Все войну вспоминаю. Вот такая же погодка была, когда мы в сорок четвертом…

Да знаю я, баб Кать, ты мне уж столько раз про то рассказывала. Однако извини, дела!

– Ну беги, погуляй.

Гроза стихала: молний уже не было, ворчал, уходя, гром, и только дождь хлестал с прежней силой. Фонари вдоль дома едва тлели тусклыми огоньками в кронах мокрых деревьев.

Меня ждали за углом дома, там, где освещения не было вовсе. Я почуял его раньше, чем увидел, и был разочарован, Собака. Ротвейлер стоял, широко расставив мощные лапы. Он не был расположен к переговорам, но все-таки я решил его урезонить:

– Ты не получишь то, за чем пришел. Уходи.

– Меня выбрали, и это хороший выбор. Я знаю, ты не уйдешь с дороги. И не нужно. Ты умрешь первым. – И он слегка присел, изготовясь к нападению.

Интересно, как выглядел наш диалог со стороны? Стоят две собаки, смотрят друг на друга. Ни лая, ни рычания. Игра в гляделки, да и только!.. Я понимал, что он говорит, но его мысли были тяжелыми и ворочались с трудом, как камни в горной речке. Видно, те, которые его выбрали, не стали кропотливо готовить посланца, то есть тренировать, натаскивать. Просто взяли наиболее подходящее для убийства существо и наделили минимальным сознанием. Это ясно. А вот чем его оснастили, сейчас увидим.

Я не чувствовал неуверенности. Там, где я готовился к этой схватке, звери были куда серьезнее.

Заскрежетал металл по асфальту: это ротвейлер, готовясь к броску, выпустил лезвия из когтей. Слишком рано: прыгать будет неудобно! И точно. Он тяжело поднял в прыжке свое тело. Вечный недостаток домашних собак – лишний вес.

Теперь я. Я прыгнул навстречу, но чуть вбок, по ходу переворачиваясь на спину и выпуская когти. Отбил ротвейлеру левую лапу. Посыпались искры (что за железо ему поставили, если крошки летят?). Повернуть голову он не успел, и я рванул снизу – стальными когтями его беззащитную глотку. Противник замер на растопыренных лапах, затем, неловко переступив, завалился на меня.

Он пытался что-то сказать, но мысли, и прежде тяжелые, теперь стали совсем непонятными. Чужое сознание оставило его. Я уловил лишь отчаяние и ужас перед неизбежным.

Я лежал в луже чужой крови, и не было сил подняться. Видит Бог, я этого не хотел. Но он пришел убить Наташку. Не по своей воле, но пришел. Я припомню этого бедолагу, если встречусь с теми, кто прислал его…

Я добрел до водосточной трубы и лег в промоину, чтобы напиться и заодно смыть кровь.

– Ты молодец, приятель. Сделал все, как надо. Теперь пойдем с нами.

А, это те двое! Те, которые когда-то подарили мне новую жизнь! Но не за просто так, а чтобы отправить сюда, за миллионы лет и тысячи километров от моего мира. Чтобы защищать ребенка… Да, они и в прошлый раз появились неожиданно, но тогда я валялся с распоротым брюхом, а сейчас, вполне здоровый, должен был почувствовать их раньше. Избаловался. Привык сладко есть и мягко спать.

– А как же Наташка? Ведь вы говорили, что на одной попытке они не остановятся?

– Это уже не важно, – ответил один из них. – Ребенок должен был погибнуть еще полгода назад. Мы не дали этому случиться, но понимаешь… теперь наш мир меняется, катастрофически меняется. Мы хотели поставить эксперимент и – ошиблись. Да-да, мы тоже ошибаемся, как и современные люди, хотя и отличаемся от них, как ты от собак. Смерть одного человека этот мир не изменит. Несопоставимые величины! Социум просто не заметит потери. Но если в ближайшее время девочка не исчезнет, то последствия для будущего лично я предсказать не берусь.

– Ах, социум не заметит! А мать заметит? А старуха соседка? А те, кто ее, Наташку, любит и знает? А я? Кстати, ведь меня должны были сожрать еще в миоцене, но я жив, и мир в порядке. Так?

Второй из этих двоих присел на корточки и, склонив голову набок, принялся разглядывать меня с явным интересом:

– Ну прямо доисторическая преданность! Ты и в самом деле реликт… Пойдем с нами, приятель, пойдем, советую. У нас даже собаки живут долго, почти вечно. Оставь все, как тут есть, и…

Резко поднявшись на лапы, я так отряхнулся, что брызги воды прошлись по его лицу. Человек выпрямился. Отер лицо тыльной стороной ладони.

– Ты здорово изменился, приятель, – заговорил он сухо. – Не забыл, кто ты, зачем ты и кому обязан практически всем, что имеешь? А?.. У тебя есть выбор. Ты можешь вернуться в свое время, а можешь пойти с нами. Здесь ты уже не останешься. Или останешься лежать рядом вон с той собакой.

– А Наташка?

– Нам приказано убрать тебя отсюда. Скажу больше: мы не можем забрать тебя силой, но в твоих интересах согласиться. Теперь ребенок – не наша забота. И не твоя.

Я слегка присел на хвост, стараясь держать обоих в поле зрения:

– Я остаюсь. Кто из вас рискнет своей вечной жизнью? Ну? Ничего страшного – ведь социум не заметит!

Они переглянулись. Затем тот, кто только что говорил со мной, взял второго за ворот и притянул к себе:

– Ну что, теоретик? Что теперь?

– Откуда я знаю? И вообще, ты привлек это существо.

– Я? Правильно, ты же у нас, как всегда, в стороне! – Он с сожалением глянул на меня: – Ладно, приятель, делай, как знаешь. Тебе все равно ее не спасти.

Тот, который «теоретик», наклонился ко мне:

– Помнишь свою последнюю охоту? A-а, помнишь! Вот на ней и подохнешь!

И они растворились в струях дождя…

Баба Катя все еще курила у подъезда. Я подошел, уселся рядом. Посижу, обсохну.

– Амур, купался? Ишь как вымок! А там рычал кто-то, ох как рычал! Я подумала: не ты ли с кем сцепился?

Нет, баб Кать, я же смирный, послушный.

– Ну, давай посидим, поговорим. Ты хоть знаешь, почему Наташка тебя назвала Амуром? Нет? Так это я подсказала. Смотри, говорю, какой зверь полосатый. Ну, прямо тигр амурский, да и только! Вот так-то.

Спасибо, баб Кать, мне нравится.

⠀⠀

5

Два дня во дворе только и говорили об убитой собаке. Сошлись на том, что какие-то отморозки зарезали ни в чем не повинное существо. Эх, жаль когти его никто не рассмотрел внимательно. Однако баба Катя имела свое мнение, даже не мнение, а так, подозрение, но высказала его лишь мне:

– Ты ведь, Амур, гулял в ту ночь. А, чего молчишь? Ничего не видел?

Нет, баб Кать, ничего.

– Ох, не простой ты пес, ей-Богу!.. Ладно, не скажу никому, но ты уж за Наташкой пригляди, а то видишь, что делается. Сплошной разбой!

Конечно, пригляжу. Недолго осталось. Те двое говорили, что в ближайшее время Наташку должны… А если нет, то всё обойдется. Я постараюсь, чтобы обошлось.

И вот, уже через несколько дней…